
Полная версия:
Лёд Асахикавы
Из решёток коллекторов кашлял пар. Лабиринт спального квартала жил своей жизнью. На ходу вскинул руку, глянул на циферблат — погоня длилась уже почти двадцать минут. Сжал и разжал затекшие пальцы, сплюнул. Где же ты?
Чавканье обнажённых ступней по грязи отдавалось у меня в голове противным эхом. Туман. Бетон. Слякоть. Если я упущу её — всё кончено.
Где-то с грохотом упала крышка бака. Недовольный бродячий кот дико мяукнул, выскочил из-за угла, взлетел по водосточной трубе и скрылся за коробкой кондиционера.
Я судорожно водил глазами, пытаясь поймать нужный контур. Вокруг тянулись стены, замаранные уличным граффити, и заколоченные окна складов.
Попалась!
Я рванулся вперёд и перехватил донельзя тонкую, ледяную кисть.
— Отпусти меня, урод! — девчонка закричала что есть мочи, пытаясь забиться за трансформаторную будку на углу тупика.
— Да не верещи ты, успокойся…
Гадина со всей силы вцепилась мне в ладонь зубами. На коже мгновенно выступила кровь. Грязно выругавшись, я отдёрнул руку, но тут же зажал девчонку в угол другой. Схватил за грудки, намертво прижал к кирпичной кладке. Моя левая ладонь упёрлась в стену, правая — зафиксировала её ключицы. Она замерла, перестав дёргаться.
Я уткнулся лбом в холодный кирпич и тяжело, хрипло выдохнул.
— Поймал.
Посмотрел на соплячку. Она смертельно побледнела и больше не издавала ни звука. Зрачки были расширены на весь глаз — не разобрать, где заканчивается радужка. Шея словно одеревенела, взгляд намертво застыл в одной точке.
— Какого хрена ты творишь? — Я сплюнул кровь из прокушенной ладони.
Молчание. Да что с ней такое?
В кармане запел мобильник. Не выпуская её, я полез за пазуху и нажал кнопку приема. В динамике зашипели помехи. Мужской голос, пугающе ровный и спокойный, произнёс:
— Ну как там дела?
Малую передёрнуло. Я всем телом почувствовал, как её затрясло крупной дрожью. Хватку пришлось ослабить, чтобы ненароком не задушить — её шея под моими пальцами налилась багровым. Кажется, я переборщил.
— Да… Некоёри-сан, ваша дочь со мной.
Глаза девочки начали закатываться. Её качнуло, ноги подогнулись, и она безвольно поползла вниз по кирпичной стене. Шок. Всю ночь на ногах, безумный бег по переулкам — и тут голос отца из трубки. Организм просто сдался.
— Я вам перезвоню, — бросил я в телефон и едва успел подхватить её за секунду до падения. Смартфон с глухим стуком выпал из моей руки на мокрый асфальт.
Похоже, я снова облажался.
Интерлюдия. "Не тот день для карри". ч.2
Я сидел на бордюре в переулке, рядом с кирпичной стеной, к которой прижал её несколько минут назад.
Ещё до всей этой свистопляски её отец успел предупредить меня: биполярное, таблетки не пьёт, срывы бывают тяжёлые. То вскакивает, то извиняется, то кидается с кулаками — угнаться за ней оказалось задачкой похлеще завтрашнего экзамена.
Закончив осматривать синяки и ссадины, я с облегчением закурил такую желанную сейчас «Эхо» — и тут же закашлялся.
— Извини. Обычно я не обижаю маленьких девочек, не подумай чего.
Я сделал ещё одну затяжку и на этот раз вместо кашля выпустил в сторону ровную струйку дыма. Где-то в конце переулка глухо чихнул движок автомата с напитками — единственный звук в этом просыпающемся квартале, если не считать наших с ней перепалок.
Я хотел повнимательнее осмотреть ссадины на ногах, но невольно вздрогнул — настолько самоуверенной была её ухмылка. Девчонка смотрела исподлобья и, видно, что-то усердно прокручивала в голове. Вены на висках пульсировали. Злится. Она что-то нашёптывала себе под нос — я разбирал только обрывки:
— …клинок… бросила в роще… отыщут… след…
Клинок? Я невольно вспомнил, как у моста задел край её кармана и наткнулся на что-то твёрдое. Холодное. Тогда списал на ключи. А она сейчас — «бросила»? Значит, уже не при ней?
И ещё эти старые часы у моста — стрелка тогда дёрнулась как-то странно. Я отмахнулся от этого. Мало ли что привидится в такую ночь.
Я покосился на её юбку, но она сидела нога на ногу, ткань смята — ничего не разглядеть.
Нет. Бред. Она же школьница.
Покосившись на неё секунду-другую, я отвернулся и выдохнул подольше обычного. Как у неё это получается? Мне стало неловко, и я отчего-то начал кукситься. Аура, конечно, у неё зловещая.
Интересно, как там мой карри… Ждёт меня, или тоже удумал удрать? Нет. Даже вспоминать не хочу.
Малая восседала прямо передо мной на чёрном полиэтиленовом мешке, перекинув ногу на ногу и бешено сверля меня глазами. Наверно, прикидывает, как бы запаковать меня в этот самый мешок.
— Ну что, мир? Или будешь дуться?
Я достал из пачки ещё одну «Эхо» без фильтра и машинально протянул ей — но тут же спохватился и отдёрнул руку.
Вот же ж. Чуть не взял грех на душу. Это всё от бессонницы и пустого желудка. Тот, словно соглашаясь, заунывно проурчал. Голова уже дуреет, а день ещё даже не начался по-настоящему.
— Невоспитанное хамло. Дурак. И кимоно у тебя дурацкое.
Я замер от неожиданности и сморозил первое, что пришло в голову:
— Хочешь мороженое?
Она посмотрела на меня как на рыночного афериста, прищурилась и прошипела:
— Дурить меня решил? Какое ещё творожное?
— Я думал, девчонки твоего возраста любят сладости, — замялся я, виновато отведя глаза. Из-за меня она сегодня могла сильно ушибиться. Хорошо, что обошлось. Какой же я болван.
— Ты — инквизитор, — выцедила она. — Чего гоняешься за мной, а?! Говори! — взвизгнула и вскочила, тыча в меня пальцем.
Я потянулся за удостоверением, но она как знала:
— И нечего мне тыкать этим пергаментом, как тем болванам из ополчения! Мне твои каракули ни к чему!
Она фыркнула, скрестила руки на груди и отвернула голову, надув губки.
Ребёнок обиделся. Даже не представляет, какой нагоняй её ещё ждёт.
— Мы искали кое-кого, — угрюмо пробубнил я. — А ты под руку попалась.
Достал новую сигарету и закурил, уже не глядя на неё. Где-то за углом натужно взревел двигатель — должно быть, первый развозной грузовик потянулся к магазинам, разбудив квартал раньше положенного.
— Папка, небось, с ума сходит. Не завидую я тебе…
Я снова облажался. Подвёл сэнсэя. Вместо цели носился с какой-то малолетней дурочкой. Причём даже кровь на её блузке и копы за спиной я понял совершенно не так. Её отец сначала поднял обычную полицию, а уже потом связался с нами, когда узнал, что в этом районе работаем мы с сэнсэем. Значит, копы искали именно её. А кровь я уже объяснил себе сам. Я списал её на самое очевидное: сама порезалась. Запястья, нож или что-нибудь в том же духе. Биполярное расстройство, таблетки не пьёт — отец ведь предупреждал. После этого мысль, что она могла ранить кого-то ещё, даже не пришла мне в голову.
Хотя… стоп. Когда я схватил её тогда, у моста — в кармане что-то было. Твёрдое. Нож? Она же сказала: «Я убила его». Может, не себя, а…
Нет. Срыв, самоповреждение, таблетки — всё сходится. К чему накручивать.
Только сейчас, отдышавшись, до меня дошло по-настоящему: фамилия «Некоёри» прозвучала в трубке ещё посреди погони, но тогда мне было не до того, чтобы это толком осмыслить. А теперь — пожалуйста: я гонял по дворам и чуть не прибил дочь какой-то шишки из министерства. Да уж, лучше не придумаешь. Я напряжённо выдохнул, вспомнив, сколько тётя Митико потратила сил, чтобы устроить меня на новой должности. Я знал, что облажаюсь, и на кой чёрт пообещал, что всё будет нормально. Это повторяется раз за разом. Всё, на что я способен, — это разочаровывать других. Ком подступил к горлу, но я затушил окурок об асфальт и, хрустнув спиной, выпрямился.
— Ты понимаешь, как разозлила отца? — я сгорбился, присел на корточки перед ней, оперся локтями о колени и взглянул на неё снизу вверх.
В груди трепыхало отчаянием. Я не мог выкинуть все эти стучавшие молоточками в голове мысли о последствиях сегодняшнего дня. Перед глазами так и маячили угрюмый сэнсэй и опечаленная тётя Митико, смотрящая на меня своими большими грустными глазами.
Она покачала головой, что-то нашёптывая себе под нос. Сама с собой, что ли, разговаривает? Но затем каким-то потухшим голосом, из которого вдруг улетучилось всё «ранобэ», уже вслух пробубнила себе в колени:
— Отец всё решит, вам не стоит переживать. — Она замялась немного и добавила будто через силу: — От меня претензий не ждите.
Тёмные глаза девочки упивались влагой, щёки пылали алым. Чего это вдруг? Совесть, что ли, проснулась.
Но тут её лицо вдруг перекосило, будто что-то внутри рвануло за невидимую нить, — и вся мягкость слетела с неё быстрее, чем я успел моргнуть.
Глаза моргнули — раз, другой — и что-то в них сдвинулось. Зрачки сузились. Голос стал жёстче.
— Хватит уже мычать, клуша, не трепи мне нервы.
— Прости, что?
Что же это она — только что извинялась, а теперь ещё и клушей назвала! Я, немного опешив, достал из пачки «Эхо», но не закурил, а просто начал мять её в пальцах.
— Кхм.
Видя, как девочка раскисла, я не стал настаивать и просто решил проверить, как она.
— Болит?
— Ага, — почти шёпотом ответила она, даже не глядя на меня.
Я протянул руку за пазуху, вытянул цепочку и отворил циферблат.
— Знаешь, у нас ещё есть немного времени. Твой отец сказал, что водитель приедет за тобой примерно через полчаса.
— И?
— Предложение с мороженым ещё в силе, к твоему сведению! Не сидеть же нам тут ещё неизвестно сколько, от тебя и так уже попахивает, — я скривился, поморщившись от действительно отвратного духанчика.
Пока гонял все эти тревожные мысли в голове, даже не обратил внимания на то, как здесь воняет.
— Чем бы это ни было, ты ведь не собираешься меня отравить или ещё что?
Она подняла на меня свой тяжёлый взгляд. Глаза ещё были немного красными, но, кажется, она немного успокоилась.
— Это шутка такая? — я недоуменно склонил голову набок, приподнимаясь. Встал, отряхнулся и протянул ей руку, невольно обратив внимание, что она подала её, даже не сопротивляясь! Я-то уже ждал подвоха.
И что у неё только там, в голове! Я, конечно, знал, что с девочками-подростками трудновато, но эту слишком быстро кидает то в одну, то в другую сторону. Хотя… отец ведь говорил — срывы. Может, это оно?
Я покосился на её сумку — валялась рядом, набитая чем-то тяжёлым. Можно было бы проверить. Но она вдруг вскинула голову с таким взглядом, что я решил: не сейчас.
— Тут недалеко, — я немного встряхнулся, избавляясь от прилипшего то тут, то там содержимого мусорного бака.
— Навигатор показывает, что мы возле отличного заведения, — сказал я, не отводя взгляд от экрана смартфона. Мы вышли из тени переулка на открытую дорогу, и утренний свет разом ударил в глаза — резкий, ледяной, совсем не такой, как несколько минут назад в сумраке двора. Ткнул пальцем по тач-панели и выделил заведение «Асахи-соль». Надо же, — подумал я про себя. Тётя Митико часто водила меня сюда в детстве, когда я расстраивался из-за чего-то — из-за пропущенной серии «Гандама», например, или если напортачу в школе. Так странно, что рядом оказалось именно «Асахи-соль». Ну да ладно.
Я снял свой плащ и перекинул его через плечо.
— Пойдём, малая, вот же ж огребём мы с тобой.
— Огребёшь ты, — проронила она, уйдя чуть вперёд и не оборачиваясь.
— Я получу своё… как его там, — она на ходу обернулась с каким-то дико строгим взглядом, — творожное, да?
Глава 2. "Творожное"
Вся замызганная, в порванной блузке, школьный бант съехал набок, ноги босые.
Боже, кажется, зря я всё это затеял. Нужно было просто караулить её отца в переулке и покончить с этим. И кто меня только за язык потянул? Кафе, мороженое... Чёрт.
«Асахи-соль» выглядела точь-в-точь как в моём детстве: деревянные столики с потёртой клетчатой обивкой, меловая доска на стене и фикус в углу. Только фикус теперь разросся, превратившись в огромное дерево под самый потолок — а я помнил его едва ли по пояс. Тётя Митико часто сажала меня вон за тот дальний столик у окна, заказывала фирменный десерт в виде миниатюрного моста Асахибаси и строго говорила: «Ешь. И больше никого в школе не бей». Мне было лет одиннадцать. Я тогда знатно влупил однокласснику за то, что тот дразнил меня сиротой. Странно, что из всех обрывков памяти именно этот всплыл на экран смартфона.
Из колонок тихо играла босса-нова. Пахло свежим кофе и жареным миндалём. У стойки возился с мороженицей хозяйский сын в застиранном фартуке, а сам хозяин — пожилой японец в очках на кончике носа — даже не пытался притвориться, будто не замечает её голых грязных ног. Посмотрел, смолчал, тактично отвернулся к кассе. За столиком у окна деловитый мужчина в сером костюме ел рис с мисо, уткнувшись в экран. Две старшеклассницы с нашивками «Кита» — той же школы, что и у моей спутницы — тихо хихикали над чем-то в телефоне.
Посетители то и дело оборачивались. Хорошо хоть время раннее, народу немного, но и этого хватило, чтобы вогнать меня в краску. А ей хоть бы что. Настоящий маленький демон.
Небритый, измятый парень и босая девка со взъерошенными волосами. Картина маслом. Логичный вопрос в глазах любого прохожего: «Это что, жертва домашнего насилия и её похититель?»
— Надо было тебя сначала переодеть, — буркнул я, мельком пробегая глазами по меню.
— Нужно было не лезть не в своё дело, — процедила она сквозь зубы, сложив руки на груди и недовольно листая глянцевую брошюру с изображениями ярких десертов.
Бах! Она с силой хлопнула ладонью по столу. На миг вокруг всё застыло. Официантки замерли у стойки. Пожилая пара за соседним столиком перестала жевать тосты, школьницы оторвались от смартфона.
— Всё в порядке, — громко, запинаясь, бросил я в зал. Повернулся к ней и, вскинув указательный палец, предупредил: — Цыц! Ты чего творишь, обалдела?
От девчонки физически повеяло холодом. Там, в подворотне, за ней такого не водилось. Да, аура у неё и тогда казалась тяжёлой, но сейчас воздух вокруг стола будто потяжелел. Проходившая мимо официантка вдруг брезгливо прижала руку к носу и ускорила шаг. Шепнула что-то бармену — тот скосился в нашу сторону и сразу отвернулся. Мы принесли сюда не только дурное настроение. Речной тиной и гнилью от неё несло так, будто она только что вынырнула со дна Исикари. Что, впрочем, было недалеко от истины.
Девчонка свирепо проводила официантку взглядом.
— Чернь. Кем она себя возомнила?
Вдруг она перехватила со стола тяжёлую металлическую вилку и так резко ткнула ею мне в лицо, что не перехвати я её запястье в эту же секунду, остался бы без глаза.
— Эй, аккуратней с приборами! Она же, чёрт подери, острая! — Я сжал её руку, чувствуя встречное, совсем не детское давление. Девчонка продолжала упрямо давить вперёд, её пальцы побелели. Она что, серьёзно пыталась выколоть мне глаз?
— Не знаю, что там с твоей вилкой, но я сегодня держала вещи и поострее, — она прищурилась и злорадно ухмыльнулась.
— Положи её на место, — я не выпускал её руку, сдерживая напор. Она с силой тянула ладонь на себя, словно пытаясь переиграть меня в армрестлинге, пока наконец резко не сдалась, отдёрнув пальцы.
За окном с нарастающим воем промчались несколько патрульных машин, направляясь в сторону парка. Я невольно скосил глаза на её руки: под слоем подсохшей речной грязи на запястьях ничего не было видно.
— Так о чём это я… — она сложила ладони лодочкой и уставилась на меня исподлобья. — Она просила меня не заноситься перед тобой, но я всё же скажу.
«Она»? Спросить я не успел — перебивать её сейчас было себе дороже. Официантка, всё ещё испуганно держась за нос, быстро поставила перед нами два молочных коктейля.
— Знаешь, сколько я ждала, чтобы вновь почувствовать всё это? — Девчонка согнула и разогнула пальцы, глубоко вдохнула, прикрыв глаза, и резко опустила голову, так что светлые волосы полностью закрыли её лицо. — Я проберусь в твой дом и воспользуюсь сталью. Ты понял меня, инквизитор?
Всё, что я смог сделать от неожиданности, — это издать глупый хлюпающий звук, втянув через трубочку немного вспененного молока.
— Знаешь, не стоит постоянно пробираться в чужие дома. Это плохо кончается.
Она с треском уронила кулаки на деревянную столешницу. Кажется, стёкла в зале жалобно звякнули.
— Долбаное творожное!
Посетители снова обернулись. Пожилая пара поспешно пересела за самый дальний столик, подальше от нас. Мужчина в костюме бросил на стол купюру и быстро вышел, окинув меня тяжёлым, осуждающим взглядом.
В порыве ярости она задела стакан, перевернув его. Густая розовая жидкость хлынула на стол, пачкая её израненные пальцы. Медленно проведя ладонью по залитой блузке, она слизала каплю с пальца, причмокнула и, ехидно прищурившись, спросила:
— Ты специально попросил принести вишнёвое? Нравятся бордовые оттенки, солдафончик?
Меня перекосило.
— Ты больно высоко задираешь нос для девочки, которая оставляет после себя столько крови и сора.
— Ты думаешь? — она кокетливо качнула головой, убирая прядь за ухо, но тут же её взгляд потух, за секунду растеряв весь апломб. — Просто… Ты ведь не идиот.
— К чему ты ведёшь?
Я обернулся к подошедшей официантке, спасая положение:
— Два фирменных десерта, пожалуйста.
Та кивнула, забрала брошюры и скрылась за барной стойкой. Лихорадочные образы этой сумасшедшей ночи с бешеной скоростью сменяли друг друга в моей голове. Дом, труп Фурудэ, кровь, её дикий бег...
— Ты сказала «проплыть» там, у моста, или мне послышалось? — тихо спросил я.
Ехидная улыбка окончательно сползла с её лица. Капли вишнёвого коктейля монотонно, со звучным стуком падали со стола на пол, образуя багровую лужицу. Официантка со шваброй уже спешила к нам. Мы молчали, пока она молча терла линолеум.
— Просто побудь ещё немного дураком, ладно?.. — перейдя на шёпот, попросила девчонка и уткнулась взглядом в колени. Это снова была Катерина — напуганная, сломленная школьница.
Вскоре перед нами предстали два торта в виде моста Асахибаси. Малая хмуро взглянула на десерт, сжала пальцы колечком и резко щелкнула по верхушке из белого крема.
Плюх! Кусок бисквита улетел в другой конец зала и расплющился о панорамное окно. Сердце бешено застучало у меня в груди. Я хотел рявкнуть, но она вдруг перехватила ложку и звонко, по-детски хихикнула.
— А-а-а! Так и есть — то самое холодное месиво, о котором ты говорил!
Она снесла ложкой оставшуюся половину кондитерского моста и отправила в рот огромный кусок. Не успел я её предупредить, как её лицо исказилось.
— Ах-х, ты гад! — с набитым ротом, едва выговаривая слова, зашипела она, хватаясь за щеки. — Как холодно! Зубы! Мои зубы!
Мне стало дико смешно, но одновременно хотелось провалиться сквозь землю — на нас неодобрительно смотрел уже абсолютно весь персонал кафе.
— И почему оно такой дурацкой формы? — мямлила она, катая ледяной кусок торта от одной щеки к другой, полностью обморозив рот. Не выдержав, она аккуратно сплюнула остатки на блюдце.
Хозяйский сын у стойки усердно протирал бокалы, но его плечи мелко дрожали от смеха. Сам хозяин заведения подошёл к нам с двумя стаканами ледяной воды.
— Пожалуйста, угощайтесь, — деликатно произнес старик и ушёл, ни разу не взглянув на её грязные ступни.
— Его надо есть по чуть-чуть, горячим чаем запивая, — едва сдерживая хохот, наставительно произнес я.
— Я знала, что тебе нельзя доверять, выскочка.
— Кто бы говорил, — я кивнул на её блузку. — От кого из нас двоих сейчас пахнет речной тиной на весь зал?
И тут она неожиданно залилась чистым, искренним смехом. Будто и не было никакого убийства, погони и инквизиторов.
— Ладно тебе, я ела что-то подобное в детстве, — отсмеявшись, тихо произнесла она, глядя в тарелку. — Но у нас это называлось иначе. Какигори — колотый лёд с фруктовым сиропом, его подавали при дворе моего отца. Стругали вручную, специальным широким ножом. И поливали соком спелой хурмы. Не вишней, как здесь, а хурмой. Он был сладким и терпким одновременно.
Она на секунду замолчала, погружаясь в воспоминания.
— Мы ели его летом, в саду, когда спадал дневной зной.
Внутри меня что-то оборвалось. Я вдруг посерьёзнел и замолчал, глядя на неё. Заметив мою перемену, она тоже притихла. Мы молча смотрели друг на друга — двое смертельно уставших людей с покрасневшими от бессонной ночи глазами. И в этот миг казалось, будто мы знакомы не пару часов, а добрую сотню лет.
В кармане завибрировал телефон. Я нехотя достал смартфон и прижал к уху, выслушал короткую реплику и сбросил вызов.
— Твой водитель приехал. Машина у входа.
— Ага…
Эта безумная ночь наконец-то заканчивалась. Всё, чего я теперь хотел, — это вернуться домой, съесть остывший карри и крепко уснуть, забыв обо всём.
— Спасибо за творожное, Шоджи, — тихо произнесла она.
— Да не за что…
Она улыбнулась — одними уголками губ — и начала аккуратно подниматься из-за стола. Я молча последовал за ней.
Интерлюдия. "Тихий омут".
Я нашёл её в «Асахи-соль» — той самой кондитерской на Токива-дори, где когда-то, давно, миссис Уильям любила заказывать чизкейк с зелёным чаем. Теперь миссис Уильям не заказывала ничего — она лежала в санатории в Фурано, а её муж стоял передо мной в дверях кафе, и от него пахло дождём, дорогой кожей и чем-то ещё — тем, что не имеет запаха, но ощущается сразу. Власть. Холодная, отутюженная, безупречная.
Уильям Некоёри ничего не выражал. Лицо — маска, вырезанная из дорогого белого мрамора: ни морщины лишней, ни складки не там. Костюм — не чёрный, а именно тёмно-синий, глубокой ночной синевы, какие шьют в миланских ателье и привозят в Японию в футлярах из кедра. Галстук — серый шёлк с едва заметной диагональной текстурой, закреплён серебряной булавкой-скрепкой без единого камня. Ни часа, ни перстня, ни одной лишней детали. Белоснежный воротник сидел так, будто крахмал наложили сегодня утром — хотя я знал, что Уильям не крахмалит воротники. Он просто покупает те, что не мнутся. Carmine. Двести долларов за штуку. Он меняет их раз в три дня. Я стирал их достаточно, чтобы знать.
На коленях у него лежал Moleskine — тот самый, чёрный, в линейку, с заложенной закладкой из бордового шёлка. Держал раскрытым на коленях, но не читал. Просто держал, как держат меч — чтобы чувствовать вес.
Хемингуэй. Всегда Хемингуэй. «Старик и море» — в торцевом кармане портфеля, обложка стёрта до ткани. Я один раз видел, как Уильям перечитывал её — в машине, на заднем сиденье, когда мы ехали из Токио в Отару. Он не плакал. Он просто закрыл книгу и положил её на сиденье рядом. Аккуратно, как кладут спящего ребёнка. Больше я эту книгу не видел — она исчезла, как исчезает то, что Уильям решает забыть.
Я вошёл первым. Задержался у двери — привычка, двенадцать лет. Дверной звонок звякнул. За стойкой хозяин поднял голову, хотел улыбнуться — и передумал. Уильям вошёл следом. Встал в проёме. Не присел, не кивнул, не огляделся. Просто стоял. И кафе, которое секунду назад гудело голосами, звоном ложек и боссановой из колонок, — затихло. Не замолчало — затихло, как затихает вода, когда в неё опускают камень.
Она сидела за столиком у окна. Та самая девочка, которую я вожу с тех пор, как ей исполнилось четыре и она впервые забралась на заднее сиденье с плюшевым котом наперевес.
Теперь кот был на часах — на её запястье, электронный, с глупым экранчиком. А она…
Она сидела напротив молодого человека — небритого, в мятых брюках и мятом плаще, с сигаретой за ухом. На столе перед ними стояли два десерта — белые мостики из какигори, наполовину съеденные. Босые ноги под столом. Рваная блузка, пятна — тёмные, ржавые по краям, которые я узнал бы из тысячи. Кровь. Но не её — это я тоже знал. Кровь не её, а на ней. Разница, которую Уильям никогда не поймёт.

