
Полная версия:
Лёд Асахикавы
— Но сэр…
— Какого чёрта она оказалась в нескольких сотнях метров от места, где нашли труп этого выродка?
— Вы же знаете, это уже не впервой…
— Молчать! Мне нужно собраться. Вся верхушка здесь. Об этом позже!
Я вздохнул и поправил воротник. Надо собраться. Достойно провести эту сходку.
Машина остановилась. Бернард хлопнул дверцей, через секунду раздался щелчок моей. В лицо тут же пахнуло прохладой. Я с удовольствием зажмурился.
Холодная ясность ума. Моя рабочая температура. Эти сугробы подтаяли — но не я. Я держусь чуть ниже нуля. Ледяной расчёт и никаких эмоций.
Я перекинул ногу через порог и выбрался наружу. Чахлый снег под ногами — здесь его не сгребают, а разравнивают, чтобы он лежал прилично, как укладывают волосы покойника. От стоянки к рёкану — старая каменная лестница, встроенная в склон; к ней прилепилась длинная скамья из потемневшего дерева, на которой никто не сидит лет двадцать.
— Площадку что, не чистят?
— Только дорожку и ступени, сэр. Этот рёкан давно не работает.
— И что теперь? Мне мочить свои туфли?
— Я могу позвать…
— Мог бы. Прошедшее время, Бернард.
— Сэр…
— Идём. Не закапывай себя дальше.
От каменных фонарей-иси-доро шёл тёплый, раздражающий оранжевый свет. Возле чёрных гробовозок в его свете зябли личные водители нашей богемы. Машины стояли носом к выходу. Я усмехнулся и покачал головой. На одном из бамперов — дешёвая позолота, выцветшая за двадцать лет. Говорят, жёлтый — цвет дураков. Я согласен. Внутри меня ждали именно такие.
Свято верящие в свои чертовы приметы и мифы.
За оградой, там, где стоянка обрывается вниз, к склону, темнеет старая баня — прямоугольная будка с трубой. Труба не дымит. Рёкан мёртв для постояльцев, но источник, на котором он стоит, жив: вода бежит, как бежала, и ей нет дела до того, кто здесь собирался. Из тумана над водой выныривает старый камень-хранитель у воды — такой же вековой, как всё здесь.
Я зачем-то обернулся. Нет, не из-за паранойи — скорее из привычки. Для меня важно, где начало отрезка и где его конец, а от сегодняшней встречи будет зависеть длина этого отрезка.
Только тёмный бок автомобиля, покрытый испариной от тумана. А из темноты за стоянкой доносится журчание источника. Фары гаснут, и всё.
— Сэр?
Я обернулся, поправил пиджак и зашагал ко входу.
Двое у двери, в чёрных кожаных куртках, не выходя из тени, молча поклонились нам — и мы прошли мимо без каких-либо помех. Ещё бы: опустись они до обыска, я посчитал бы это пощёчиной. Самолюбивые старики умело разыгрывают фарс — и не заходят так далеко в своём фарсе.
Двадцать ступеней влажного камня, вогнутых посередине. Несколько столетий подряд по ним спускаются и поднимаются лидеры нашего теневого мира. Поднимаются не все. Перила, положенные монахами в позапрошлом веке, стёрты ладонями до скользкого воскового блеска — десятки тысяч рук. Человеческая ладонь — лучший инструмент шлифовки, какой только знает время. По бокам лестницы — клумбы с окаменевшей землёй: сюда больше не привозят цветов. Сад здесь служил гостям сотню лет, а теперь стареет сам по себе — мох на камнях, обломанные ветки хурмы на снегу.
Мы прошли через тяжёлые ворота из тёмного дерева. Над воротами — замшелый черепичный навес. Всё здесь отдаёт старостью. Всё напоминает: у всего есть свой срок. Ты можешь быть. Но быть обветшалой декорацией — не то, чего я желаю.
Я приближаюсь к своему позору. Отчитываться, как мальчишка. Подумать только.
Вода капает в камень с медленным стуком — цукубаи отбивает такт в такт нашим шагам, словно проверяя меня на прочность. Камень под бамбуковым ковшом стёрся в тёмную дыру; мох на нём — ярче, чем всё, что растёт вокруг. Дым от ирори внутри пробивается сквозь щели кровли тонкими нитями и примешивается к туману — в этом дыме запах угля, кипятка и старого дерева. Запах, который вшит в эти брёвна навсегда. Между фонарями — верёвка сисэму с бумажными звёздочками, натянутая поперёк дорожки. Она выцвела до цвета старой кости, и узелки на ней задубели: её не перевязывали с прошлого года. В рабочем рёкане её меняют каждую зиму. Здесь вешают по привычке — или чтобы верёвка не чувствовала себя лишней.
Вот и большая сдвижная дверь. Уже скоро. Нам открывает старик, весь в чёрном: кланяется низко, без улыбки. Не «ирассяимасэ» — короткий, глубокий, молчаливый поклон.
Ступив с низкой ступени, я небрежно стаскиваю туфли у полки из старого кедра; слева — гэта разных размеров, выстроенные в ряд. Кедр пахнет так, будто его вчера выпилили: сырая смола, вековая влага, холод дерева. Пол блестит — натёрт воском, но на досках у порога, там, где ступают чужие, воск стёрт до серого дерева. Бернард тут же подаёт мне пару туфель, без единого слова. Слуга забирает пальто. Бернард уходит в комнату ожидания слева от стойки, где скучковались остальные телохранители прибывших.
— Удачи вам, сэр.
— Мне удача не нужна, Бернард. Тебе бы запомнить, что я не полагаюсь на такие эфемерные материи.
Не проронив больше ни слова, я зашагал по коридору, к фусуме.
Впереди, за фусумой, нарастали голоса. Холодок прошёл по спине. Я вновь поправил воротник.
Коридор длинный, обходной, с низким потолком — гэта здесь стучали бы по голове, но на нас тапочки, и потому шаги пропадают в бумаге стен. Сквозь рисовую бумагу проступают тени: кто-то прошёл в соседнем крыле, кто-то нёс поднос. Стеклянные шары старых фонарей под потолком горят тусклым янтарём — лампы накаливания остались дешёвыми, а деревянные короба вокруг них потемнели от сорока лет жара. Вдоль стены — ниша, в которой стоит пустая ваза. В ней нет ничего, и никто её не убирает: пустая ваза в пустом рёкане — последняя честная вещь в этом доме.
Татами гасят шаги. Звук воды — под полом.
— …ты серьёзно веришь в эту чепуху, Дайдзи?
— Её мать… пять веков назад…
— Тебе что, смешно? Ты слышал, что говорят старшие?
Они начали без меня.
Охранник впереди раздвигает дверь — и всё тут же замолкает.
Вот оно. Моя сцена началась.
Двенадцать татами, ирори в глубине. У очага, полукругом, — они. Древние. Все, кого я ждал. Клана Куроцуки нет — и никто не спросил почему. Я коротко, едва заметно обвёл присутствующих взглядом.
Похоже, совет сильно встревожен. Слишком пёстрый состав.
Пол у очага потемнел кругами — от десятилетий капель жира, от пролитого саке, от ног. Татами меняли в этих кругах: свежее соломенное полотно выделяется в темноте, как новая заплатка на старом пальто. Меняли только там, где стоят колени старших. Проходы — не меняли никогда.
Над очагом — дымник в копоти и тяжёлые потолочные балки, чернеющие от десятилетий того же дыма. Над углями висит каган — железный чайник, покрытый чёрной накипью, из-под крышки тянется ровная струйка пара. В ирори отрывисто трескается уголь, и искры поднимаются на полметра, к невидимой тьме под потолком. Свет в зале — только от углей и одного фонаря в углу: лица старших в тенях, тени в лицах.
В токономе, в глубине, — старое боевое копьё на подставке; лак на древке вспыхивает при каждом треске угля. Рядом — свиток: горы в тумане, вода, тонущая в белом. Пустая ваза. Всё по правилам чая и по правилам власти: не украсить, а пригрозить.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

