Читать книгу Лёд Асахикавы (Палада 55) онлайн бесплатно на Bookz
Лёд Асахикавы
Лёд Асахикавы
Оценить:

3

Полная версия:

Лёд Асахикавы

Палада 55

Лёд Асахикавы

Пролог. ч.1. "Дитя тумана".


Ночь раскрылась передо мной — тёмная, молчаливая. Луна повисла над парком, ровная и холодная, и от неё серебрилась листва. Так во мраке нашлось место и для света.

Прикрыв глаза, я обратилась в слух.

Тихо…

Только осторожный шелест листьев под озорным ветром перечил тишине. Холод пробирался снизу — сквозь тонкие подошвы школьных туфель, сквозь капрон, сквозь кожу.

— Почему же ты молчишь, когда мне так нужны ответы? — прошептала я в темноту.

Сердце заколотилось — быстро, гулко, как одинокий колокол.

— Почему… Почему всё это происходит именно со мной?

Молчание не отвечало. Ветер протяжно взвыл, будто раненый зверь.

Где-то совсем рядом тяжело и ровно дышала Исикари. Река не спрашивала, зачем я здесь. Её течение у Асахикавы всегда было упрямым и тяжёлым, будто и ей некуда торопиться.

Опустив голову, я уставилась под ноги. Целый океан опавших лепестков сакуры — мёртвых, как истлевшие чёрные розы. Шепчутся… Будто кто-то рассыпал по тропинке старые письма без адресата и ждёт, что я остановлюсь и прочту хоть строчку.

Я не останавливалась. Если вчитаюсь — опять начну искать в них слова. А если найду — значит, я и правда сошла с ума.

Шаг. Ещё один. Может, это всего лишь сон, и я стою на месте. Или всё-таки иду — иду ко дну. Ещё немного, и пальцы коснутся песка в глубине. Ресницы уже вбирают солёную влагу. Но сейчас это просто слёзы. Я всё ещё дышу.

Десять, двадцать, тридцать ударов… «Пубум».

Что-то не так… Всё тело улавливало чужие, недобрые вибрации. Волна за волной они болезненно разбивались о кожу. Здесь кто-то был. Это присутствие навязывало ощущение реальности, оплывающей, как кисель.

— Зачем ты заставляешь меня… Оставь меня в покое…

Пятьсот шагов. Луна научила меня считать, когда становится страшно: займёшь мозг — и паника отступит. Один. Два. Десятки шагов растворялись в хрусте листьев, в дыхании реки, в рваном биении сердца.

Под кожей гудело — знакомый, мучительный зуд, будто по нервам текла не кровь, а электричество. Сегодня я не стала его глушить. Две белые таблетки так и остались на тумбочке. Утром отец снова будет кричать. Только сегодня кричать будет не на кого.

На запястье коротко мигнул электронный экран. Было 02:35.

Пожалуй, именно тогда я впервые почувствовала это. Взгляд. Не звук. Не движение. Не прикосновение — только чужое внимание. Да. На меня смотрели. Ненавижу эти глаза. Будто я стою у доски перед полным классом в одном нижнем белье. Дрожащие колени, взмокшие ладони, зрачки, барахтающиеся в слезах…

Неужели это и есть я? Тело, в котором я словно узница. Просто невыносимо. Казалось, страх сочился из каждой поры.

— Я должна взять себя в руки.

В лицо ударил резкий свет. Я приоткрыла один глаз. Господь? Нет. Всего-навсего уличный фонарь взбесился. У столба мгновение сгустилось, вытянувшись в человеческий силуэт. Длинные волосы. Подол платья.

Кристина? Сестра всегда носила платья до щиколотки — даже когда мама ругалась. Мама?..

Я моргнула. Силуэт распался. Мгла стала бесформенной кашей, а потом начала медленно собираться обратно. Откуда в ней столько злобы… Нет, не женщина — тень, пульсирующая клякса. Она редела и тут же сгущалась вновь, обретала очертания — и теряла их.

Я зажмурилась. Когда открыла глаза — никого.

— Знаешь, чем бы ты ни было, мне уже нечего бояться, — отчеканил чужой, металлический голос, далёкий, будто не мой.

Но ведь это ложь. Я боялась. Боялась до чёртиков. Боялась обеих — смерти и той внутри, что сейчас спала. Я обязана покончить с ней. Нельзя позволить ей навредить кому-то ещё. А потому я должна превозмочь страх. Превозмочь смерть.

Пальцы сжали кружевной подол юбки. Какой вздор — будто от этого прибавится храбрости. Злясь на себя, я отбросила прядь волос, глубоко вдохнула и пошла навстречу безымянному страшилищу. Зубы выбивали барабанную дробь.

— Это всего лишь плод твоего воображения, — тараторила я себе под нос. — Ты как обычно всё перекручиваешь. Эй ты! А ну прочь с дороги! Тебе не удастся навредить мне! Мой конец и так предрешён…

Последние слова слетели с губ беззвучно — скомканный листик, брошенный в урну.

Никакого призрака не было. Мираж рассеялся, стоило мне приблизиться: перевёрнутый мусорный бак да кучка отходов. Вот и все мои призраки. Вся моя жизнь — в одном мусорном баке.

— Я теряю самообладание… — прошептала я. — Нет. Кажется, совсем спятила.

Один из фонарей согласно мигнул мне в ответ.

— Вот об этом-то я и говорю.

Ещё одна вспышка — и пространство снова поплыло. Так происходит, когда тебе начинает отвечать столб. От припадочного света в голове помутнело. Я несколько раз глубоко вдохнула, стёрла пот со лба и огляделась. Мир обрёл чёткие очертания.

Ветер поднял подол юбки. Где-то мяукнула кошка. Старые клёны покачнулись и угрюмо зашумели. Эта скупая музыка ночи подействовала почти умиротворяюще, и я задышала ровнее. Если я перетрусила какой-то тени — хватит ли смелости посмотреть в лицо смерти?

Тихое спокойствие опустилось на душу — ненадолго. Я смогу.

И тут из темноты раздался звучный голос:

— Вечер добрый, юная леди!

От неожиданности я чуть не вскрикнула, но проглотила вопль. Заячий страх на миг наделил меня ловкостью пантеры, и я отскочила назад на десяток шагов. Снова приступ. Как невовремя. К счастью, несильный. Я отдышалась, заставила себя отвлечься и огляделась. Кого это принесло в такой недобрый час?

Близорукость делала своё: всё дальше вытянутой руки превращалось в едва различимую муть. Я прищурилась, пытаясь разглядеть фигуру, — и только тогда различила её.

Из ночного тумана не спеша приближался молодой человек. В лунном свете его пальто отливало бледной серостью, а вокруг тела мерцало холодное пламя. Аура. Чистая, совсем не такая, как у той уродливой кляксы возле фонаря. Но улыбка — натянутая, как тетива — показалась мне фальшивой. Синие круги под глазами, однако, просили скорее о снисхождении, чем о подозрении. Похоже, не у меня одной сегодня выдалась тяжёлая ночь.

— Выглядишь несчастной, — произнёс он, изучая меня взглядом. — Дай угадаю. Поругалась с родителями и сбежала из дома?

На миг я даже забыла о кошмаре, случившемся несколько часов назад. Ну вот что за избитое клише? Почему взрослые вечно норовят свалить меня в один котёл с глупыми девчонками, которые сами не знают, чего хотят? Вдох. Выдох. А чего же хочу я?

Мысль мелькнула и попыталась ускользнуть. Я не должна показывать слабость перед незнакомцем. Поругалась с родителями! Да ты хоть можешь представить, через что я прошла? Слёзы подступали, но я сжала кулаки и посмотрела на него исподлобья. Ещё миг — и из меня посыплются вольтовы искры.

— Вы часто караулите одиноких школьниц в темноте? — холодно спросила я.

Он удивлённо приподнял брови, явно не ожидая отпора.

— Я окончил университет две недели назад, малявка, и поверь, у меня есть дела поважнее. Но оставаться здесь ночью в твоём возрасте — безумие. Не боишься?

— А вы сначала думать начните, тогда и поговорим. И вообще, вы не похожи на выпускника. Скорее на школьника, который заблудился по дороге домой.

Говорить становилось всё труднее. Я поспешно провела мокрым манжетом по уголкам глаз, будто просто поправляла рукав. Парень тяжело вздохнул, его лицо на миг ожесточилось, теряя напускное дружелюбие.

— Прекрати дерзить. Здесь правда нельзя оставаться. В этом парке сейчас рыщет тот, с кем тебе лучше никогда не встречаться. Тебе что, жить надоело?

— Надоело или нет, это моё личное дело, — отрезала я. Голос сорвался на предательский всхлип.

Он сразу сбавил тон, заметив мою дрожь.

— Эй, тише. Извини, если перебрал. Я не хотел тебя напугать. Но я говорю серьёзно: уходи из парка.

Я демонстративно отвернулась, обхватив себя руками за плечи. Из-под его пальто тихонько брякнула цепочка. В лунном свете блеснул серебряный овал старинных карманных часов. Он раскрыл крышку, на ходу бросив взгляд на небо.

— Когда пробьёт три, здесь начнётся заварушка, в которую тебе лучше не впутываться, — сухо произнёс он. — А тебя ведь ещё даже не допросили.

Допросили? Внутри всё похолодело. Переулок у храма. Кровь. Тот, кого я убила... Ему нельзя ничего знать. Нужно уходить. Прямо сейчас.

— Я говорю — нет мне никакого дела до ваших проблем! — отрезала я, гордо вскинув подбородок. — Допрашивайте кого-нибудь другого. Я занята.

В воздухе повисла тяжёлая пауза. Нас разделяли только холодный туман и глухой шум реки.

— Эх, такая красивая ночь, а мне приходится коротать её в компании двух истеричных ведьм, — понуро констатировал он, осмотрев меня с ног до головы. — Ну, ты хоть огненными шарами не бросаешься.

— Двух ведьм?! — внутри меня вспыхнул гнев, заглушая страх. — Эй, у вас там что, расслоение сетчатки?! И с чего это я истеричная?!

Я насторожилась. Что за глупые игры? Он пытается отвлечь моё внимание? Или… Взгляд сам собой поднялся к лунному диску, пробившемуся сквозь тучи. В глубине сознания шевельнулось жуткое воспоминание.

— Ночь дзюгоя… — тихо, словно под гипнозом, произнёс он.

Эти слова сработали как спусковой крючок. Связь с действительностью оборвалась мгновенно. Время замедлилось, туман над Исикари застыл, и я погрузилась в ледяной поток воспоминаний — свежих, случившихся пару часов назад, но казавшихся бесконечно далёкими.

Задний двор. В лунном свете струился крошечный ручеёк, журча меж цветов и камней аккуратного садика. В центре — беседка. Цветы, умытые росой, блестели как хрусталь. Я и ОН сидели внутри, держась за руки в звенящей тишине, и смотрели на луну. Туда, где мифический заяц толчёт в ступе свой эликсир бессмертия. Рядом — сумочка. Полуоткрыта. Обычные девчачьи безделушки: зеркальце, расчёска, помада, футляр с очками, которые я стеснялась надевать… кухонный нож и… СТОП. Кухонный что?

Щёлк!

Видение развеялось, оставив горький привкус во рту.

— Ночь, когда любуются луной… — сказала я и тут же испуганно прикусила язык. Кажется, вслух.

Щёки вспыхнули. Я спешно спряталась за волосами. Но вслед за смущением в грудь мёртвой хваткой вцепилась тревога. Голову пронзила острая боль. Кошмар оживал перед глазами — окровавленные слайды. Я физически почувствовала, как пальцы сжимают что-то ледяное. Нож. Тот самый, со дна сумочки. Теперь он лежал в кармане.

Постойте… Куда подевался парень?

Мир застыл. Меня окатило холодом. От левого плеча — неестественный, потусторонний холод. Я медленно, боясь дышать, повернула голову.

Рядом стояла девочка. Она ловко накручивала на палец локон пепельных волос и мурлыкала под нос песенку на английском. Бледность её кожи казалась неживой, почти известковой. Она остановилась. Наши взгляды встретились. Чёрные, бездонные глаза без зрачков. От неё сквозило могильным холодом.

— Так вот что ты удумала? — голос прозвучал прямо в моей голове — сочный, ядовитый, без жалости. — Дура. Маленькая дура. Самоубийство? Как банально. Подумать только, это всё, на что хватило твоей гордости. Ты мнишь себя хозяйкой своей жизни, но ты лишь мой сосуд. Я не позволю тебе его уничтожить. Ничего не выйдет.

Я моргнула. Девочка исчезла.

— Что-то не так?

Мир резко вернул краски и звуки. Незнакомец смотрел на меня с неподдельным беспокойством. Облегчённо выдохнув, я вытерла липкий холодный пот. Знакомая угрюмая физиономия парня вдруг показалась почти безопасной. Ни о каком доверии к чужаку не могло быть и речи, но рядом с живым человеком я впервые за ночь почувствовала себя защищённой.

— Всё, тайм-аут, — он сделал шаг ко мне. — Ты идёшь со мной. Возражения не принимаются. Меня зовут Шоджи Симидзу. Сегодня мой первый день на службе у Инквизиции, и я не хочу начинать его с твоего трупа.

Инквизитор. Фигура Закона, пришедшая покарать меня. Его чистая аура была лишь маской ведомственного палача.

— Спасибо за беспокойство, Симидзу-сан, но я вынуждена откланяться.

Я заставила себя безупречно поклониться. Светлые волосы упали вперёд, скрывая лицо. Как я и рассчитывала, сословная вежливость сбила его с толку. Я резко выпрямилась и подалась вперёд, пытаясь проскочить мимо его плеча в сторону моста. Шаг. Ещё один. Я уже поравнялась с ним.

— Стоять!

Тяжёлая, жёсткая ладонь опустилась на моё плечо и на миг задела край кармана, где лежал нож. Его пальцы дрогнули, но тут же сжались, как стальные тиски.

— Я отпущу тебя, если ответишь честно. Чья это кровь на твоей блузке?

Воздух застрял в груди. Я опустила взгляд на бурые пятна на белой ткани.

— Она ведь не твоя, верно?

Симидзу смотрел сверху вниз, и в его глазах больше не было снисхождения.

— Я убила его, — выдохнула я. В ушах оглушительно зазвенело. — Нет… Это она его убила…

Симидзу замер. Его взгляд метнулся к карману.

Эмоции, раздиравшие меня изнутри, вдруг выгорели дотла. Нахлынул странный, пугающий покой: Тьма внутри сожрала остатки паники и оставила вместо неё ледяное равнодушие. Это было не присутствие той девочки из кольца. Кирико ощущалась иначе — как чужая воля, чужая мысль. То, что сейчас поднималось во мне, было старше и безымяннее.

И в этой пустоте прямо у меня в ухе раздался тихий шёпот:

— Сейчас… Смотри-ка, кажется, у нас гости…

Симидзу резко обернулся в сторону аллеи.

— Не по твою ли душу? — продолжил шёпот.

Сквозь туман быстро приближались тёмные силуэты. В лицо ударил ослепительный луч фонаря.

— Эй, отойди от неё! Руки за голову, живо!

Двое полицейских выхватили оружие. Симидзу выругался сквозь зубы. Шагнул вперёд, закрывая меня телом, и протянул руку.

— Давай!

Я зажмурилась, выдохнула и вложила ладонь в его руку. Не успела я пискнуть, как Симидзу бесцеремонно дёрнул меня на себя.

— Эй! Я, вообще-то, не авоська с картошкой!

Паника, которую я так долго подавляла, взорвалась. Тело сработало само. Я забрыкалась ногами в воздухе и со всей силы вскинула колено вперёд. Удар пришёлся Симидзу точно в пах. Он глухо взвыл, хватка ослабла. Воспользовавшись секундой, я рванулась назад, выворачивая плечо, и скользнула к старым клёнам у дорожки. Ночной парк принял меня под свой мрачный кров.

— Ах ты маленькая стерва! — донеслось далеко позади, но я уже не слушала.

Я бежала сквозь лесополосу, пока лёгкие не начали гореть. На ходу вытащила нож из кармана и швырнула его в густую рощу. Металл мелькнул между стволами и исчез. У выхода из парка я остановилась, тяжело навалившись на спинку лавочки. Вся в поту, я судорожно глотала холодный воздух.

Кто бы мог подумать, что единственный в жизни спринт спасёт меня от допроса — а значит, позволит дойти до конца. Опустив взгляд, я обнаружила, что одна нога босая. Туфля соскочила, когда я споткнулась о корни. Белый капрон изорван в клочья, смешан с грязью и кровью, в кожу впились мелкие колючки.

Вздохнув, я стянула вторую туфельку и отбросила её в сторону. Ледяной асфальт обжёг ступни, возвращая странную, трезвую ясность. Босая, сквозь холодный туман, я зашагала к мосту — навстречу скорому концу.

Отчего-то вспомнилась детская песенка: «Лети-лети, змей…»

Пролог. ч.2. "Пять увяданий".

Перед кончиной дева-небожительница проходит через пять увяданий.

Я вышла на настил Асахибаси — туда, где стальная арка выгибала спину над серединой Исикари, — и замерла у перил. Потом перебралась на ту сторону — на самый край.

Сквозь мутную пелену близорукости и тумана мне грезилось, будто над Исикари пробуждается ото сна солнце, а тени расщепляются в голубой лазури наступающего утра.

Мой личный, последний рассвет.

Солнце и луна не станут сиять ярче ради одной-единственной твари. Даже если эта тварь слишком отчаянно хочет, чтобы мир хоть на миг остановился.

Ступни выступали за край холодного металлического настила, пальцы касались воздушной невесомости. Подо мной шелестела река.

Волосы легко развевались, подхваченные ветром, и я молча наслаждалась обманчивыми оттенками этого зарождающегося дня.

— Сперва становятся грязными их лёгкие, воздушные одежды…

Моя школьная форма и правда превратилась в лохмотья. Но мне было плевать. Босая, заляпанная грязью, я стояла за перилами моста над Исикари.

Обрывки капрона намертво слиплись с коркой запёкшейся крови на саднящих ранах.

— Увядают цветы в их венке…

Подо мной, в туманной воде чудился целый океан опавших лепестков сакуры.

— Тело испускает зловоние…

— Неужели всё так плохо? — спросила я пустоту — спокойно, даже улыбнувшись воображаемому солнцу.

— Из подмышек начинает струиться пот…

— Да уж, напотелась я сегодня, — горько усмехнулась я.

— От твоих волос веет невзгодами… — раздался тихий, чужой голос прямо за левым плечом.

— Хороший шанс ополоснуть голову, — ответила я и хихикнула, даже не пытаясь понять, реален ли собеседник.

Я теребила подол изорванной юбки и продолжила:

— Говорят, когда видишь солнце и цветы, больше всего думаешь о друзьях. Сказать по правде, сейчас я не думаю ни о чём, кроме смерти.

Нежный женский голос в моей голове неожиданно ответил стихами:

— Вешних вишен цветы!На ветер с реки КамагаваНе таите обид —Ибо вашему увяданиюУже ничто помешать не в силах…

Я заворожённо глядела в небеса под собой, отражённые в зеркальной глади Исикари. В этой бездне я видела свой выход.

Вот он, наконец.

Шаг.

Ещё один…

Разве наш путь не окончился в тот миг, когда мы коснулись этих перил?

Я отпустила перила и полетела вниз, в объятия серой, плотной мглы.

Один шаг — и моя тень утонула в светлой глубине луны.

То глухое, тёмное влечение, что я прятала на самом дне разума весь этот бесконечный год, наконец получило волю.

Кольцо на пальце вспыхнуло ослепительным, багрово-чёрным пламенем. Из глубин артефакта, пробивая тьму небытия — пять веков? больше? кто считал там, в темноте? — с яростным криком вырвалась чужая, древняя душа.

Это было нечто дикое, первобытное, сокрушившее весь привычный мир за одну секунду.

«Не позволю нам погибнуть!» — громыхнуло в падающем сознании.

Туман под мостом мгновенно сгустился, превращаясь в плотный кокон, и подхватил моё тело в метре от бурлящей воды.

Итерлюдия. "Инквизиция"

— Итиро.

В лунном свете было видно, как лицо Тацио напряглось.

Похоже, у него действительно были личные счёты с этой ведьмой.

Итиро ничего не ответил. Подошёл к окну, двумя пальцами раздвинул жалюзи и выглянул наружу.

По дороге прошёл фургон доставки. Фары скользнули по потолку и разрезали гостиную пополам. На секунду свет выхватил семейную фотографию, поставленную на низкую тумбу.

На снимке были мужчина и женщина. За их спинами — летний Токива-парк, зелень, вода и солнечные блики.

Фургон скрылся за поворотом.

Комната снова погасла.

— Ничего, — бросил Итиро.

Я шагнул вглубь комнаты и поднял руку. Маленький сгусток света в моей ладони вспыхнул неровно и чуть не погас.

Тацио покосился на меня.

— Не жадничай, малой. Сосредоточься.

— Я стараюсь.

С третьей попытки свет удержался.

Получилось не слишком ярко, зато он не дрожал.

Мы прошли дальше.

Пару минут спустя Тацио уже перебирал вещи на кухонной полке, Итиро осторожно отодвигал фусума, а я осматривал каждый угол гостиной.

Ничего.

Тишина.

Только иногда за окном проходил автомобиль, и его свет скользил по дому, словно кто-то снаружи водил фонарём по стенам.

Потом снова темнота.

Я взглянул на лестницу.

На втором этаже было ещё несколько закрытых дверей.

— Поднимись, малой, — сказал Итиро. — Проверь верх.

Я кивнул и ступил на первую ступень.

Я поднял голову.

Коридор второго этажа уходил в темноту.

Я дошёл до площадки.

Прямо напротив лестницы оказалась уборная. Обычная, тесная: унитаз, небольшая раковина, полотенце на крючке.

Я закрыл дверь и повернулся.

Чуть дальше была спальня.

Щёлк.

Дверь со скрипом приоткрылась.

Спальня оказалась просторнее, чем я ожидал. Широкая кровать, смятые простыни, низкий комод, письменный стол у окна. Рядом стоял шкаф с раздвижными дверями, а возле стены — невысокий стеллаж с книгами и коробками.

На подоконнике лежала резинка для волос и маленькая заколка в форме цветка.

Шторы были распахнуты. В пустом тёмном стеклопакете не отражалось ничего, кроме ночи.

Из Токива-парка доносился далёкий шум дороги.

Я подошёл к столу.

Там лежали школьные тетради, пенал и несколько ручек. На одной из них был маленький пластиковый кот.

А потом я увидел рюкзак.

Он стоял у кровати, прислонённый к ножке стула.

Внизу Тацио и Итиро о чём-то переговаривались. Я услышал, как Тацио что-то говорит в служебную трубку, но слов не разобрал.

Я присел на кровать и осторожно расстегнул молнию рюкзака.

Обычные школьные принадлежности. Линейка с котиком, розовая ручка с пушком, несколько тетрадей, учебник, косметичка и пачка салфеток.

Старшеклассница.

Почему-то я сразу так решил.

Я бросил взгляд на прикроватную тумбочку.

Фоторамка.

На фотографии — те же мужчина и женщина, но уже на фоне Асахибаси. Лето, яркое солнце, зелень за спиной. Женщина улыбается, мужчина смотрит куда-то в сторону реки.

Ребёнка снова не было.

Я взял следующую фотографию.

Центральная улица, впереди виднелись знакомые очертания центра Асахикавы. Ещё одна — берег Исикари, где на заднем плане синела даль, а на снимок, похоже, попал кусок набережной.

На третьей стояли двое перед входом в Токива-парк.

Мужчина. Женщина.

Ни на одной фотографии — ребёнка.

Странно.

Я поставил рамку обратно и открыл верхний ящик тумбочки.

Носки, батарейки, какие-то чеки.

В другом — старые документы на дом, инструкции от бытовой техники, гарантийные талоны.

Я проверил шкаф.

Женская одежда, мужская рубашка, несколько курток. На верхней полке — сложенное постельное бельё.

Ничего, что объясняло бы, почему в доме стоит школьный рюкзак, а на фотографиях нет самого ребёнка.

За окном снова прошли фары.

На этот раз машина была ближе. Белая полоса света проскользнула по стене, выхватила из темноты рюкзак, кровать, фотографии и на секунду ослепила меня отражением в стекле.

Я моргнул.

Свет исчез.

Я вдруг заметил на полу едва заметный след — не грязь, а тонкую полосу пыли, словно здесь недавно тащили что-то тяжёлое.

Присел.

Провёл пальцем.

След обрывался у двери.

— Шоджи! — донёсся снизу голос Тацио.

Я поднялся.

— Иду!

Спустившись, я увидел их обоих в гостиной.

Тацио стоял у края татами и держал в руке служебный телефон.

— Я вызвал группу зачистки Инквизиции, — сказал он. — Они уже выехали. Будут через двадцать минут, если дорога свободна.

— Хорошо, — отозвался Итиро. — Пусть перекроют дом и снимут остатки следа до того, как сюда сунутся обычные полицейские.

— Я поставил срочный приоритет.

Тацио сунул телефон обратно во внутренний карман и снова шмыгнул носом.

— Значит, нам здесь больше нечего ждать.

— Подожди, — сказал Итиро.

Он смотрел на пианино.

Я проследил за его взглядом.

За окном опять мелькнули фары.

123...9
bannerbanner