
Полная версия:
Лёд Асахикавы
Сегодня четверг. Я приезжаю после полуночи — как и всегда. Выключаю фары за пару сотен метров до съезда, качусь накатом, пряча машину под нависающей скалой. Открываю багажник. Восемьдесят микрон. Цепь. Скотч. Чакона. Пятнадцать минут на всё. Я почти заканчиваю, остаётся лишь последний аккорд, когда краем глаза улавливаю чужое движение.
Что-то есть на берегу.
Тень? Ветер? Мне кажется. Я не спал вторые сутки — сначала личные поручения хозяина, потом долгая изматывающая дорога, теперь эта партия. Усталость. Просто усталость. Я тру глаза тыльной стороной ладони, вглядываюсь снова — никого. Только валуны, галька и бурые водоросли. Ветер гонит белую пену по тёмной воде, и она на секунду складывается в человеческий силуэт, но тут же беззвучно рассыпается.
Я слишком долго смотрю в темноту. В темноте всегда начинает чудиться лишнее. Двенадцать лет я работаю в этом свете и знаю наверняка: здесь никогда никого не бывает. Здесь бываю только я. И тетраподы.
Я поднимаю тело — почти два метра в длину, намертво закованное в металлическую цепь, — и скидываю его в воду. Волны послушно смыкаются. Тяжелая пена накрывает чёрный полиэтилен. Море принимает очередное подношение. Финал. Последний аккорд.
Я закрываю багажник. Сажусь за руль. Поворачиваю ключ — гений немецкого машиностроения отзывается мягким, почтительным щелчком. Ещё один вечер окончен. Ещё одна партия сыграна. Ещё одна нота легла в мою бесконечную чакону.
Глава 5. ч.1. "За закрытой дверью".
Светало. Обширная стоянка перед стадионом Старухина опустела. Серый, местами потрескавшийся асфальт покрывали лужи, оставшиеся после ночного дождя. Редкие высокие фонари уже погасли. Ши-кун выключил зажигание.
Тишина. Точнее сказать — тишина звучала по-особенному. Автоматы с напитками одиноко гудели у входа на стадион, да ещё кошки шуршали чем-то в разноцветных мусорных баках, распределённых по дням недели: синие, жёлтые, красные… Одна из них, сидевшая на баке, пристально посмотрела на нас, оскалилась, зашипела и, спрыгнув, исчезла за углом. Дальше — только глухой гул сороковой трассы, ровный и тяжёлый, как дыхание Исикари.
И кругом провода. Чёрные, переплетённые, провисшие. Словно ткачиха судьбы устала заботиться о своём творении. Сложила руки. И позволила нитям падать как попало — клубки разбросаны, уродливый узор чёрных шлангов над головой. Они мычали. Монотонно. Как коровы, которых забыли подоить.
Жилые кварталы Ханасаки-тё — эти вездесущие дома, низкие, с тёмными окнами — смотрят на меня. Всё вокруг всегда на меня смотрит. От этого становится по-настоящему жутко. Ненавижу. Бетонные, влажные стены, покрытые объявлениями. Одна листовка сорвана наполовину — на ней объявление о нашей вечеринке, уже вчерашней… У одной из стен дома, разукрашенной неумелым граффити, — ржавый велосипед, прислонённый к стене. Такой же ржавый, как наша поездка.
Пахло сыростью, мокрым асфальтом, со стороны стадиона — ещё и резиной. А ещё какой-то гадостью из круглосуточных магазинов. Наверное, этими соевыми сосисками без настоящего мяса. Фу.
В животе неприятно сжалось.
Впереди — бетонная чаша стадиона. Сетчатый забор вокруг него местами порванный и провисший.
«Порванный и провисший».
Я ухмыльнулась.
Ши-кун откинул боковую сумку байка и вопросительно посмотрел на меня.
Я молча покачала головой.
Какой смысл снова поливать его грязью? Какой смысл делиться своими переживаниями? Всё это какая-то глупость. Та ночь в парке, вечеринка, поездка… отец… Кристина…
Как же я устала. Дайте мне просто заснуть и не проснуться.
— Тебе кажется, в другую сторону, Ши-кун…
— Я довезу тебя до дома. Ты что, с ума сошла?
Я достала телефон посмотреть время. Глупые часы с котиком я сняла ещё перед вечеринкой — побоялась, что кто-нибудь из приглашённых старшеклассников увидит. Теперь они лежали где-то на тумбочке, и от этого пустое запястье немного кидало в дрожь.
Экран был чёрным. Я забыла, что выключала телефон. Я нажала на кнопку включения — и спустя пару секунд телефон начал захлёбываться в вибрации пропущенных вызовов и непрочитанных сообщений.
4:45. Уже раннее утро.
— Странно. Мэй ничего не писала, не звонила.
— Наверное, ей было очень весело, — хмыкнул Ши-кун.
— Ага… наверное. — В груди немного ёкнуло. Чуть-чуть обидно. Она что, не заметила моего отсутствия?
Пропущенные от Луны… сообщения… «Кейт-тян, я беспокоюсь. Твоя сестра тут. Выйди срочно на связь».
А вот это уже плохо.
«24 пропущенных» — Кристина, Бернард…
Чёрт. Кажется, стрёмного разговора по приходу домой не избежать.
— А тебе куда, Ши-кун?
Домой ехать совсем не хотелось. Если уж нашкодила — буду тянуть резину до последнего. Всё равно нагоняй уже неизбежен.
— Мне к храму. В такую рань только старушки и просветлённые встают.
Над нашими головами стянулось серое небо. Туман. Очень зябко. Я сильнее съёжилась в куртку Ши-куна.
— Тебе, наверное, холодно, Ши-кун… Прости, что отобрала у тебя твою куртку.
Ши-кун молча смотрел на стадион. Тёмные, пустые трибуны. Силуэт статуи Старухина в тумане. Всё это меня отчего-то немного пугало. Вчерашний переулок стал другим. Серый, пустой, страшный. Густой молочный туман расстилался низко, прямо вдоль его бордюров.
— Всё в порядке. Давай я отвезу тебя домой.
— Ты ведь понимаешь, что я теперь не смогу смотреть на него?
Мимо прошла машина, выхватив светом фар наши лица, — и тут же погасла в тумане. Вместе с её светом из ниоткуда подступила тошнота: волна накатила на горло, и желудок сжался в кулак.
Я спрыгнула с мотоцикла и едва добежала до соседнего угла дома. Меня согнуло пополам, и рвало так сильно, что я даже не помнила, когда мне в последний раз было так плохо.
Тяжело дыша, я присела на корточки, поджав край юбки, чтобы не испачкаться.
Я вздрогнула. Чья-то рука аккуратно прибрала мои волосы.
Ши-кун. Всё подлизывается. Я оторвала ладонь от рта — и снова начало рвать что есть мочи. Как же мне плохо.
Дыхание было рваным, но наконец я остановилась.
— Ты сейчас ничего не видел. — Я отдёрнула волосы из его рук. — Взболтнёшь кому-нибудь — убью.
Ши-кун молчал.
— Ясно тебе?
— Я думал, после такого обычно говорят спасибо.
— Не беси меня.
— Ясно, ясно.
— И не надо мне тут вздыхать… Дай лучше салфетки.
— У меня нет, Кейт. Прости. Но можешь вытереться рукавом моей куртки. Я постираю.
Я устало выдохнула.
— Какой же ты болван. У меня в сумочке.
Я хлопнула себе по боку, где болталась моя небольшая поясная сумка.
Он присел рядом и потянул руку внутрь.
Я толкнула его локтем, злобно посмотрев.
— Но ты ведь сама сказала…
— Да шучу я, идиот. — Я выдавила из себя что-то похожее на улыбку.
Ши-кун улыбнулся в ответ — по-настоящему — и достал мне влажные салфетки.
— И жвачку дай.
— Вот.
— Тебе не дам.
— Это почему??
Я хихикнула.
— Да ну на!
— Спасибо.
— В карман не положишь твоё спасибо.
— Кейт.
— Давай руку. Дай уже встать.
Ши-кун приподнял меня, и мы пошли к мотоциклу.
— Не хочу домой.
— Сестра убьёт тебя.
— Я убью тебя с расстановкой, — ответила я, начиная злиться.
— Кейт…
— Осталась ещё выпивка?
Ши-кун откинул сиденье своего байка.
— Четыре баночки.
Мы пили молча, стоя в тумане. Холодная алюминиевая баночка обжигала ладонь. Я сделала два глотка и передала ему. Он выпил почти всё залпом, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел куда-то мимо меня. Мысль о том, чтобы вылить остатки, мне даже не пришла в голову.
Я облокотилась о мотоцикл и, расслабившись, опустила плечи — до этого всё время напряжённые.
— Давай ещё немного выпьем. И это… этой твоей хрени.
— Ты и так замёрзла. К тому же уже столько времени…
— Ты отказываешься? Ты что, идиот? Когда ты ещё останешься вот так с девушкой наедине, Ши-кун? — подтрунивала я над ним. — К тому времени тебе уже, наверное, будет за тридцать, и единственная девушка, которую ты будешь видеть, — это старая бухгалтерша, которая рассчитывает тебе зарплату…
— Какая же ты токсичная, Кейт.
— Ты заслужил.
— Ладно. Давай заскочим в одно местечко здесь рядом. Я заберу свои остатки «фей».
— Только не говори, что мы снова попрёмся к морю.
— Нет. Торгаш здесь, в городе. У него всегда есть запас.
— И ты у него постоянный клиент?
— Скорее, постоянная головная боль.
— Да уж… Мир наизнанку.
— Да, Кейт. Это другой мир. Тёмный и злой.
— А мой — серый и безразличный. Это куда страшнее, Ши-кун, поверь. Твой тёмный мир хотя бы несёт в себе какие-никакие приземлённые удовольствия. А мой — ничего!
— Откуда такая уверенность, что серый — это хуже? Серый хотя бы не врёт, что он удовольствие.
— Мне известно, что хуже!
— Это юношеский максимализм.
— Говоришь так, как будто тебе за сорок. Все такие гуру говорят о том, что знают всё на свете, но сидят в кредитах, разведённые, с двумя детьми в придачу, и платят алименты. Тогда какого хера, спрашивается, они советуют другим, как жить, если результат их жизни — та ещё задница?
— В чём-то ты права.
— Не в чём-то, а во всём. Мы живём среди двух типов неудачников.
— И что же это за два типа, Кейт?
— Одни ничего не имеют и вдобавок ещё и трусы. Не могут перейти черту запретов и хоть как-то скрасить свою унылую жизнь. Оправдывают себя чепухой вроде морали и нравственности, но в голове всегда крутят всякие грязные мыслишки — и с удовольствием бы провернули их в реальности. Стержня у них нет.
— А вторые?
— Вторые — грязные, больные ублюдки. Сломанные ещё сильнее тем, что презирают трусость.
— А ты, Кейт?
— Я…
— Да ты.
— Я застряла где-то между.
— Но твой отец…
Я так разозлилась, что не заметила, как перешла на крик.
— Это всё его, не моё! У меня нет ничего!
Ши-кун помолчал.
— Может, поэтому ты и не замечаешь, что застряла не между типами, а между его жизнью и своей?
Я открыла рот — и не нашла, что ответить.
— Один парень с форума написал однажды: «Ты не можешь говорить, что знаешь человека наверняка, ведь ты не знаешь, о чём он думает и что делает, когда закрывается ручка входной двери его дома». Я тогда подумала — какая чушь. Теперь думаю — какая правда.
Ши-кун молчал.
— Поехали уже за твоими слезами, — сказал он ровно.
— Давай помогу.
— Я сама.
Попытавшись перекинуть ногу, я поняла, что сама на сиденье не залезу.
Ши-кун улыбнулся, оторвал меня от асфальта, усадил за спину и перекинул ногу над рулём.
Движок вновь ожил. И мы поехали.
Оставив мотоцикл на стоянке неподалёку, мы протискивались сквозь узкий переулок.
Ширина была настолько маленькой, что впереди Ши-кун мог идти только один. Мне приходилось семенить следом, придерживая его за плечо. Он шёл так быстро, что я то и дело одёргивала его — иначе бы отстала.
Слёзы фей были уже близко. Будто он чувствовал их и спешил.
Я видела, как это его меняет. От Ши-куна веяло чем-то тёмным, сосредоточенным — как перед прыжком. По лицу было видно, что он злится: из-за меня он шёл медленнее. Но он молчал.
С обеих сторон переулка тут и там навешаны грязные, никогда не мытые кондиционеры, ржавые водосточные трубы и вездесущие провисающие провода. На некоторых балконах — пластиковые бутылки с водой для полива, на других — выцветшие фуросики, забытые и выгоревшие до белизны.
Под ногами хлюпало. В носу — запах картона, старого дерева и сырости. Где-то далеко, за домами, глухо стучал по рельсам товарный состав — Хакодатэ-хонсэн, ночная линия.
Ши-кун остановился. Я выглянула у него из-за плеча. Ржавая металлическая калитка без замка. Кажется, просто прикрыта.
Ши-кун прошёл в маленький узкий двор, и я проследовала следом, аккуратно ступая, чтобы не попасть ногой в огромную лужу прямо перед калиткой.
Весь двор зарос сорняками. Кругом валялись пустые пластиковые ящики из-под пива — «Асахи», «Саппоро», «Кирин». На одном — перевёрнутое ведро, внутри — мокрая зола и окурки.
В углу — сушилка для белья. Пустая. Но на натянутых верёвках, кажется, давно уже ничего не сушилось. Рядом — старый газовый баллон, покрытый ржавчиной. На баллоне — бумажка с иероглифами, размытыми дождём: «危険» — «Опасно».
Мы прошли через двор и скользнули за раздвижную дверь с заляпанным мутным стеклом, сквозь которое снаружи было ничего не разглядеть. За ней нас встретил тусклый желтоватый свет одной-единственной дрожащей лампы посередине на потолке. Она то и дело включалась и выключалась.
Кругом — сладковатый запах. Химический. Похоже на какой-то растворитель.
Гудело — как будто где-то был включён холодильник.
— Идём. Почти пришли.
— Ну и местечко, Ши-кун. Ты постоянно в таких трёшься, да?
— Я из тех, кого отсутствие трусости делает большим ублюдком, как ты выразилась.
— Точно. Ты тот ещё ублюдок.
Мы оба прыснули смехом и, тихонько ступая, пошли вперёд по узкому коридору с низким потолком. Пол был устлан почерневшими, залитыми пластиком татами. По краям из них всюду торчал скотч.
Неприятный запах с каждым шагом только усиливался. Ацетон с табачным дымом.
— Меня сейчас вырвет, Ши-кун.
— Прикрой чем-нибудь нос, Кейт.
— И чем же?!
— Ты сама этого захотела. Прекращай ныть.
— Ладно, — буркнула я недовольно себе под нос и заслонила нос ладонью.
Мы подошли к каменному низкому порожку. Рядом небрежно валялась обувь. Пара грязных кроссовок, шлёпанцы без пары, детский ботинок, а чуть поодаль — ровный ряд дорогих итальянских лакированных туфель.
Вот же блин. Придётся пачкать чулки об этот грязный пол.
Я сделала шаг вперёд. Ши-кун уже снимал обувь, и я последовала его примеру. Пол в коридоре оказался чистым. Видимо, за порядком здесь хорошо следили.
Но само окружение было ветхим. Деревянные потемневшие панели, обои местами отклеились. Татами на полу в коридоре сменил вздутый, скрипящий под ногами линолеум.
Низкий потолок с каплями от протечек создавал ощущение клаустрофобии. В углу, под самым потолком, — маленький домашний алтарь: деревянная полочка, на ней — крошечная статуэтка Дзидзо, засохшие мандарины и огарок с потухшей свечой. Палочки благовоний — сломаны. Давно.
Вдоль стен стояло несколько металлических шкафчиков, наполненных пустыми бутылками, старыми газетами и прочим барахлом. У одного одиноко прислонился старенький зонт без ручки. На шкафчике — забытая чашка с недопитым чаем, на поверхности — плёнка.
Комнату освещала жёлтая тусклая лампочка без абажура.
Из этой комнаты, служившей, видимо, гостиной, шло два прохода: один — на крошечную кухоньку, откуда виднелся большой чан с пловом на плите, а второй — закрыт металлической дверью. На кухне я разглядела старый, ржавый, но работающий холодильник — от него, наверное, и шёл тот неприятный гул при входе.
С кухни донёсся женский голос — тихий, усталый:
— Сидзука, рис убери с огня. Пригорит.
Голос был низкий, спокойный. Так говорят женщины, которые давно перестали удивляться. Никто на кухне не ответил. Только звякнула крышка, и снова — тишина.
— Ши-кун! Какими судьбами?!
Навстречу Ши-куну встал улыбающийся худой жилистый мужчина лет сорока — сорока пяти. Его обветренное, морщинистое, как старая карта, лицо украшал глубокий белый шрам на правой щеке. Седые, коротко стриженные волосы — как стригутся военные.
— Решил сегодня расслабиться немного. И вот — решили заскочить.
Ши-кун на секунду обернулся на меня, приглашая встать рядом. Я высунулась у него из-за плеча и робко подняла ладонь.
— Ээм… привет.
— Привет, малышка, — ответил мне низким хриплым голосом мужчина, одетый в тёмную рубашку с закатанными рукавами. Все его предплечья были испещрены татуировками. Полный рисунок было не разглядеть из-за рубашки, но из-под рукава отчётливо выглядывал край дракона. Он сидел на подушке за низким столом. На столе было множество небольших предметов и всякой мелочёвки. Электронные весы, десятки полупустых прозрачных пакетиков и одна целая, прямая пачка со снятой резинкой, надорванный рулон скотча, конец которого прилип к столу, скомканная алюминиевая фольга со следами гари, маленькие тупые ножницы со следами клея и изогнутый металлический пинцет. Старик выглядел основательно. Спина прямая. Руки на столе, ладонями вниз. По левую — полная стеклянная пепельница с раздавленными бычками, а по правую — старый кнопочный телефон, экран которого посвечивал зеленоватой монохромной подсветкой. Никакой жестикуляции и суеты — смотрит прямо, не отводя от нас взгляд. Оценивает.
Мы погрузились в молчание. Остальные, как и их босс, тоже молча смотрели на нас. В общей сложности человек десять.
Слева, у стены, на корточках сидел юноша с выбритыми висками — из-под короткой чёлки выглядывали наушники. Он не смотрел на нас. Он смотрел в телефон, но большой палец не двигался по экрану. Просто держал.
У окна, спиной ко всем, стоял мужчина в чёрной футболке с надписью «Банкай». Он курил в форточку и стряхивал пепел в пустую банку из-под кофе. На спине, сквозь ткань, угадывался контур татуировки — то ли карп, то ли тигр.
Рядом с металлической дверью стоял спортсмен, сложив руки. Молодой, лет двадцати пяти. Чисто выбрит. Волосы коротко стрижены. На левой руке — тонкая цепочка. Он единственный смотрел на меня — не с безразличием, как остальные, а с чем-то похожим на интерес. Будто пытался вспомнить, где мог меня видеть.
За журнальным столиком в углу двое играли в карты. Старые, потрёпанные. Один — толстый, с родинкой на щеке — то и дело потирал шею. Другой — худой, с длинными волосами, стянутыми в хвост, — молчал и курил. Пепел падал на стол, на карты. Никто не смахивал.
За металлической дверью, в глубине, — глухой звук. Не голос. Что-то похожее на кашель. Или на смех. Никто не обернулся.
Я поёжилась.
— Кхм… — начал Ши-кун.
Он стоял, глядя на старика, стараясь не смотреть на стол — на весы, на пакетики. Было видно, как он напряжён. Но он неплохо держался — была видна сила привычки.
— Нужно как обычно.
— Как обычно не пойдёт. В этот раз возьмёшь в три раза больше.
— Но у меня нет столько клиентов.
— Найдёшь, — ответил мужчина на подушке, беря лежавшую рядом с кухонными весами пачку сигарет. Щёлкнула зажигалка, осветив его спокойное деловитое лицо.
— Кажется, я знаю эту девочку, босс, — к нему наклонился стоявший позади спортсмен. Что-то прошептал ему на ухо и снова встал позади, сложив руки.
— Любопытно, — ответил старик, выдохнув дым в нашу сторону.
Я увидела, что рядом со старым телефоном лежал детский рисунок. Цветные карандаши. Дом. Солнце. Две фигурки: большая и маленькая. Подпись внизу, кривыми буквами: «Папе».
— Скажи, девочка, сколько денег даст нам твой отец, если мы сейчас свяжем тебя здесь и бросим в подвале за той железной дверью?
Ши-кун вздрогнул. Мне подступил к горлу такой ком, что я даже промычать ничего не могла. Страха не было — тело сковало, будто кто-то другой руководил суставами, и дар речи потерялся.
Старик рассмеялся, и все последовали его примеру. Но затем он посерьёзнел, вскинул кверху ладонь — и все замолкли.
— Успокойся. Мы люди чести и не похищаем детей.
— Даже особенно ценных, — крикнул через комнату парень, что приветствовал Ши-куна.
— Я разве давал тебе слово? — старик вопрошающе поднял на него взгляд.
Тот молча выпрямился и замолчал, глядя куда-то в пустоту.
— Ши-кун неплохой парень. Но тебе лучше поискать кого-то получше, если не хочешь оказаться однажды в неприятной ситуации вместе с ним.
— Ммм… мы просто друзья.
— Ага. Друзья, — снова крикнул тот же парень.
Старик щёлкнул пальцем и кивнул молодому спортсмену на него. Тот подошёл и влепил шутнику такую пощёчину, что тот упал с ног.
Старик добавил:
— Такэми, свали-ка нахуй в другую комнату. Ты больно говорливый сегодня.
— Да, босс.
Он кое-как встал, потирая ушибленное, и быстро ушёл на кухню. Из кухни снова донёсся тот же женский голос — усталый, ровный:
— Полотенце возьми. Кровь на губе.
И снова — тишина. Только гудит холодильник. Только дрожит лампа. Только весы ждут.
— Бери дерьмо и вали, Ши-кун.
— Хорошо, Фудзи-сан. Я быстро.
Старик кивнул, и телохранитель загремел ключами, подходя к металлической двери. Ши-кун пошёл с ним, а я так и осталась стоять посреди комнаты.
Старик затушил сигарету и вновь ко мне обратился:
— Я сейчас немного неправильно выразился, Катерина-тян.
Я вздрогнула. Кажется, и он знает моего отца.
— Тебе надо прекратить общаться с парнишкой. Не потому, что ты попадёшь в беду.
Я нервно сглотнула.
— А потому, Катерина, что из-за тебя он может попортить себе жизнь.
— Я…
— Просто не создавай проблемы тем, у кого их и так полно.
Металлическая дверь бряцнула. Спортсмен снова её закрыл. Ши-кун стоял рядом, прижимая к груди небольшую спортивную сумку.
— У тебя время до следующего четверга, — сказал спортсмен и, выдернув у Ши-куна из рук сумку, достал большой прозрачный свёрток. Сунув Ши-куну в руки пустую сумку, подошёл к столу и аккуратно положил пакет на весы.
Весы пискнули. Коротко. Один раз. Как приговор.
Спортсмен бросил пакет Ши-куну, и тот, поймав его в воздухе, сунул обратно в сумку.
— Ну вот и славненько, — сказал старик. — В гостях хорошо, а дома лучше. Да, Катерина?
Старик подмигнул мне и, обратившись к одному из якудза, что перекидывались в карты за небольшим журнальным столиком в углу, попросил проводить нас до выхода.
Тот — толстый, с родинкой на щеке — молча встал. Не спеша. Не глядя на нас. Пошёл впереди, к выходу. У порога он обернулся и посмотрел на меня. Долго. Потом открыл дверь.
— До свидания, Фудзи-сан.
Я шла за Ши-куном и обдумывала слова старика. Хотелось бежать, но бежать было некуда.
Интерлюдия «Прошедшее время»25
Мы подъезжаем. Последний резкий поворот — и Бернард выруливает машину с серпантина на площадку, вырубленную в склоне чуть ниже рёкана. Склон обрывается в чёрную долину — там, внизу, спит город с его бензоколонками и тёплыми окнами. Отсюда он выглядит как иллюстрация к чьей-то тихой жизни. На этом фоне рёкан стоит как гнездо хищной птицы: тяжёлые балки, широкая крыша на два склона, стропила почернели от времени и от огня ирори, которым горят под этой крышей уже столько десятилетий.
Я уже вижу их старые Century — выцветшие до графитовой глубины, со шторками на заднем стекле. Настоящий хром, с тёплым старым блеском, какого не даёт современное напыление. Кузова длинные, квадратные, с прямой спиной крыши — силуэт эпохи, когда машины рисовали линейкой и не стеснялись этого. Шик, переживший собственную эпоху. Лопнувший пузырь забытого времени — и его следы, разбросанные по стоянке.
Какая безвкусица. Вся их сущность — в избыточности.
И перед этими людьми, их владельцами, я сегодня вынужден склониться. Перед этими людьми я сегодня буду держать слово.
— С этой девчонкой одни хлопоты, Бернард. Сбежала в тот же день, когда убили Фурудэ. Это ты не уследил.
— Конкуренты очень точно сработали, решив подставить вас таким образом, господин Уильям. И к тому же…
— Прекрати уводить разговор. Это ты не проследил, чтобы она исправно пила таблетки. Ты нянчишься с ней столько лет — и допустил оплошность, способную стоить нам репутации. И ненужных домыслов со стороны совета!

