Сын Сугуды

— Чу! — хлестнул коня Тириасп.

— Ур-р-ру! — подхватили остальные всадники.

Колёса телеги скрипнули и покатили, но теперь уже быстрее.

На узком, в две сотни шагов, проходе между двумя исполинскими каменными стражами наконец Фравар почувствовал прохладу. Это меж скал гулял ветер — постоянный житель этих мест. Прохлада, исходящая от горной речки, встречаясь с раскалённым воздухом возвышенности, рождала живительный ветер. Удивительно, но так встречала своих сынов степь, словно одаривая каждого материнским поцелуем.

Одна из скал имела узкую щель в виде перевёрнутой капли, в которую протиснулся жилистый Балхан. Вышел он из чрева скалы уже с глиняным кувшином. Тириасп вытащил из колчана стрелу, обернул наконечник узкой полоской ткани и обмакнул его в кувшин. В сосуде оказалась странно пахнущая маслянистая жидкость, которая теперь обильно пропитала ткань. Вождь достал из походной сумки кремень и чиркнул им по железному пруту, высекая искры на смоченную маслом стрелу. Пропитанная ткань вспыхнула мгновенно, и Тириасп протянул стрелу Фравару.

— Докажи, что твой выстрел не был случайностью, — вождь указал рукой на вершину соседней скалы. — Видишь на скале вязанку хвороста? Если на тебе действительно благословение Ахура-Мазды, то на вершине горы вспыхнет сигнальный огонь. Ну же. Стреляй. Да не бойся ты! Тут нет никакой магии — это нафта, или, как называют эту горючую жидкость персы, — раданака.

Фравар почувствовал, что у него трясутся руки, но подавил дрожь и решительно взял стрелу. Так же, как тогда, на гребне скалы, он вскинул лук, прицелился и спустил тетиву. Огненная стрела, оставляя дымную черту, устремилась ввысь. Через мгновение на вершине скалы вспыхнул огонь. Воины, скептически смотревшие на молодого живописца, теперь одобрительно закивали. Вскоре они радостно заулюлюкали, заметив на дальнем холме ответную яркую точку — сигнал, что огонь увидели.

— Что я вам говорил? — Тириасп широко улыбался, глядя на Фравара. — Вы видели, как быстро вспыхнул огонь? Кто-нибудь ещё сомневается в нашем молодом согде?

***

Степь раскинулась необозримым волнистым ковром до самого горизонта. Порыжевшая под летним солнцем трава перекатывалась мягкими волнами по склонам невысоких холмов, а в низинах ещё сохраняла сочный изумрудный оттенок. Воздух дрожал от зноя, и в мареве очертания дальних курганов расплывались, словно призраки. Над головой — безоблачное небо, раскалённое до белизны у зенита и густеющее до глубокого синего к краям.

По этой бескрайней равнине двигался сакский конный отряд: двадцать всадников в кожаных доспехах и остроконечных шлемах, а с ними — молодой согдиец, впервые оказавшийся в землях саков. Лошади шли ровным аллюром, поднимая облачка сухой пыли; гривы развевались на ветру, а уздечки поблескивали бронзовыми и медными удилами.

Среди всех выделялся вороной конь Тириаспа, названный им Чёрным Вихрем. Красавец аргамак с металлическим блеском шерсти казался воплощением степной стихии — столь же неукротимой и прекрасной. Его мускулистое, подтянутое тело словно было создано для скорости: длинные ноги легко резали пыль, а гордая шея держала голову высоко, будто бросая вызов самому небу. Белые «носочки» на копытах контрастировали с угольно-чёрной мастью, придавая облику коня особую изысканность.

Чёрный Вихрь двигался с грацией хищника, не теряя ни капли достоинства. Его движения были точны и расчётливы, будто скакун танцевал древний танец, известный только вольному степному народу. Конь чутко реагировал на малейшее движение поводьев Тириаспа, понимая хозяина без слов. Казалось, что между ними существует незримая связь, рождённая веками кочевой жизни.

Вдалеке, то скрываясь в ложбинах, то вновь появляясь на гребнях холмов, мчались огромные табуны. Сотни лошадей неслись по степи, сливаясь в единый живой поток. Светлые и тёмные силуэты перемежались: гнедые, серые в яблоках, буланые, вороные — словно сама степь обрела движение и ритм. Копыта выбивали глухую дробь, которая доносилась до отряда приглушённым рокотом. Иногда из общей массы вырывались жеребцы с развевающимися хвостами — они скакали кругами вокруг кобылиц косяка, будто проверяя границы своего царства.

Фравар замер, заворожённый этим зрелищем. Он привык к упорядоченным стадам в долинах Согдианы, где каждая овца и лошадь были на счету, а пастбища строго разделены. Здесь же природа и скот существовали в дикой гармонии: табуны сами находили воду в скрытых родниках, щипали траву на склонах, укрывались в балках от ветра. В этом движении, в этой свободе он вдруг ощутил суть земель саков — бескрайних, вольных, где человек и конь были равны перед лицом степи.

Ветер доносил запах полыни и разогретой земли, смешиваясь с терпким духом лошадиной шерсти. В небе кружили степные орлы, высматривая добычу, а где-то вдали, у линии горизонта, мерцала полоса реки — там, вероятно, располагались летние стойбища саков. Молодой пехлеван глубоко вдохнул этот воздух — воздух настоящей степи — и понял: вот она, воля! Вот почему это слово так часто он слышал от саков. Оно простое, незатейливое, но дарует такую силу, перед которой меркнут все царские сокровища.

— О чём задумался, пехлеван, попадающий стрелой в конский волос? — на короткой стоянке у ручья спросил Тириасп. — Пей, сын Согдианы, воду земли саков, дыши воздухом их вольной степи, по которой скачут наши табуны. Заметил ли ты, живописец, того золотисто-буланого жеребца, что стережёт свой косяк?

— Того, что с чёрными ногами, гривой и хвостом? — Фравар на секунду задумался, подбирая подходящие слова. — Он… он выглядел, словно полированное золото, что сияет на рукояти твоего сагариса.

— Золото? Всё вы, согды, им мерите, — вождь брезгливо скривил губы. — Ценность коня не в его масти, а в силе. В его норове и тяге спорить с ветром. Ты видел, что к его косяку породистых кобылиц не мог сунуться ни один жеребец? Тот конь — брат моего Чёрного Вихря по отцу. Поймай степной ураган, и он станет твоим. Пронесись на нём, как раскалённый нож сквозь масло, сминая железных демонов Искандара.

— Поймать? Прямо сейчас? Из табуна? — мышцы художника напряглись, и он выпрямился, выискивая в удаляющемся табуне буланого жеребца. — Похоже, вождь, ты решил пошутить надо мной. Это всё равно, что поймать ветер.

Могучий вождь подвел Фравара к жилистому воину, который омывал лицо в ручье.

— Каждый сак скачет на коне, которого сам вывел из табуна, — сказал вождь. — Когда приедем в кочевье, будешь тенью Болхана. Он лучший всадник в степи. Его аркан не знает промаха. Болхан поймал столько жеребцов, сколько волос на гриве его Громобоя.

***

Кочевье саков раскинулось на равнине не хаотичным станом, а выверенным кругом — живой крепостью на колёсах. Внешний контур в виде кольца составляли кибитки на массивных колёсах, выполнявшие роль передвижных мастерских и хранилищ. Оттуда доносился разноголосый гул труда: из одних — стук молотов по наковальням и шипение раскалённого металла в воде; из других — мерный стук челноков и запах свежего войлока; из третьих — тонкий звон натягиваемой тетивы на роговые луки.

И повсюду кипела жизнь. У одной кибитки бородатый кузнец, с голым торсом цвета бронзы, отстукивал ритм, выковывая наконечник стрелы. Рядом девушки, засучив рукава цветных халатов, валяли шерсть, а их звонкий смех немного оживлял деловитый, пропитанный потом и гарью дух мастерских.

Между кибитками сновали дети: босоногие, загорелые, с выгоревшими добела туниками. Мальчишки подражали отцам — натягивали игрушечные луки, спорили, кто метче попадёт в мишень из старой шкуры, или помогали таскать дрова к кострам. Девочки постарше присматривали за малышами, а младшие, вдоволь набегавшись, пристраивались рядом с матерями, стараясь перенять премудрости ремесла.

Повсюду паслись кони — стройные, поджарые, с блестящей шерстью. Одни мирно щипали траву, другие нервно переступали, пофыркивали, будто торопили кочевников к новому переходу. Возле одной из повозок старик с седой бородой, украшенной серебряными подвесками, проверял упряжь, бормоча что-то себе под нос — должно быть, прикидывал, сколько ещё прослужит кожаный ремень.

Над лагерем витали запахи: дымок от костров, смешиваясь с ароматом свежеиспечённых лепёшек; дух конского пота и кожи; терпкий запах трав, развешанных для сушки на бортах кибиток. Вдалеке, у края стана, пастухи пересчитывали овец и коз, покрикивая на собак, а над всем этим, в высоком голубом небе, кружили хищные птицы — вечные спутники кочевников.

Фравар замер, впитывая эту картину: движение, звуки, запахи, лица — всё здесь было настоящим, живым, неподдельным. В этом стане, где каждый знал своё дело, где труд и быт сплетались в единый узор, ощущалась сила рода, веками кочевавшего по степям.

Сакские женщины и впрямь были прекрасны — высокие, статные, с лицами, открытыми ветру и солнцу. Их длинные, заплетённые в сложные косы волосы украшали бусы и серебряные нити — всё то, что было сделано для них руками отцов, братьев… или женихов.

Одна из них, совсем юная, тонкая и стройная, как пирамидальный тополь, остановилась под тяжестью тюка с овечьей шерстью, который, казалось, вот-вот раздавит её. Сбросив ношу, она изящным движением откинула золотой локон со вспотевшего лба и рукавом халата стряхнула солёные капли, заливавшие глаза.

Позабыв на мгновение об усталости, девушка устремила на Фравара пытливый, смелый взгляд. Её тёмные глаза оценивающе скользнули по его согдийскому халату, задержались на мгновение на его лице. Уголки её губ дрогнули в едва уловимой, заинтересованной улыбке, будто она рассматривала редкую, диковинную птицу, залетевшую в их степь. Фравар, поймав этот взгляд, на миг забыл, где он. Девушка ловко вскинула тяжёлый тюк себе на плечо и скрылась за пологом, оставив в воздухе лёгкий шлейф запаха дыма и полыни.

Внутри этого подвижного круга, уже на вытоптанной земле, стояли десятки округлых войлочных шатров — жилища кочевого народа. Их дымовые отверстия курились ровным сизым дымком, а по пологу можно было прочесть статус хозяев: глубокие красные и багряные тона выделяли шатры воинов и старейшин; землистая охра и зелень — скотоводов и земледельцев; а у одного из самых больших шатров полог был белым, с вышитыми золотом знаками солнца и луны — жилище жреца.

Рядом с одной из юрт стайка ребятишек устроила состязание. Они целились из гнутых веток карагача в овечье руно, растянутое меж двух столбов, и громко, наперебой, спорили, чья тростинка легла ближе к условному центру. Их возня и крики были тем самым звуком обычной жизни, которого так не хватало в торжественном молчании степи.

Фравар медленно выдохнул. Перед ним раскинулся не просто лагерь — целый живой мир со своими законами: шумный, пахнущий овечьей шерстью, дымом и свободой. И ему, чужаку в чужом халате, предстояло вписаться в эти законы. Только вот место здесь не дарят. Его отвоёвывают упорным трудом, платят за него потом, а порой и жизнью. Но что он мог доказать там, где каждый встречный смотрел на него с недоверием? Своим он станет лишь тогда, когда его примет степь.

Конники остановились у самого большого шатра. Фравар соскользнул с седла — и замер, не выпустив поводьев.

Полог шатра был сплошь усеян золотыми дисками — каждый с яблоко величиной. Рыжий металл, словно плавился в свете заката, и войлок мерцал, дышал, будто живой бок того буланого жеребца, которого он видел в табуне. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся крайней пластины.

Под пальцами — выпуклый хребет архара. Рога откинуты за спину, передние ноги поджаты, задние — в последнем толчке. Фравар провёл ногтем по линии позвонков, нащупал бугор напрягшегося бедра. Зверь уходил в прыжок прямо сейчас, в эту секунду, — только металл держал его.

Он невольно отдёрнул руку.

На соседнем диске лев лежал плашмя, вжавшись в золото. Подбородок — у самой земли, лапы раскинуты широко. Каждая мышца напряглась. Глаза смотрели вперёд — туда, где только что пробежал архар.

Такого он не видел даже во дворце Оксиарта. Там золото мертво. Здесь оно жило. Это та самая магия, которую он однажды нащупал в доме сотника Апвахиана.

Жизнь, застывшая в ожидании движения. Какое мастерство! Какая неукротимая сила — и всё это отлито в драгоценном металле.

То, что этот шатёр принадлежал вождю Тириаспу, у молодого художника не возникло ни малейшего сомнения. Кто же ещё мог украсить своё жилище подобным образом? Саки, конечно, народ простой, но статус племенного вождя обязывает к некоторой пышности. Иначе нельзя.

Вороной Вихрь ещё не успел остановиться, когда Тириасп соскочил с седла — сапоги глухо ударили о сухую землю. Он окликнул Болхана.

— Доблестный Болхан. — Тириасп говорил негромко, но в десяти шагах вокруг примолкли даже кони. — Во всех кочевьях саков, от седых вершин Пои-Михра на юге до вод Окского моря на севере, каждый пастух знает, кто лучший конник степи.

Он отвязал с пояса кошель — тугой, округлый — и бросил, не глядя. Болхан поймал одной рукой.

— Ко дню благой мысли я собираю народное собрание. Я спрошу племя — отправлять ли всадников в войско Дараявауша? Ты встанешь у моей правой руки. — Тириасп выдержал паузу, позволив словам осесть. — А после возьмёшь согда. Того, которого теперь величают Попадающим в конский волос — истребителем тигров. Уведёшь его в степь, к табунам. К месяцу вязки колючек — Харапашийа — из него должен выйти сакский конник. В месяц Багаядиш, да будет славен Великий Митра, он войдёт в табун аргамаков и выберет себе коня.

Болхан медленно повернул голову в сторону Фравара. Тот стоял поодаль, держась чуть напряжённо, как человек, который чувствует — говорят о нём, но не понимает ни слова.

— Из мягкой глины камень не лепят, — сказал Болхан. — Ты же сам видел, вождь: он смотрит на коня, как на аждара — дракона. Живот поджимает, пятки сводит. А ты его — к табуну. Через месяц от нашего живописца мокрое место останется.

Тириасп не ответил сразу. Он потянул повод, успокаивая Вихря, провёл ладонью по лоснящейся шее жеребца и только тогда посмотрел на Болхана.

— Не ты ли поспорил с Артавазом? — Он вытянул руку в сторону внешнего круга повозок. — Не ты ли за две недели выучил свою Зарину так, что теперь ни один воин в степи не может её нагнать, чтобы взять в жёны? Так и ходит гордая Зарина одна, а молодые воины сохнут и злятся. — Уголки его губ дрогнули. — Ты же знаешь, Болхан: даже гусеница тутового шелкопряда за восемнадцать дней становится бабочкой.

— Одно дело — шелкопряд. — Болхан сжал кошель в кулаке. — И совсем другое — согд.

— Этот согд, — Тириасп неспешно подкрутил ус, — взял лук впервые в жизни и спас твоего вождя. — Он чуть прищурился. — Не забывай про благословение Ахура-Мазды, Болхан. Я не удивлюсь, если к месяцу бога Митры он своими руками поймает Золотого Вихря. Помяни моё слово.

Несколько мгновений Болхан молчал. Потом шумно выдохнул через нос, скользнул взглядом по Фравару — сверху вниз, как мерят необъезженного жеребца, — и приложил правую ладонь к сердцу.

— Отец всех вольных саков, мудрейший Тириасп. — Он склонился. — Коль Болхан берётся за дело — он доводит его до конца. Будет в твоём войске новый воин.

Тириасп усмехнулся и поглядел на Фравара — быстро, с прищуром — и кивнул подбородком в сторону склонённого Болхана. Смотри, мол. Запоминай.

За спиной вождя что-то звонко щёлкнуло, потом послышался сухой треск тростника и сердитый вскрик. Двое мальчишек сцепились прямо у расстеленной овечьей шкуры — один вцепился другому в рубаху, второй молотил кулаком по плечу обидчика. Тростниковые стрелы валялись в пыли. Тириасп не стал окликать — просто шагнул к ним и взял обоих за уши. Мальчишки охнули разом и замерли.

— Где это видано, юные саки, друг другу бока мять, будто персу или яуну? — Вождь развернул их лицом к Фравару и отпустил. Оба потёрли уши, не сводя глаз с чужака. — Видите пехлевана? Он привёз с собой из Курешаты волшебные краски. Вот нарисует ими хвост или рог — так в миг вырастет!

Младший шмыгнул носом и всё же не удержался:

— Моя стрела попала ближе. Я победил. Зарина обещала дать мне пострелять из настоящего лука!

Тириасп покосился на Болхана. Тот стоял красный до корней волос и старательно смотрел в землю. Вождь кашлянул, пряча улыбку в бороде.

— Ах, вот оно в чём дело. — Он сложил руки на груди и оглядел обоих. — Слушайте сюда, драчуны. Рассужу ваш спор по-своему. Кто первым добежит до Зарины и скажет ей, что вождь Тириасп привёз из Сугуды того, кто бросит ей вызов, — тот и победитель. Пусть готовит состязание в день народного собрания. А ну!..

Оба сорвались с места прежде, чем он договорил.

Глава 5. Зарина

В том не любовь, кто буйством не томим.

В том хворостинок отсырелых дым.

Любовь — костёр, пылающий бессонный…

Влюблённый ранен. Он — неисцелим!

Омар Хайям (перевод Ивана Тхоржевского)

Аркан из конского волоса, которым был обвязан тяжёлый тюк, больно натирал плечо, а солёные капли пота заливали глаза, вызывая нестерпимую резь. Ещё этот непослушный локон всё время сползал на вспотевший лоб и щекотал переносицу.

Зарина остановилась и сбросила с плеча неподъёмную ношу, которую несла чуть ли не с противоположного конца кочевья. Её взгляд привлекли всадники личной охраны вождя Тириаспа. Сам вождь, проезжая мимо на своём Чёрном Вихре, будто загадочно улыбнулся ей. Она быстро скользнула взглядом по отряду — и сразу заметила чужака.

Красивый парень с чёрными густыми локонами. Они изящно спадали ему на плечи. Его синий халат, расшитый серебром, ярко выделялся на фоне сакских нарядов из кожи и шерсти. Он сидел на телеге среди тюков и с интересом разглядывал кочевье. Зарина почувствовала, как его глаза с зелёным отливом скользнули по её волосам, фигуре, тяжёлому тюку у ног и снова вернулись к её лицу. Неожиданно их взгляды встретились.

Девушка впервые ощутила, как колотится её сердце. Совсем не так, как на скачках, когда её «Молния» уносила Зарину от потенциальных женихов, которые, как ни ухищрялись, всегда оставались позади. Тогда сердце стучало в ритме галопа, а поющий в ушах ветер уносил к несостоявшимся женихам клубы пыли.

А этот взгляд проник в душу, словно знал, где искать потайную дверцу. По её телу, только что изнывавшему под тяжестью, прокатилась будоражащая волна. Что это? С ней такого не бывало. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушит топот копыт.

Девушка схватила тюк, который теперь показался невесомым, и, боясь, что вот-вот подкосятся ноги, решительно скользнула в кибитку.

Зарина опустилась на колени и рванула узел — верёвка не поддалась, врезалась в пальцы. Она потянула сильнее, почти зло, и тюк наконец раскрылся, выдохнув запах пыли и овчины.

Рывком девушка бросила старую кошму на пол, расправила носком сапога складки у дальнего угла. Белая шерсть ложилась горстями — она захватывала её обеими руками, разрывала, встряхивала, раскидывала ровными прядями, слой за слоем, пока перед ней не выросло мягкое облако. Под пальцами шерсть почти не чувствовалась — такой воздушной она выходила после ивовых прутьев и сушки под солнцем.

Из второго тюка Зарина выбирала оттенки на ощупь: вот тёмный, почти рыжий клок — для тигра, вот серый с подпалиной — для гривы. Она укладывала их не думая, руки сами знали, куда. Тигры выходили упругими, кони — будто в шаге. Она плеснула кипятка прямо из горшка — пар ударил в лицо. Следом — кумыс, кислый дух расплылся по войлоку. Шерсть потемнела, осела, слиплась. Зарина прикатила бревно, прижала ладонями, проверила — ровное, гладкое, в самый раз. Подцепила край кошмы и навалилась всем весом, закручивая рулон туго, виток за витком.

Обвязав свёрток верёвкой, девушка вместе с другими женщинами вынесла его за внешний круг кибиток, где её «Молния» мирно щипала траву.

— Что ты украсишь войлок своими любимыми лошадьми — в том я не сомневалась, — поддразнила одна из помощниц. — Но откуда в орнаменте тигры? Неужто в кочевье объявился наездник, что догонит твою Молнию и вырвет из твоих рук платок?

Щёки у Зарины предательски вспыхнули. Она и сама не могла объяснить, почему вдруг выбрала тигров, а не привычные узоры. Просто так красивее — говорила она себе, пока работала иглой. И почти верила собственным словам.

— Оставь её в покое, Санобар! — Женщина в годах мягко оттеснила молодую работницу и помогла Зарине привязать рулон к седлу. — Если кто и осмелится догнать нашу Зарину, то лишь тот, кто тигра одолеет. Не слушай завистниц, дочка. Помяни моё слово — так оно и будет.

— Я не об этом думала, тётушка Сара, — выговорила она, но слова прозвучали не так твёрдо, как хотелось бы. Румянец никуда не делся, и Зарина была рада, что можно спрятать лицо, склонившись над подпругой. Не об этом она думала. Совсем не об этом. Или всё-таки?

Она ловко вскочила в седло и пришпорила коня, увлекая за собой бревно, окутанное сырой шерстью. Скакун рванул вперёд — туда, где степь не задаёт вопросов. Час, другой погони за ветром, и шерсть, стиснутая бревном, превратится в добротный, крепкий войлок. А мысли, может статься, улягутся так же.

Свежий ветер, пахнущий степными травами, так и не смог отогнать мысли о красивом согдийце. Казалось, вездесущее, всезнающее дыхание степи спасовало перед фразой, брошенной тётушкой Сарой невзначай.

«Лишь тот, кто тигра одолеет» — эти простые слова, сказанные в утешение, витали в голове, словно назойливая муха.

Нет, как бы ни был хорош собой согдийский пехлеван, ему ни за что не догнать её Молнию — белоснежного аргамака, пойманного отцом в табуне вождя. Это мог бы сделать разве что Чёрный Вихрь или его буланый братец. Но кто ж его заарканит? Во всей степи это по силам только её отцу, Болхану. Значит, её платок снова останется при ней. А если… поддаться? Дать красавцу дотянуться до платка? Не бывать этому. Она будет принадлежать тому, кто бросит вызов ветру и честно возьмёт свой приз.

С этими невесёлыми мыслями — тягучими, как смола, и такими же липкими. — Зарина не сразу заметила сына кузнеца. Мальчуган бежал ей навстречу и отчаянно размахивал руками. Она встряхнулась: вот так, значит. Даже собственные мысли уже не слушаются.

— Кха! — наездница слегка натянула поводья и перенесла вес тела назад, ослабив давление на бока коня. Молния послушно замедлила ход и остановилась точно возле мальчишки. Хоть кто-то слушается, подумала Зарина с невесёлой усмешкой.

— Что тебе, Арташ? — она спешилась и потрепала его по рыжим вихрам, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, не выдав бурю, беснующуюся в душе. — Кто разрешил тебе покидать стойбище? Вокруг полно волков — два дня назад они тут целое стадо разодрали. Ты с ума сошёл?

— Я уже не маленький, к тому же с приказом от вождя! — мальчик гордо вскинул голову, с восхищением поглядывая на лук за её спиной. — Вождь велел сообщить тебе, что он привёз из земель согдов пехлевана, готового состязаться с тобой в стрельбе… А может, даже догонит твою Молнию… и…

— О, духи предков, и ты туда же, — выдохнула Зарина, легонько шлёпнув по затылку улыбающегося мальчишку.

Значит, слухи уже добрались до стойбища. Добрались и обросли подробностями — пехлеван, воин из Сугуды. Она посадила Арташа на мягкие подушки седла перед собой, велела держаться за луку, сама крепко обхватила ногами бока лошади и поймала себя на том, что сжимает их чуть сильнее, чем нужно. — И только за этим ты отправился в степь?

— Вождь велел тебе ко дню благой мысли, когда прибудут старейшины на собрание племени, устроить состязание в стрельбе из лука.

Зарина молчала. Состязание. Старейшины. Она знала, что́ за этим стоит: не просто стрела в цель, а нечто большее — взгляды, которые будут считать каждый её вдох, каждое движение пальцев на тетиве. Стоит дрогнуть — и всё. Настанет конец её свободе, и она станет чьей-то женой.

— Арташ, скажи, только честно, — она крепче прижала мальчугана к себе, почти благодарная за то, что есть кого держать. — Вождь Тириасп не мог послать тебя одного в степь. Неужели у вождя не нашлось для такого важного дела воинов? Признайся, ты всё это придумал?

— Очень надо! — В голосе мальчишки зазвучали нотки обиды. — Мы с Газуком и Кидреем стреляли в овечью шкуру. Я победил, а Газук с Кидреем нарочно сказали, что я промахнулся. Слово за слово, в общем шум нашей драки дошел до ушей вождя. Вождь и сказал: кто первым найдёт Зарину, тот и победил. Ведь я первым сообщил тебе волю вождя? Ты же мне теперь дашь пострелять из твоего лука?