
Полная версия:
Лёд Асахикавы
Полоса света прошла по комнате, по лакированной крышке пианино, по татами и дальше, к дальней стене.
Тень от инструмента дрогнула.
И тогда я увидел.
Я сделал шаг, но тут же отступил назад.
Слов не подобрать. А если бы и нашлись подходящие, промолвить бы не смог.
За пианино, на краю татами, лежал человек.
Итиро оказался рядом первым. Он положил мне руку на плечо.
Тацио замер по другую сторону комнаты.
Три пары глаз устремились в одну и ту же точку.
Старый дом будто впитал в себя нашу злость. Пора было разливать по стаканам то, что мы поняли.
— Я вознесу её на крест, когда доберусь до неё, — Итиро потёр ладони друг о друга и медленно положил правую на рукоять клинка в лакированных ножнах.
— Это Фурудэ… — сипло произнёс Тацио, подходя к телу. — Видимо, он добрался до неё раньше нас.
— Вот же идиот! — Итиро был в ярости. — Я же говорил: никакой самодеятельности! Почему он ничего не докладывал?
Тацио угрюмо покачал головой.
— Несколько дней никаких вестей. Я думал, он запил.
Я обошёл Тацио с сэнсэем и присел рядом с телом, согнув одно колено.
Бледное в серебряном свете лицо казалось почти спокойным. Жизнь покинула его совсем недавно. Одна сторона кимоно сползла, оголяя грудь. Стеклянные глаза смотрели в пустоту.
Свежая кровь расходилась от груди по татами, разукрашивая светлую плетёнку алым витиеватым узором.
Колотая рана.
Следов орудия убийства не было.
Я сглотнул.
— Я вызвал зачистку не зря, — тихо сказал Тацио. — Пока мы не уйдём, сюда никто не войдёт.
Итиро присел возле тела и провёл светом над раной.
Холодный шар завис в воздухе. На миг вокруг крови проступили едва заметные серые нити, словно остаток дыма.
Свет дрогнул и погас.
— Никакой конкретики, — процедил Итиро сквозь зубы. — Остаток слишком слабый.
Он провёл пальцами над татами, затем над руками Фурудэ.
— Следов борьбы нет.
— Видимо, она поджидала его здесь и напала исподтишка, — сказал Тацио.
Итиро резко взглянул на него.
— Или он уже не ждал удара.
Мы замолчали.
За окном пронеслась машина.
Свет фар скользнул по лицу Фурудэ и исчез.
Я вдруг вспомнил пианино и почувствовал холод.
— Малой, второй этаж, — сказал Тацио. — Проверь, не осталось ли там чего-нибудь важного.
Я поднялся.
На этот раз шёл быстрее.
В спальне я ещё раз посмотрел на школьный рюкзак.
Теперь он казался мне совсем другим.
Я проверил шкафы, стол, ящики и полку. Никаких документов, никакой записки, никаких вещей, которые могли бы объяснить, кто именно жил здесь и куда исчез.
Только фотографии Асахикавы.
Асахибаси.
Токива-парк.
Исикари.
Город, который на этих снимках выглядел тёплым и живым.
Слишком живым для этого дома.
Снизу послышались голоса.
— Нам пора! — крикнул Тацио. — Ребята здесь всё приберут, я дал им знать.
— Давай живее, малой, — прогорланил Итиро. — Дуй в парк. Пройдись там, попробуй найти хотя бы остатки следа. Мы с Тацио пройдёмся по дворам.
— Понял!
Я трусцой спустился по лестнице.
Тацио и Итиро смотрели на меня устало и разочарованно.
— Если ничего не найдём, на сегодня всё, — Тацио шмыгнул носом и протёр рукавом лицо.
— Мы и так сделали достаточно, — добавил Итиро.
Я кивнул.
Мы направились к выходу.
У самого генкана я на секунду остановился.
За стеклом была всё та же весенняя ночь.
Весна.
Отчего же на душе осень?
Всё тело пронизывал холод. Пот выступил на лбу и того и гляди станет инеем.
О чём я только думал, когда решил стать борцом с тьмой? Неужто и взаправду верил, что не содрогнусь, лицом к лицу столкнувшись с небытием?
А как я распинался перед тётей Митико, что мне море по колено.
И вот я здесь.
Колени дрожат.
Будь проклята дрожь в коленях.
Ни волшебство, ни верный клинок в ножнах — ничто не убережёт нас от смерти.
Страшно.
Как, оказывается, страшно, когда ты понимаешь, что смерть всегда идёт за тобой по пятам.
Монолог «Вчерашнего студента»
Несколько минут спустя
Уличный фонарь очерчивал на асфальте безукоризненно ровный, мертвенно-белый круг. Хрупкая девичья фигурка стояла точно в его центре, как на театральной сцене.
Тонкая шея Кейт напряжённо вытянулась из накрахмаленного воротничка. Блузка была измята, пуговицы перекошены: нижняя продета не туда, верхние сорваны. Чёрная школьная ленточка, завязанная на скорую руку кривым узлом, сейчас больше напоминала удавку, чем элемент формы.
Она была бледной, почти прозрачной в этом электрическом свете, а каждая чёрточка её лица словно ощетинилась дикой, ежовой колючестью. Казалось, сделай я ещё шаг — и она закричит так, что этот крик затопит весь пустой парк пронзительным, звенящим одиночеством. Под её ногами, у мысков слегка повёрнутых внутрь туфель-лодочек, боязливо копошились длинные тени от старых клёнов. Светлые локоны, ниспадавшие почти до бёдер, едва заметно подрагивали от речного ветра. Но сквозь всю эту хрупкость проступало то, что напрочь перечёркивало невинность, — грязь и свежие вишнёвые пятна крови, густо усеявшие белую ткань блузки.
Я остановился в тени.
После дома, где на полу гостиной остался остывать Фурудэ, я шёл сюда искать след ведьмы. Но теперь почему-то не спешил. Просто смотрел. Старые деревья стояли вокруг неё, тёмные и неподвижные. Вдруг подумалось совсем не к месту: мы все скоро умрём. Но гораздо раньше, чем эти клёны.
Передо мной стоял ребёнок, который только что пережил кошмар, о котором я ещё не имел ни малейшего понятия. Я видел кровь, изодранную форму, зажатый в кармане нож — и впервые за ночь мне стало не по себе. И дело было вовсе не в ведьме.
Я не знал, сколько простоял в темноте, прежде чем заставить себя сделать первый шаг на свет.
— Вечер добрый, юная леди!
Монолог "Из лиминального пространства".
Плохо освещённая сцена. Грим ложится неровно — пальцы не слушаются.
Сколько ролей я уже сыграла? Во тьме не считают годы.
Я помню лицо. Последнее, что видела, прежде чем кольцо сомкнулось. Женское, тонкое, с родинкой у губы. Я несла его через века, как несут огонь в ладонях — бережно, обжигаясь. Потом оно растаяло. Осталась тьма, и в ней — чужие сны.
Они просачивались сквозь кольцо, словно вода сквозь трещины в камне. Я не спала — я слушала. Голоса на непонятном языке, который постепенно становился понятным. Образы: улицы из стекла и стали, повозки без лошадей, дети с плоскими чёрными зеркалами в руках. Чужой мир, который я впитывала, как губка в пустыне — жадно и без остатка, потому что больше мне нечем было дышать.
Сколько я их пережила — чужих жизней, чужих слов, чужих имён? Они смешивались, как краски на палитре, и я уже не различала, где чужое, где моё.
В зеркале передо мной — чужой лик. Но что-то в нём — моё. Будто кто-то вылепил новую маску по старому слепку.
Я — лишь эхо былых времён, дух без плоти и дома. Для меня нет ни бога, ни креста. Только бесконечный, бездушный поток времени.
Глава 1. ч.1. "Манифест Кирико".
Какое-то время не было ничего — ни тьмы, ни света, только гул падения сквозь века, будто вечность на миг сомкнулась вместо речной бездны. Потом через этот вязкий морок прорвался холод, и чужое тело, которого я не чуяла пять долгих веков — или шесть, или десять, в темноте времени не считают, — забилось, рванулось вверх, к воздуху. Мост, с которого спрыгнула эта дурёха, остался где-то позади и выше, тонкой чёрной чертой на фоне светлеющего неба.
Надо мной нависали чудовищные рёбра — стальные, выгнутые дугой, как китовый скелет, выброшенный на берег. Зеленоватая чешуя на них блестела от влаги. Я лежала на спине, и этот остов заслонял небо.
В этом чужом теле всё двоилось. Дурёха, близорукая от природы, не была одарена орлиным зрением, но сквозь мутную пелену я успела различить очертания знакомого, но за невесть сколько лет ставшего таким чуждым берега. Позади высились две каменные ноги — каждая в три обхвата, облицованные тёсаным гранитом. Между ними струилась вода. Опоры уходили в реку, и у их основания поток бурлил, как в горном ущелье.
Это была не родная мне цветущая долина. На месте клёнов и бамбука высились уродливые, мёртвые скалы — гигантские серые коробки с квадратными провалами чёрных окон. Словно безумный мастер натаскал друг на друга гробницы и заставил в них жить людей. Всё вокруг дышало чуждым, холодным камнем, а вместо мягкой травы берег Исикари сковывала сплошная, застывшая грязь. Ни единого живого звука — только странный, металлический, монотонный гул. Он пронизывал все эти склепы, как невидимые артерии, и жужжал, словно потревоженный улей.
Я зажмурилась, выискивая в чертогах своих воспоминаний ослепительно красивый берег Исикари — такой, каким он запомнился мне при последней встрече, — и горло само собой сжалось в судороге.
— Пей же сакэ, пей его до самого дна!.. — зазвучали в моей голове строки старой песни, возвышавшие меня над этим ничтожеством.
Кха! Воздух! Я дышу? Нет, кажется, задыхаюсь.
— Уми-но ину!..
— Ведь если ты сможешь осушить эту чашу… — Кха! Забрав в награду лучшее копьё во всей Поднебесной… Я что, и вправду жива?
— Онорэ!..
Какой жуткий свист в груди!
— …Тогда ты явишь миру истинный… Буэээ!
Вслед за последним глотком воздуха, с торжеством, достойным ликующей Аматэрасу, со свистом фермера, отгоняющего ночных птиц от урожая, из меня хлынула солёная вода. И пока я не откашляла всю эту речную гниль, не могла со всей ясностью осознать: я жива, и я дышу!
Откуда-то сверху доносился ровный рокот — не ветер, не река. Что-то гудело за гранитными опорами, за насыпью, нарастало, будто стадо брело по каменному днищу.
Глаза вмиг распахнулись.
Небо рассекали облака, точно размашистые белоснежные крылья аиста. Золотые стрелы солнца пронзали их насквозь и рассыпались везде, куда доставал взгляд. Они ярко вспыхивали — как агатовая вышивка на платьях в свете факелов, что горели когда-то в спальне у наложниц моего отца.
Слёзы наводнили очи. Я сглотнула подступивший к горлу комок, всё ещё не веря происходящему. Каждая клеточка тела дрожала, как подбитая дворняга. Я сжала пальцы в кулаки. Слипшиеся губы вжались одна в другую с такой силой, с какой мать и дочь прощаются перед вечной разлукой.
Больше не могу сдерживаться…
— Я жива! — разразилась я самым громким, жизнеутверждающим криком, какой только могла услышать земля под этой луной. — Я жива!
Волосы сразу же подхватил ветер — я разбудила его своим истошным воплем! Пусть бодрствует вместе со мной, негоже ему виться ленивым сквозняком в закромах да в бабкиных погребах. Пусть празднует, пусть несёт благую весть по городам и сёлам! Буди глашатаев! Кирико не страшны более оковы! Она вольна как никогда, и пусть млеет враг, что строил козни против неё!
За этой чертой нет конца — там начинается наша свобода. Пять веков во тьме — и вот первая тропа, конец которой мне неведом.
Волосы цвета спелой ржи вздымались над плечами. Сыта по горло пресным рисом! Я сжала пряди руками, точно готовилась бить в набатный колокол, знаменуя этим кличем самое доброе утро за всю ту бесконечность, где я была лишена течения времени.
Как ягнёнок, только коснувшись языком водной глади, напрягается, выпрямляет шею и испуганно озирается, высматривая притаившегося под сенью деревьев хищника, так и я подозрительно вела носом. Осторожно вдыхала этот столь желанный, но незнакомый, насыщенный чужими запахами воздух.
В целом — терпимо, да вот только… Апчхи!
Я шмыгнула правой ноздрёй и замерла. Из моей груди вырвался короткий, по-весеннему нежный вздох. Несмотря на всё уродство непонятных построек, этот чудаковатый мир удивлял.
— Я восхищаюсь делами рук твоих, — тихонько прошептала я, закрывая лицо ладонью от бьющих в глаза лучей. — Солнце!
Я в который раз обвела взглядом голубой небосвод. Так сверкает, но ещё не жжёт — значит, совсем рано!
Улыбаясь, я стряхнула повисшую с брови зелёную водоросль и расхохоталась. Сквозь растопыренные пальцы я рассматривала серые глыбы домов и непонятные, прямо среди переулков наставленные мачты, соединённые между собой чёрными верёвками. Как будто здесь жили великаны и очень любили всюду вывешивать одежду. Я так счастлива.
Мир кругом полнился невероятными звуками. Только щебетание птиц и лёгкий шелест ветра узнавались среди многих, а новые — жужжали, как рассерженные пчёлы. Перед самым лицом кружилась мошкара, я с чувством расплевалась, прогнав незваных гостей.
Я с нежностью царапнула песчаную поверхность, на которой распласталась. Я была как ребёнок, которому заново предстоит учиться ходить. Под пальцами был мокрый песок, а тело облеплял тяжёлый шёлк формы. Упоённый влагой, он утратил лёгкость. Я казалась себе младенцем, покрытым склизкой плевой, от этого наряда откровенно отдавало селёдочным душком. Надобно сбросить эту чешую, но я не спешила — даже это мерзкое ощущение приносило удовольствие. Во всех проявлениях я находила себя живой.
Опершись на ладони, я малость привстала и покрутила головой. Шея тихонько хрустнула, и я испугалась — страшно было повредить своё новое «жилище». Потянулась и сладко зевнула. В голове продолжал гудеть рой саранчи. Всё было так интересно, но ничего не понятно, а рокот за насыпью становился всё громче.
За рассветом неизбежно приходит увядание. За каждой встречей — разлука. Неужели и эта встреча с миром окажется такой же краткой?
По синеватой поверхности речки болтались, неспешно проплывая мимо, помятые разноцветные бочонки с чужими, нездешними знаками. Я наклонилась к самой воде, вглядываясь в плывущий мусор. Знаки были мне незнакомы — и всё же что-то в них шевельнулось. Будто я уже видела их в чьём-то чужом сне, что просачивался ко мне сквозь тьму все эти века. Буквы складывались медленно, как из тумана: co-ca-co-la… Клеймо мастера, что их изготовил? Несуразица какая-то.
Откуда мне знать эти знаки? Я никогда не учила их — и всё же они складывались в слова, будто я читала их всю жизнь.
Наблюдая за удаляющимися бочонками, я наконец обратила внимание на своё отражение. Оно терпеливо дожидалось меня, то покрываясь рябью от снующих водомерок, то вновь приобретая чёткость. Лицо в речном зеркале полнилось дрожью — так сильно я разволновалась.
Белая полоска прямого пробора сквозь взъерошенные светлые волосы. Густые бровки, вылитые ласточкины крылья, боязливо ходили вверх-вниз. Розовые мочки ушей озорно выглядывали из-под белокурых прядей, взволнованно подрагивали малиновые губы.
Я смотрела на незнакомое лицо — и не узнавала его. И в то же время что-то в нём было моё: упрямство в подбородке, вызов в брови, жадность во взгляде. Судьба соскочила с чужого плеча на моё — и не прогадала. Тело, может, и неказистое, зато живое. А живое тело — уже половина победы.
Я поочерёдно осмотрела себя, придерживая кончиками пальцев приподнятый подол изорванной юбки.
— Нос немного курносый. Но мне идёт.
Я издала короткий звук, пробуя на вкус новый голос. Он был тоньше и выше, чем мой прежний, — голос девочки, ещё не знавшей ни войны, ни дворцовых интриг. Что ж. Придётся учиться говорить заново.
Смахнув за ухо прядь, я обернулась назад и устремила взгляд вдаль, сквозь мутную череду каменных домов с углублениями-глазницами. Там, в тумане, начали появляться одинокие силуэты людей. Чужой город понемногу просыпался. Несчётные крыши построек тянулись до самого горизонта.
Качнувшись, я наконец выпрямила спину и, ступая израненной ногой по песчаному берегу, сделала свои первые шаги. Тот, кто после столь долгой тьмы вновь оказывается в пути под небом этого мира, не может не нести с собой тайной печали. Но сегодня мне было всё равно.
Я жива. Я иду. Этого довольно.
Глава 1. ч.2. "Манифест Кирико".
Я поднялась по насыпи, цепляясь за мокрую траву. Под ногами хрустел гравий. Рокот становился явственнее — ровный, утробный, ни на секунду не смолкающий. Я выбралась на гребень и замерла.
Я сделала несколько неуверенных шагов, выбираясь с берега на широкую каменную дорогу. Не успела толком понять, куда ступила, как откуда-то сбоку раздался оглушительный рёв.
Из-за поворота на меня неслась железная повозка без единой лошади!
Я шарахнулась, поскользнулась на мокром камне и рухнула наземь. Чудовищная махина с визгом остановилась так близко, что я почувствовала на лице горячее дыхание её железного бока.
Чёрные полосы, выжженные на мокром камне у самых моих босых пяток, тянулись от места, где замерло чудовище, — ещё четверть шага, и от меня осталось бы не больше, чем от той раздавленной жестянки, укатившейся под колесо. Возница за стеклом кабины сидел белый, как рисовая бумага, вцепившись в свой руль обеими руками, будто боялся, что тот вырвется и удерёт сам.
Не успела я подняться, как вокруг уже сомкнулось кольцо незнакомцев.
— Здесь не на что смотреть, расходитесь! — безучастно бросал в толпу стражник. Его лицо, вопреки обычаям воинов, было гладко выбрито и лоснилось, как у придворного щёголя.
— Эй, отвали от ребёнка! — выкрикнул один в неуклюжей бамбуковой шляпе.
— Я как раз лавку открывала, гляжу — чуть не сбило! — запричитала женщина в переднике, наспех наброшенном поверх форменной блузы; за её спиной, через дорогу, ещё горела вывеска то ли харчевни, то ли той самой лапшичной, что стоит у моста с незапамятных времён.
Плебеи бесстыдно глазели, будто в зверинец попали. Патруль в тёмно-синем едва удерживал кольцо. Перед глазами мелькали чужие силуэты, пачкая меня своими уродливыми тенями. Коренастый, на диво крикливый стражник исходил истошным ором, размахивая руками. Зеваки огрызались, но медленно пятились, перекрывая единственный просвет между повозками. Мой единственный путь к спасению от этого морока с каждой секундой сужался.
Двери повозок были распахнуты настежь; сине-алые огни на их крышах пульсировали в беззвучном, пугающем ритме. Напарник безучастного стражника уже давно пытался завязать со мной разговор. Ничтожество. Вместо того чтобы проявить учтивость и поднести госпоже обувь, он просто глазел. Каков стыд — стоять пред ними босиком на холодном камне, чувствуя, как чужая, грубая ткань липнет к промокшему телу. Я до сих пор не понимала, как оказалась в этих шутовских одеждах, но гордость запрещала выдавать страх. Пока бестолковая стража отвлекала толпу, у меня оставался единственный шанс.
Наконец, желая выслужиться перед публикой, самый чинный из офицеров втянул грудь и бесцеремонно опустил ладонь мне на плечо. Всем своим видом он демонстрировал глубочайшую вовлечённость, будто призывал чернь в свидетели своего безупречного труда.
— С тобой всё в порядке? Тебе нужен врач? Мы уже вызвали скорую… — приторно засюсюкал он, а затем обернулся к напарнику: — Кажется, на ней форма старшей школы «Асахикава Кита». Форма промокла насквозь, нужно поскорее переодеть её.
«Асахикава Кита».
Эти слова царапнули сознание.
Школа. Форма. У этой девчонки была жизнь, имя. Значит, где-то должна была остаться её история.
Но прежде чем я успела ухватиться за эту мысль, внутри меня что-то шевельнулось.
«Не говори им ничего».
Девочка. Хозяйка этого тела.
Она просыпалась.
— С тобой всё в порядке?
Шум нарастал. Толпа бурлила, как закипающая вода в котле.
Ополченец вымученно вздохнул и в который раз окинул меня взглядом, наверняка убеждаясь, что я в порядке и никакой сиюминутной помощи мне не требуется.
Фыркнул и, подумать только, подтолкнул меня со спины, кивком указывая в сторону светящейся сине-алым пламенем повозки, в которую кто-то, кажется, забыл запрячь лошадей!
Я неохотно двинулась, но краем глаза заметила знакомую физиономию.
Не могу понять, где я уже видела этого холопа…
Неподалёку от крупной повозки, настолько белой, что казалось, будто на неё кто-то ненароком вылил целый чан молока и малинового варенья, а посредине кузова начертил идеально ровный крест — ох уж эти фанатики! — стоял, облокотившись на полуоткрытую дверцу, молодой человек.
Он напоминал мне тех вечно угрюмых воинов, что сторонились на банкетах общего стола и без всякой зависти поглядывали, как веселятся их господа, ластящиеся к отцу в ожидании наживы или новых почестей.
— Ах! Кажется, это прихвостень тех псов, что гнали нас сегодня ночью в парке! Не он ли это? А пташка? Всё молчишь! А я тут за нас расхлёбываю! А ты ведь даже не удосужилась объяснить мне, как тут у вас всё работает!
Я зло посмотрела на своё отражение в зеркальце, зачем-то закреплённое на повозке, к которой мы шаг за шагом медленно приближались, пробираясь с бестолковым ополченцем сквозь этот любопытствующий сброд.
Опять курит свою цибарку! Ну точно он! И взгляд такой же хитрый, а какой проникновенный — бр-р-р! У меня мурашки по коже пошли, стоило лишь на секунду пересечься с ним взглядом.
Он что, идёт к нам?
Так, постой! Нет-нет! Остынь, дурёха!
Я быстро задышала, чувствуя, что теряю своё превосходство знатной особы. Хотя откуда этому отребью знать, кто я такая? Вряд ли они вообще знают об этикете хоть что-нибудь! Глупцы!
Расступитесь!
— Приветствую, офицеры! Меня зовут Шоджи Симидзу. Теперь эта малявка под нашей юрисдикцией, — на одном дыхании выдал он и продолжал держать перед лицом обомлевшего ополченца обрывок свитка в твёрдом, некрасивом чехле очень грубой работы.
Видимо, мастера здесь совсем лишены изящества.
Я с достоинством вскинула подбородок, даже не шелохнувшись, в то время как мои… спутники? Слово-то не моё. Катерина, это ты тут книжек начиталась? Неважно — знатно поёжились, увидев выведенные мелкой вязью каракули на свитке, который он наконец засунул обратно за пазуху. Затем Симидзу с гнусной улыбочкой с ног до головы пожрал меня своими отвратительными глазами — так торгаш с площади выбирает рулон шёлка, да потоньше.
Окурок упал на дорогу.
На его бледном лице читался триумф.
Сегодня, пташка, несмотря на свою несговорчивость, кое-чему всё же смогла меня научить.
Я медленно подтянула колено к груди, встав на одну ногу.
Все — и деревенские, и ополченцы, и даже начавший меняться в лице Симидзу — с изумлением уставились на меня.
На миг в воздухе застыла неловкая пауза.
Как рабыня, уронившая драгоценную вазу — замерла, ждёт хозяйского гнева.
— Кья-а-а!!
Я вскинула ногу и второй раз за день вдарила Шоджи точно в пах.
Интерлюдия. "Не тот день для карри". ч.1
Вокруг — туман. Из этой дымки ничего не разобрать: одинаковые дома, тёмные окна и чёртовы мусорные баки. Их будто нарочно расставили в шахматном порядке, чтобы я врезался в один из них и разбил себе голову.
Я прижал пальцы к шее — пульс бешеный. Куда она побежала? Налево или… Проклятье. Упустить её сейчас нельзя. Откуда в этой девчонке столько скорости?
Я судорожно озирался. Когда глаза слепнут, выручает слух — обостряется до предела, замещая всё остальное. Ладно, тогда — напролом, прямо.
Из соседней подворотни донеслись ритмичные, хлёсткие шлепки по асфальту. Ну конечно — она же босая! Всасываю ртом сырой воздух что есть мочи, лёгкие горят, надолго меня не хватит.
Направо! Силуэт девочки возник впереди и тут же растворился за поворотом, подёрнутым утренней дымкой. Все эти бесконечные переулки словно заволокло густым киселем. Налёт сырости ниспадал с крыш и медленно растекался по серому бетону, в ноздри бил резкий запах подвального рухляка. Сточные трубы за ночь наплевали десятки мелких луж.
Всплеск воды под её ногами послужил ориентиром. Значит, точно направо.

