Читать книгу Лёд Асахикавы (Палада 55) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Лёд Асахикавы
Лёд Асахикавы
Оценить:

3

Полная версия:

Лёд Асахикавы

Молодой человек увидел нас первым. Открыл рот — хотел что-то сказать, встать, представиться. Рука дёрнулась к внутреннему карману — удостоверение? — но замерла на полпути. Он посмотрел на Уильяма. Потом на меня. Потом на Уильяма. И передумал. Закрыл рот. Опустил глаза. Допил коктейль.

Маленькая обернулась.

Кати. Малышка Кати. Я двенадцать лет смотрел на неё в зеркало заднего вида — в школу, из школы, к бабушке, к психологу, обратно домой. Я видел её сонной, злой, заплаканной, тихой, отчуждённой, холодной. Я видел её с подружкой Луной, которая раскладывала карты Таро на заднем сиденье. Я видел её после ссор с отцом, после визитов к бабушке, после приступов — тёмная, пустая, с глазами, в которых ничего не горит.

Но такой я её не видел никогда.

Девочка смотрела на отца — и тряслась. Не от холода, не от страха. От чего-то, чему у меня нет названия. Губы тряслись, пальцы дрожали на краю стола, цепляясь за скатерть так, что та поползла. Глаза — мокрые, красные, огромные — метнулись от Уильяма ко мне и обратно. Она меня узнала. Я видел, как что-то в ней дрогнуло — не радость, не облегчение. Узнавание. Как узнают знакомый ориентир, когда долго блуждал в тумане.

— Бернард… — выдавила она. Тихо, с трудом, как будто имя застряло у неё в горле вместе с чем-то ещё. — Бернард, я… я не помню…

Она не договорила. Прижала ладони к лицу. Из-под пальцев — всхлип, тонкий, надломленный, как струна, которую дёргают слишком сильно.

Уильям не посмотрел на неё. Не кивнул мне. Не шагнул к столику.

— Катерина. Машина.

Два слова. Как скальпель.

Молодой человек — Симидзу, инквизитор, как потом выяснилось — встал. Отодвинул стул. Хотел что-то сказать. Уильям повернул к нему голову — медленно, на три градуса, не больше. Этого хватило.

Симидзу замолчал.

Она встала. Точнее — попыталась встать. Колени подогнулись, она ухватилась за край стола. Тарелка с остатками какигори скользнула, звякнула. Хозяин за стойкой отвёл глаза. Школьницы у окна уткнулись в телефоны.

Я подошёл, снял пиджак — свой, дешёвый, из плотного хлопка, не то что уильямовский — и накинул ей на плечи. Она вцепилась в него, как в спасательный круг. Руки — ледяные, мокрые, с обломанными ногтями. Дрожала так, что пиджак ходил ходуном.

На выходе из кафе она обернулась. Посмотрела на Симидзу — долго, странно, будто хотела что-то сказать. Но Уильям положил ей руку на спину — между лопаток, точно, уверенно — и направил к двери. Рука не мягкая и не жёсткая. Руководящая. Рука, которая ведёт, а не поддерживает.

Я открыл заднюю дверь. Она скользнула внутрь — босые ноги, грязные колени, рваная блузка, мой пиджак поверх всего этого — и тут же уткнулась лбом в колени. Свернулась клубком, как в детстве, когда бабушка её ругала за испачканное платье.

Уильям сел впереди. Не рядом с ней — впереди, на пассажирское. Он всегда садился впереди. Говорил, что так лучше видно дорогу. Но я знал причину: сзади он не мог смотреть ей в глаза. А спереди — мог через зеркало. И смотрел. Каждый раз.

Двигатель включился беззвучно — ни рёва, ни вибрации, лишь едва заметный гул, который ощущался скорее спиной, чем ушами. Длинный чёрный кузов поплыл по Токива-дори, мягко, как лодка по тихой воде. Машина едет — и ты не чувствуешь дороги. Подвеска глотает каждую трещину, каждый стык, каждый камень, прежде чем ты успеваешь их заметить. В салоне пахло кожей — выделанной особым способом, не той блестящей пластиковой кожей, что вшивают в дешёвые салоны, а матовой, ворсистой, живой, которая с годами становится только мягче. Цвет — графит, почти чёрный, но не чёрный: в свете дневных окон он отливал глубокой пепельной синевой. Передняя панель — один плавный изгиб от двери до двери, без единого стыка, без единого шва, будто вырезанная из цельного куска дерева. Алюминиевые вставки — не хром, не серебро, а именно алюминий: матовый, прохладный на ощупь, с едва заметной текстурой шлифовки. Под ногами — коврики из плотной шерсти, тёмные, глушащие звук шагов. Окна — тонированные, но не зеркально-чёрные, а с лёгким сероватым отливом, который не скрывает мир, а делает его тише. Как на фотографии, которую немного приглушили.

Амбиентная подсветка бежала по периметру салона — тонкая нить тёплого янтаря, едва заметная, не отвлекающая. Уильям сам выбрал цвет. Янтарь, не белый. Не синий. Янтарь — тёплый, как восковой свет, но не слишком. Пятьдесят оттенков на выбор — он перебрал их все и остановился на единственном. Потому что именно этот цвет не отражается в зеркале заднего вида. Он не хотел, чтобы свет мешал ему смотреть.

Машина шла по Асахикаве, как нож по маслу.

Уильям откашлялся. Негромко, прочищая горло перед тем, как сказать что-то, что уже решено.

— Катерина.

Она не подняла голову.

— Катерина, — повторил он. — Сядь ровно.

Она села. Медленно, как кукла, которую поднимают за ниточку. Лицо — мокрое, красное, распухшее. Глаза — два пузыря, полных слёз. Нижняя губа тряслась так, что зубы стучали. Она обхватила себя руками — моим пиджаком, грязной блузкой, — и сжалась, пытаясь перестать дрожать. Не получалось.

Я вёл машину и смотрел в зеркало. Смуглые пальцы на руле — единственные смуглые руки в этом салоне, единственные глаза на много миль окрест. Для одних я — экзотика, редкость на Хоккайдо, которую разглядывают в очереди за рамэном. Для других — невидимость, часть машины, как подголовник или коврик. Для неё — единственный человек, который не отвернулся. Двенадцать лет. Я знаю эту девочку, как собственную ладонь. Знаю, когда она молчит от злости, а когда — от страха. Знаю, когда дрожь — это холод, а когда — то, чему нет названия.

Сейчас — то, чему нет названия.

Уильям не смотрел на неё. Смотрел в Moleskine. Перелистнул страницу — медленно, аккуратно, подушечками пальцев, не ногтями. Ногти у него подстрижены так, что не цепляются за бумагу. Я стирал его рубашки достаточно, чтобы знать и это.

— Форма — это ритуал. На нём и зиждется порядок, — отчеканил он. Коротко. Ясно. Слова — как монеты: тяжёлые, чеканные, падают в тишину и звенят.

С виду — никаких эмоций. Вроде бы и не злится. Ан нет — в тихом омуте, как говорится. Я видел его по-настоящему злым один раз — три года назад, когда Кристина подралась в школе, и слухи дошли до его партнёров по совету директоров. Тогда он не кричал. Он молчал. Молчал три дня. Кристина сама пришла к нему на коленях — и это при её-то гордости. Уильям умеет молчать так, что молчание тяжелее крика.

— Ты опять подвела меня, — голос ровный, без повышения. — Ты наплевала на честь своей семьи.

Слова повисли в салоне — плотные, вязкие, как влажный воздух перед грозой. Катерина всхлипнула — резко, как от удара, хотя Уильям не шевельнулся.

— Я… я… отец, я… — она задохнулась. Руки метнулись к лицу, пальцы вцепились в волосы, дёрнули. Пряди — светлые, грязные, с речной тиной — повисли между пальцев. — Я не… я не помню! Я не помню, что… что было… я… там была… она…

Истерика поднималась в ней, как вода в колодце — снизу, тёмная, тяжёлая, затапливающая. Она начала раскачиваться — вперёд-назад, вперёд-назад, обхватив колени. Мой пиджак сполз с одного плеча, обнажив грязную ключицу и ржавый потёк крови на блузке.

— Она… она кое-что сделала… — Катерина вскинула голову, и глаза — мокрые, безумные, дикие — уставились на затылок отца. — Там была девочка! Внутри! Она… она говорила со мной, она… я слышала её, я…

Уильям перелистнул страницу Moleskine.

— Хватит.

— Нет! Слушай! Я… — голос сорвался на крик — тонкий, сдавленный, как у раненого зверька. — Я видела её! Она… она из камня! Она говорила стихи! Она… — Катерина закашлялась, поперхнулась слезами, вытерла нос рукавом и тут же уткнулась в колени. — Я не сумасшедшая! Я не! Я…

— Замолчи, — Уильям повысил голос. Один раз. На полтона. Этого хватило.

Тишина.

Только двигатель — ровный, беззвучный, как сердцебиение спящего.

Я выехал на Хэйва-дори. Знакомая аптека на углу — та самая, где я каждое утро покупаю Уильяму витамины. Зелёный крест мигал в окне. Потом — торговый центр у станции Асахикава, серая громада с наружными эскалаторами, на которых в это время никого не было. Указатель на Токива-парк мелькнул на светофоре и исчез.

Катерина теребила оборки юбки. Рваные, грязные, с запёкшейся кровью по краю. Пальцы — красные, мокрые, с обломанными ногтями — ходили по ткани, как по чёткам. Бормотала.

— Прости. Прости. Прости. Прости…

Шёпот — тихий, монотонный, бесконечный. Как капельница, которую забыли выключить. Я слышал каждое «прости» — сквозь шум дороги, сквозь кожаный салон, сквозь двенадцать лет опыта. Каждое слово — как монетка, которую бросают в колодец. Она бросала и бросала, но дна не было.

Её никто не слышал. И не собирался. Как и всегда.

— Я дал тебе всё, — Уильям заговорил опять. Голос ровный, интонация та же, что в начале разговора, — будто прошло не пять минут, а пять секунд.

Он лениво перелистнул страницу и обратился ко мне:

— Бернард, будь так любезен, поторопись. У меня ещё прорва дел.

Мои пальцы чуть сильнее сжали руль.

— Слушаюсь, сэр.

Уильям слегка повернул голову в сторону Катерины. Не к ней — в сторону. Как смотрят на предмет, который мешает, но недостаточно, чтобы поднять.

— Подобная легкомысленность не выдерживает никакой критики, Катерина.

Он не смотрел ей в глаза. Просто говорил, как диктуют — ровно, без пауз, без эмоций. А сам полистывал свой Moleskine. Детали. Он любил детали. Графики, таблицы, пометки на полях — мелким, аккуратным почерком, который я видел на конвертах и счетах. Хемингуэй на полке в кабинете, в специально заказанном кожаном переплёте, потому что Уильям не терпит бумажных обложек. «Старик и море», «Прощай, оружие», «По ком звонит колокол» — выстроены по году публикации, не по алфавиту. Я вытирал пыль с этих корешков достаточно, чтобы знать.

Мы проехали перекрёсток у Итидзё-дори. Школа «Асахикава Кита» — та самая, где училась Катерина — мелькнула в окнах. Вывеска на солнце. Кати вдруг дёрнулась, как от удара током, и свернулась клубком. Я видел в зеркале, как она зажмурилась — крепко, до боли, до того, что ресницы впились в щёки. Не хотела видеть. Не хотела помнить.

— Посмотри на Кристину, — продолжил Уильям. — Чего она добилась за столь короткий период! А ты так и будешь сидеть в глуши со своей безумной бабкой.

Кристина. Близняшка. Точь-в-точь одно лицо — те же глаза, те же скулы, те же светлые волосы. Только Кристина — идеал. Горделивая, самолюбивая до чертиков, что аж тошно. Уильям души в ней не чаял. В отличие от Катерины.

Малышка старалась во всём на него походить. Строгость в одежде, умение держать себя в обществе — да. Но Уильяму было плевать. Катерина не соответствовала, а Кристина — другое дело. Человек высоких требований. Добиться его расположения — та ещё задачка. Одно лишь презрение — вот что он к ней чувствовал.

Уильям с треском захлопнул Moleskine и холодно оборвал:

— Вы друг друга стоите. Позор.

Катерина взорвалась.

— Я ПОЧТИ НИЧЕГО НЕ ПОМНЮ, ОТЕЦ! — она разом вскинулась с коленей, ударила ладонями по спинке переднего сиденья — тяжело, мокро, так, что кожаная обивка прогнулась. — Только вспышку! Только… только туман, и потом… потом я была на берегу, и… и там был этот человек, и он…

Голос сорвался. Она закашлялась, сползла обратно на сиденье, обхватила себя руками. Слёзы — уже не всхлипы, а рыдания, громкие, безудержные, на весь салон. Боссанова из колонок — единственный звук, который мог бы её заглушить, но Уильям не стал бы включать музыку. Музыка — для тех, кому есть что скрывать. Уильям не скрывал. Он говорил.

— Но эта девочка… она…

— Хватит! — Уильям потерял терпение. Повысил голос — на этот раз по-настоящему, хрипло, и его левая рука, лежавшая на Moleskine, сжалась в кулак. Костяшки побелели. — Замолчи! Не хочу слушать всю эту чушь! — Он перевёл дыхание. Медленно, сосчитав до трёх — я видел, как его грудь поднялась и опустилась. — Скажи спасибо, что я вытащил тебя из лап этих ублюдков.

Из лап. Из лап Симидзу. Из лап Инквизиции. Из лап всего этого — грязи, крови, ночи, реки, моста, тумана, падения. Уильям не знал деталей и не хотел знать. Он знал одно: его дочь сидела в кафе с каким-то инквизитором, босая, в рваной блузке, с кровью на ткани. Позор. Бесстыдство. Он пришёл, забрал, увёз. Просто.

Уильям взял себя в руки. Кулак разжался. Пальцы легли на Moleskine — ровно, спокойно, как ни в чём не бывало. Правая рука скользнула к галстуку — серебряная булавка на месте — и поправила его. На полсантиметра. Я видел это движение двенадцать лет: пальцы находят булавку, проверяют угол, отпускают. Ритуал. Форма.

— Больше слышать о тебе ничего не хочу, — сказал он. — Это последнее, что я для тебя сделал. Будь благодарна.

Салон погрузился в молчание.

Машина шла на север, к мосту через Тюбэцу. За окнами мелькала Асахикава — спальный район, низкие дома, голые клёны, указатель на Хигасикаву. Хребет Дайсэцудзан висел на горизонте — белые пики, синие тени, тишина. Гора, которая не спрашивает, зачем ты здесь.

Три молчания в одном салоне. Уильям — гнетущее, как гранитная плита. Кристина, если бы она была здесь, — довольное, тёплое, самодовольное. Катерины — мокрое, дрожащее, с всхлипами, которые она давила в рукав.

Я знал их всех. По двенадцати годам езды.

Машина пересекла мост через Тюбэцу. Река внизу — серая, холодная, равнодушная. Катерина вжалась в сиденье, когда за окном мелькнула вода. Я видел в зеркале, как её глаза — красные, опухшие — метнулись к окну и тут же зажмурились. Вода. Река. Мост. Она не хотела видеть.

Дорога пошла в гору. Дома редели. Клёны сменялись лиственницами, лиственницы — криптомериями. Заборы — выше, ворота — массивнее, участки — шире. Пригороды Асахикавы, где живут те, кто может себе позволить тишину.

Мы приближались к Хигасикаве. К посёлку у подножия Дайсэцудзан, где плотность населения — тридцать два человека на квадратный километр, где вода в кранах вкуснее, чем в бутылках, и где Уильям Некоёри купил землю семь лет назад, когда перевёл семью из Токио. Поместье Некоёри — за высокой изгородью из тёмного дерева, за рядом старых клёнов, за воротами, которые я открывал с пульта из машины. Двенадцать лет я открывал эти ворота. Двенадцать лет я возил эту девочку домой.

Глава 3. ч.1. «Комната из которой лучше уйти»

С той кошмарной ночи в кафе «Асахи-соль» минуло четыре дня. Я плохо их помнила, в памяти остались лишь сплошные серые обрывки: горькое снотворное, пугающая тишина за плотно зашторенными окнами и тихие, монотонные шаги Бернарда в коридоре. Тук, тук. Дверь, шторы. Шторы, дверь. Это медленно сводило с ума. Казалось, за тканью всегда кто-то прячется, словно кто-то невидимый непрерывно наблюдает за мной из-за кулис. И ладно бы следили за моими действиями — нет, это присутствие заглядывало гораздо глубже. Оно перебирало каждую мою мысль по косточкам, едва она успевала мелькнуть в сознании.

Боже, я так устала. Я с ужасом думала о том, что мне придется снова вернуться в школу, и по телу мгновенно пробегали ледяные мурашки. Опять этот холод.

Я покосилась на прикроватную тумбочку. Лекарство по-прежнему лежало рядом со стаканом воды нетронутым. Нет, не хочу. Не хочу снова добровольно погружаться в этот вязкий туман. Я поглубже съёжилась и накрылась одеялом с головой. Отец за все эти дни ни разу не зашёл проведать меня. А ведь уже завтра я окончательно соберу вещи и перееду в глушь к бабушке. На глаза навернулись слёзы, обжигая щёки. Они хотя бы были тёплыми. Когда вокруг застывает лед, только слёзы способны меня согреть. Какой сумбур — быть способной жить одной лишь непрекращающейся трагедией.

Вдруг за дверью послышались шаги — легкие, грациозные, с вечной претензией на величие. По одному лишь шуршанию домашних тапочек о паркет я могла безошибочно определить, кто шествует мимо.

— Бернард, будь так любезен, подай сегодня завтрак прямиком в мою комнату, — раздался за стеной чистый голос Кристины. — Я не стану спускаться в общую залу. Отец попросил меня срочно помочь с заполнением важных министерских бумаг. У меня, в отличие от некоторых, есть обязательства.

Паркет скрипнул совсем близко от моей замочной скважины. Сестра намеренно выделила голосом последние слова, прекрасно зная, что я её слышу. Копирует отца, строит из себя его правую руку... Приступ тошноты подступил к горлу. Я взглянула на стакан с таблетками и тяжело вздохнула. Все мы в этом доме прячемся за чем-то искусственным, так что не мне её осуждать.

На тумбочке резко запел электронный будильник. Пип. Пип. Пип.

— Да слышу я, слышу… — проворчала я, сбрасывая одеяло.

В этот же момент ручка двери повернулась, и в щель осторожно заглянул Бернард.

— Госпожа Катерина, завтрак подан. И... сколько раз вы просили не открывать окна, но у вас был сильный жар, и в комнате стало душно.

— Бернард! Какого чёрта! Выйди вон, я переодеваюсь! — Я испуганно прикрылась школьной юбкой.

Бернард виновато качнул головой и поспешно захлопнул створку. Как же мне всё это надоело: взгляды, открытые двери, постоянный контроль. Сердце застучало наперебой, к горлу подкатил душный ком. Я бессильно осела на край кровати, лихорадочно натягивая капроновые чулки. Но не успела я закрепить второй чулок на колене, как замок снова щелкнул.

Дверь распахнулась без стука, и в комнату шагнула Кристина. Она замерла на пороге, сложив руки на груди. Её идеальные светлые волосы были уложены волосок к волоску. Сестра молчала, упиваясь моим замешательством, заставляя меня нервничать. Как же я её ненавидела в эти секунды.

— О, тебе уже лучше, сестрёнка? — пропела она своим приторным, самодовольным голоском.

Я попыталась расслабить лицо, чтобы не выдавать бушующей внутри ярости, но знала, что Кристина видит меня как открытую книгу. Весь этот утренний этикет — лишь бесполезный фарс. Я намеренно скривилась и промолчала, хватая со стула рюкзак. Скорее в машину, к чёрту семейный завтрак. Моя одноклассница Мэй наверняка притащит в класс какую-нибудь вредную гадость, или мы вместе перехватим что-то по дороге. Лучше ударная доза сахара из уличного автомата, чем её ядовитая компания за столом.

— Ну, не опаздывай, — Кристина окинула мою растрепанную фигуру ледяным взглядом. — Элизабет приготовила глазунью, она уже остывает. Отец не любит, когда к его выезду кто-то задерживает машину.

Я поднялась и подошла к ростовому зеркалу, чтобы осмотреть себя. Ничего примечательного, обычная школьная форма старшей школы «Кита». Выглаженная отцом до тошноты, правильная, стерильная. Я перекинула лямку рюкзака через плечо и обернулась.

Кристина уже ушла, оставив дверь в мою комнату открытой нараспашку. Она всегда так делала, прекрасно зная, как сильно меня это бесит. Зайдёт всего на минуту, перевернет всё вверх дном, напрочь лишит меня личного пространства и удалится, обронив напоследок очередную гадость.

Нужно идти. Оставаться в этой комнате, один на один с её тяжёлыми шторами и нетронутыми таблетками, было ещё невыносимее.

Глава 3. ч.2. «Завтрак двух сестёр»

Огромный обеденный зал родового поместья Некоёри встретил меня звенящим, стерильным безмолвием. Здесь, за утренней трапезой, Жизнь в очередной раз готовилась разыграть свою излюбленную трагедию — безмолвный поединок двух сестёр, чья непримиримая вражда давно напоминала попытку разбить собственное отражение в зеркале.

Элизабет стояла у длинного стола из тёмного дуба. Бывшая горничная, а ныне обворожительная и властная хозяйка этого дома, она замерла, сложив руки поверх фартука. Её взгляд, некогда принадлежавший искусной и опасной ведьме, был устремлён на меня с глухим, усталым упрёком.

— Согни колени, праздное дитя, и садись наконец за стол, — негромко, но веско произнесла она, указав подбородком на свободный стул. — На нём давно накрыто. Какой прок в твоём вечном упрямстве? Являться с таким опозданием — лишь будить старую вражду, о которой нам следовало хотя бы на время забыть ради покоя в этом доме.

— Огонь не гаснет в сердце никогда, Элизабет. — Я бесцветно улыбнулась, отодвигая тяжёлый стул. Ножки с противным скрежетом полоснули по паркету. — Лишь смерть и время способны стать ему управой. И покуда за этим столом, прямо напротив меня, сидит она, любые яства, что ты приготовишь, будут для меня чистым ядом.

— Этот гнев не красит тебя, Катерина, и не делает тебе чести. — Элизабет озабоченно вздохнула, расставляя приборы. — Он лишь марает твою юную душу. Только благостный посев примирения, взойдя в этих стенах, способен унять ваш многолетний конфликт. Но вы предпочитаете увядать в собственной злобе.

Кристина, сидевшая напротив, даже не подняла головы от своей тарелки. Она лениво ковыряла вилкой остывающий желток, всем своим безупречным видом демонстрируя ледяное превосходство образцовой министерской дочери.

— Для новой музыки ей нужны новые уши, Элизабет, — иронично пропела сестра, и в её приторном голоске явственно заскрипела гнильца. — Сейчас она абсолютно глуха. Стройный ряд наших семейных нот её не трогает. Впрочем, я верю, что эхо нашей общей доброты со временем выжмет этот порок из её головы.

— Довольно лирики! — Я со стуком опустила ладони на скатерть. Приступ тошноты снова подступил к горлу. — Мы ещё даже не притронулись к еде, Кристина, но я тобой уже сыта по самое горло. Мне презренны твои очи, твой чинный лик и вся твоя притворная молва. Уверена, вы обе ещё явитесь в моих кошмарах сегодня ночью.

Элизабет замерла с кофейником в руках, переводя взгляд с одного бледного лица на другое.

— Вы так и не примиритесь? Хотя бы ради отца?

— Нет! — одновременно вырвалось у нас.

— Что ж, для меня это отнюдь не ново. — Элизабет сипло вздохнула, качая головой. — Всё течёт по одному и тому же руслу уже не первый год. Пора бы повзрослеть.

— Уж много лет я заживо гнию в этом проклятом доме! — Я судорожно сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— А как же память? Уважение к роду? — Кристина изящно отпила глоток воды, глядя на меня сквозь ресницы с издевательским прищуром.

— Молчи! В твоих устах это слово теряет всякий смысл.

— Фигляров, равных тебе, во всей Асахикаве не сыскать, сестрёнка. — Кристина мягко откинулась на спинку стула. — Вечно ты строишь из себя великую мученицу.

— Твой фарс меня достал! — Я подалась вперёд через стол. — Теперь мне нужен только повод, Кристина. Один-единственный повод.

— Тебя просто достала правда, — отчеканила она, и её пронзительный взгляд на миг стал точной копией взгляда нашего отца. — Не ты ли сама боготворишь всё то, что чуждо твоей ущербной основе? Оглянись вокруг. Здесь ты ходишь в маске. И не в одной. С кем я вообще сейчас говорю, Катерина? Всё с той же послушной дурочкой или уже с новой? С той, что устроила резню в переулке?

Воздух в зале мгновенно потяжелел, превращаясь в вязкое желе. Элизабет поспешно шагнула между нами, загораживая Кристину.

— Будет вам, остановитесь! Мне больно видеть в этом раздоре дочерей Уильяма. Мой голос уже охрип от просьб о благоразумии. Но костёр пустой вражды всё горит и горит, пожирая всё вокруг. Пора заканчивать застолье, раз я не могу прекратить эту ссору. Вам обеим давно пора в школу, а я останусь здесь, на своём посту. Караулить этот склеп.

Я выпрямилась, изо всех сил стараясь сдержать Тьму, которая упрямо рвалась наружу из груди, требуя немедленно схватить со стола нож.

— Из уважения к старшим я промолчу, Элизабет, — сказала я и лениво повернулась к сестре, замечая, как испуганно дрогнул её взгляд. — Но можно ли задать тебе один вопрос напоследок, Кристина? Перед тем как машина Бернарда тронется с места?

— Озвучивай, — сухо бросила она, высокомерно вздёрнув подбородок.

— Озвучу. — Я безумно улыбнулась, глядя прямо в её идеальное лицо. — Каким именно предметом ты собираешься сегодня резать свои холёные руки?

Кристина резко, с грохотом отодвинула стул и быстрыми, неровными шагами направилась к выходу из зала. Её маска безупречности дала глубокую трещину.

— Госпожа Катерина, сегодня вы просто невыносимы. — Элизабет бледными пальцами ухватилась за край стола. — Откуда внутри вас скопилось так много чистого зла?

bannerbanner