Полная версия:
Сын Сугуды
Олим Бабаев
Сын Сугуды
Не станет нас. А миру — хоть бы что!
Исчезнет след. А миру — хоть бы что!
Нас не было, а он сиял и будет!
Исчезнем мы… А миру — хоть бы что!
Омар Хайям (перевод Ивана Тхоржевского)Часть первая. За Яксартом
Глава 1. Фравар
Там, в голубом небесном фонаре,
Пылает солнце: золото в костре!
А здесь, внизу — на серой занавеске
Проходят тени в призрачной игре.
Омар Хайям (перевод Ивана Тхоржевского)По выжженной равнине Месопотамии неслась колесница Дараявауша. Правое колесо подпрыгнуло на камне и зависло в воздухе — спицы слились в бешеном вращении. Кони выгибали шеи; там, где копыта касались земли, вздымалось охристое облако пыли. Царь держал тетиву у уха, лук натянут до предела. В глазах охотника горел азарт. Ещё мгновение — и стрела со свистом уйдёт в смертельный полёт.
Фравар вытер руки тряпкой и отступил на шаг, склонив голову набок.
Затравленный лев, готовый к последнему прыжку, уже раскрыл пасть: беззвучный рёв навсегда застыл в жёлтой глине. Это лучшее, что вышло из-под его кисти. Наконец-то он поймал то, что искал. Всего три цвета: киноварь, жжёная умбра, меловой белый. Цвета раскалённого песка и запёкшейся крови — ни единого лишнего тона. В дрожащем свете масляной лампады тени от фигур ползли по стене — и казалось, вот-вот сорвутся. Вот оно, волшебство — живая правда.
К полудню зной в Курешате достиг такого накала, что даже тени попрятались в щели. Фравар отшвырнул кисть из голубиных перьев в горшок и размял затёкшую спину. Киноварь въелась в кожу — промасленная тряпка не помогла, только размазала краску. Руки выглядели так, будто их покрасили хной. Он бросил тряпку на пол.
Три дня он не выходил из комнаты. Теперь он стоял посреди неё и смотрел. Фреска заняла всю восточную стену — от суфы, где он спал урывками, до узких щелей под потолком, где посвистывал сквозняк и в столбе света кружились пылинки. Он шагнул ближе и прижал ладонь к поверхности: штукатурка ещё не просохла, пальцы ощутили влажный, почти могильный холод. Живописец медленно провёл рукой вдоль стены — мимо оскаленной морды коня, мимо разинутой пасти льва, мимо неба, которое выжало из него все соки, пока не добился цвета расплавленного железа. Холодная глина. Горячая пустыня. Он убрал руку и стёр со лба пот.
Фравар не отрывал взгляда от царя царей. Вдруг дыхание перехватило — будто кто-то сжал горло. Улыбка, едва успевшая тронуть губы, застыла, превратившись в безжизненную маску.
Только сейчас он понял, отчего по спине — от затылка до поясницы — пополз ледяной холод, медленный, как змея. Положение бровей, разрез глаз… Сомнений не осталось. Он — Фравар, сын простого красильщика из Мараканды — наделил персидского царя-завоевателя, владыку Азии, своими чертами.
Мир рухнул: со стены на него смотрело его собственное лицо в царском венце. В груди заколотило, мысли смешались. Что теперь будет? За такое в Согдиане можно лишиться руки. А то и головы.
Но ведь никто не заметит. Простая, ясная мысль — и паника начала отступать. Ледяной ком в груди таял. В висках перестало стучать. Он снова владел собой.
У царя — густая завитая борода и золотые доспехи. У Фравара — жидкая поросль на подбородке, краски под ногтями и рваный халат, донашиваемый за братом. Нет, никто не разглядит сходства. Кто он такой? Оборванец, которого не узнают на улице. Но сам-то он заметил — и пусть так.
Это будет его местью: за смерть брата в Киликии — брата, который учил его держать кисть и смеяться над неудачами, — за горе матери, не дождавшейся сына, за отца, которого обобрали до нитки. Пусть это станет его бунтом. Дерзостью. Вызовом этому несправедливому миру.
Молодой человек принял царственную позу, мысленно представив себя на месте владыки. Хорош царь — властелин глиняной стены.
В бренный мир художника вернул шум, доносившийся снаружи. На улице что-то происходило.
Внезапно молодой живописец услышал, как скрипнули карагачевые ворота, и послышались быстро приближающиеся шаги.
— Фравар, собирайся! — В зал ворвался сотник Апвахиан, хозяин дома. Он на мгновение замер, окинув взглядом законченную фреску, затем торопливо направился к глиняным горшочкам с красками, собираясь их складывать в корзину. — Шевелись, оборванец! Великая честь выпала тебе: сам фратарака Оксиарт, наместник Курешаты, велит тебе предстать перед его царственными очами. Пошевеливайся, червь!
— Господин сотник! — Фравар метнулся поперёк комнаты и встал перед полкой с горшочками, раскинув руки. — Во имя Ахура-Мазды, не касайтесь их!
Апвахиан отдёрнул уже протянутую руку.
— Здесь не просто краски. — Фравар понизил голос до шёпота, наклонился к сотнику и повёл взглядом по горшочкам, точно указывал на гадюк в траве. — В лазури — толчёный скорпион. Сушёный, истёртый в пыль. В киновари — кровь летучей мыши, собранная в ночь новолуния. Обе твари — слуги Аримана. Пусть они мертвы… — Он выдержал паузу, давая слову «мертвы» повиснуть в воздухе. — но печать зла с них не снята. Одно касание пальцем — и демон болезни войдёт прямо сквозь кожу. Я видел такое, господин Апвахиан.
Фравар прижал ладонь к сердцу и смиренно опустил глаза.
— Работа окончена, мой господин. Стена готова. Вы же помните уговор — оплата серебром. Через месяц, когда глина и краски встанут намертво, я нанесу поверх особый лак — с молитвой, с благодатью Ахура-Мазды. Тогда скверна уйдёт навсегда, и дом ваш будет чист. — Он поднял взгляд — в нём горело праведное усердие. — Всего четверть дарика. Да не оскудеет ваша щедрая рука, господин.
Кровь ударила сотнику в лицо — жилы на шее вздулись, рука сжалась в кулак.
— Я, Апвахиан, меня знают от Мараканды до Курешаты! — Голос сорвался на хрип. — Ты, ничтожество, смеешь указывать мне? Ставить под сомнение мои слова?!
Фравар не слушал. Он лишь краем глаза поглядывал на Апвахиана, а сам неспешно брал баночки двумя пальцами и одну за другой заворачивал в ветошь — без лишних движений, будто прикасался к склянкам с ядом. Эта показная осторожность сбила сотника с толку: тот умолк, желваки напряглись на его скулах, кулак разжался, и кошель со звоном упал к ногам живописца. Фравар улыбнулся, продолжая укладывать краски.
— Там хватит на новый халат, плут. — Сотник одёрнул пояс. — Плачу вдвое, хотя ты этого не заслужил. Работа того стоила — не спорю. — Он немного помолчал, не отрывая взгляда от Фравара. — Когда встретишься с наместником, — сотник чуть понизил голос, и сквозь привычную спесь в нём прорвалось что-то, похожее на просьбу, — не забудь шепнуть: его верный воин умеет быть щедрым.
Художник спрятал кошель за пазуху, ощущая приятную тяжесть персидского серебра. Закончив с красками, он надел халат, подпоясался кожаным ремнём, на котором висел отцовский кинжал, последний раз взглянул на свою фреску и вышел из прохлады дома на раскалённую улицу.
За спиной глухо ударили тяжёлые ворота, звякнули засовы. Для Фравара этот лязг прозвучал музыкой — концом всех прежних несчастий. Начиналась новая жизнь. Теперь он — хвала Ахура-Мазде! — стал художником, которого зовут к вельможному двору.
Углы губ дрогнули в усмешке. Он вспомнил, как сотник чванливо водил гостей глазеть на незаконченную роспись, а теперь с раболепной поспешностью был готов переставлять запачканные горшочки, лишь бы поскорее выпроводить его из дома.
Оно и понятно — разве можно заставлять ждать гонца наместника. Взгляд художника скользнул по холёному лицу посланника, всё существо которого кричало о достатке. Каков же сам Оксиарт, если его простой гонец выглядит не хуже царя, нарисованного на стене. Гонец, будто прочитав мысли живописца, загадочно улыбнулся и они тронулись в путь.
На вершине кургана, у подножия «башни молчания», замерла процессия. Фравар невольно замедлил шаг и вгляделся в далёкую картину. Провожатый, заметив, куда устремлён взгляд юноши, не стал торопить его. Он достал из-за пазухи цветастый платок и демонстративно прикрыл нос, словно запах смерти мог достичь их здесь, или сделал это из уважения к обычаю. Фравар, чтобы не показаться невеждой, последовал примеру и прикрыл лицо рукавом.
Издали всё казалось почти нереальным: белые фигуры в длинных одеждах, неподвижные носилки под белым балдахином, суровый силуэт древней башни на фоне неба.
Башни молчания и всё, что связано со смертью, всегда вызывали в нём благоговейный трепет, и он старался держаться в стороне от этой темы.
В памяти всплыл рассказ одного атрована о заветах Заратуштры: праведные почитают землю, воду и огонь священными, а потому не оскверняют их мёртвыми телами. Закапывать покойника — значит осквернить землю. Сжигать — оскорбить священный огонь. И мудрецы избрали иной путь: возвести башню на возвышенности, вдали от жилищ и источников, чтобы птицы-падальщики очистили кости от плоти, а дожди и ветры завершили очищение.
Он знал, что служители погребального обряда — населлары — действуют строго по завету Заратуштры. Сейчас они, должно быть, совершают положенные молитвы, касаются носилок лишь через ткань, оберегая себя от скверны смерти. Фравар не мог разглядеть подробностей — расстояние скрадывало детали, — но воображение живо дорисовывало картину: белые одежды, лица, скрытые масками, плавные, почти танцевальные движения.
Где-то в глубине души шевельнулось уважение к этой древней профессии, к её строгой логике и почти безупречной чистоте обрядов. В них не было кричащей скорби — лишь спокойная сосредоточенность перед лицом вечности.
«Они не оплакивают, — подумал Фравар. — Они помогают душе совершить переход».
Он представил, как тело поднимут на открытую площадку башни, где птицы съедят плоть, а ветры и дожди отполируют кости до ослепительной белизны. Когда кости обесцветятся и станут гладкими, они осыпятся сквозь решётку в колодец — там, внизу, завершится последний круг очищения.
И тогда душа, освободившаяся от бренной оболочки, сможет без страха ступить на мост Чинват — тонкий, как волос, над бездной, — и пройти испытание: если праведна была жизнь, даэна — прекрасная девушка-душа — поведёт её в Дом Песнопений, к свету Ахура-Мазды.
Если же нет…
Фравар глубоко вдохнул сухой, горячий воздух и прошептал, глядя на носилки с белым балдахином:
— Вечной жизни тебе, незнакомец. Пусть твоя даэна поведёт тебя по мосту Чинват прямо в Дом Песнопений.
Он задержал взгляд на башне и мысленно добавил:
— А мои былые несчастья… Возьми их с собой. Сбрось с того солнечного моста в пропасть. Очисти путь — и для себя, и для меня.
Посланник наместника Оксиарта — полный мужчина с маленькими блестящими глазками на влажном лице — вёл Фравара по узким извилистым переулкам. Шёлковый халат слуги вельможи, расшитый по подолу серебряной нитью, казался здесь чужеродным пятном. Концы цветного платка спускались на плечи, прикрывая короткую тучную шею. Каждая деталь его наряда — от массивного перстня с сердоликом до сандалий с серебряными пряжками — выдавала доверенное лицо богатого повелителя Курешаты, одного из самых процветающих городов Согдианы.
Они шли, будто блуждали по лабиринту между высокими глухими стенами из выжженной солнцем глины. Воздух густел от запахов: дым кузниц, терпкий дух кожи с кожевен, сладковатая нотка мёда и пряностей, доносившаяся с торговых рядов. Узкие улочки то сужались до такой степени, что едва можно было разойтись, то неожиданно расширялись, открывая площади, где кипела жизнь.
По сторонам теснились ремесленные мастерские. У кузнецов звенели молоты, из открытых дверей вырывались дым и оранжевые отблески горнов. За низкими глиняными прилавками расположились гончары: на выступах стен красовались кувшины, чаши и амфоры — от простых до расписанных узорами с горными козлами и солнечными дисками. Чуть дальше торговали тканями: яркие рулоны шёлка и хлопка свисали с деревянных жердей, а мальчишка раскладывал разноцветные мотки пряжи — алые, лазурные, золотистые. Вдоль стен тянулись лавки с сушёными фруктами, орехами, ароматными травами, благовониями и медными украшениями с бирюзой. У одной двери старуха предлагала горячие лепёшки, только что вынутые из печи.
Иногда через стены свешивались зелёные ветви тутовника, осыпая вымощенную плитами улицу белоснежными плодами. Над заборами возвышались плоские крыши, на некоторых алели чашечки красного мака. На одной из них голозадый мальчишка собирал в подол сладкие ягоды, то и дело отправляя их прямиком в рот. Заметив идущего важного господина, он испуганно дёрнулся, пытаясь прикрыть наготу, — и рассыпал часть добычи прямо под ноги Фравару и провожатому. Воздух наполнился сладким запахом раздавленных плодов, а к подошвам прилипла липкая каша.
Спутник художника уже набрал воздух в грудь — поток проклятий был готов сорваться с языка, — но заметил улыбку на лице Фравара и осёкся. Живописец почувствовал, как от посыльного повеяло чем-то похожим на стыд: видно, этот толстый разодетый господин не всегда был таким. Гонец лишь бросил мальчишке гневный взгляд, погрозил кулаком и, фыркнув, двинулся дальше. Его шёлковый халат колыхнулся, поймав блик солнца, перстень сверкнул коротким предупреждением. Солнце царит в небе, а на улицах Курешаты — знать. Фравар знал это не хуже любого из них.
Юноша окинул взглядом уличную суету: всё это — шум, краски, запахи — и была настоящая Курешата. Не парадные дворцы вельмож, а живой, дышащий город, где каждый день — труд, а каждый миг — жизнь.
На просторной городской площади перед домом фратараки Курешаты, в тени большого тутового дерева художник заметил два десятка всадников — саков. Каждый из них восседал на крепком мохнатом скакуне степной породы. По островерхим плотным тюрбанам, широким штанам, причудливо изогнутым лукам и обоюдоострым секирам‑сагарисам Фравар сразу опознал кочевников с берегов Яксарта. Красный тон их одежд недвусмысленно указывал на принадлежность к воинскому клану.
Раскосые глаза кочевников недоверчиво скользили по площади, будто ловили малейший признак угрозы. Их кони, чувствуя напряжение всадников, фыркали и нервно цокали копытами по камню, будто рвались в бой — или тосковали по бескрайним просторам, где могли бы вздымать клубы пыли из-под выжженной солнцем травы. Здесь же, на раскалённых плитах, город сжимал им бока своими стенами, лишая привычного простора.
Пока провожатый, смутившись при виде вооружённых степняков, занявших всю улицу, думал, как пробраться к воротам, Фравар, с детства знавший язык саков от матери-скифянки, уже ловил обрывки их разговора.
— Готов поспорить с тобой, благородный Сатрак, на десяток баранов, — сказал уже немолодой, сухой, как карагач, воин, отхлебнув из кожаного турсука кумыс. — Вождь Тириасп ни за что не подчинится этому изнеженному персу Оксиарту, даже если предложить ему табун аргамаков.
— Я верю, — ответил юноша с круглым лицом, расправляя плечи, — что слава царицы Томирис, приказавшей бросить голову Куруша в мешок с кровью, вернёт остроту сагариса моему отцу.
Воин обнажил отточенный акинак и ногтем проверил его лезвие. Раздался чистый, благородный звон металла.
— Помяни моё слово, доблестный Болхан: поскачем мы с тобой за Окс, а то и за седые горы Паропамиза. Доберёмся до самого трона царя царей. — Молодой сак с силой вогнал меч в ножны. — И какая разница, под чьим началом мы это сделаем.
— Секиры наших отцов рубили головы воинам Куруша, — тихо произнёс тот, кого назвали Болхан, и его жилистые пальцы обвились вокруг рукояти кинжала. — А тот царь был велик. Если понадобится — порубим и яунов двурогого Искандара. Пусть только попробует сунуться за Яксарт.
Слушавший их разговор старый воин с рыжей бородой и шрамом на нижней губе сплюнул тростинку, зажатую в зубах:
— Мой сагарис одинаково хорошо рубит головы и воинам Дараявауша, и Зулькарнайна.
Улица вмиг наполнилась дружным мужским смехом, введя в оцепенение и без того напуганных горожан.
Ворота перед Фраваром и его провожатым открылись без лишних вопросов. Стражник, грузный мужчина с обветренным лицом, обливался потом. Фравар невольно посочувствовал ему: в такую жару торчать в доспехах — настоящая пытка. Чешуйчатый панцирь лоснился от влаги. Широкие наплечники давили на плечи великана. Короткий стёганый поддоспешник, когда-то синий, выцвел и пропитался потом. Кожаные ремни врезались в тело, тяжёлый пояс с мечом оттягивал поясницу. Воин раз за разом проводил ладонью по лицу — пот тут же выступал снова. Он дёргал поддоспешник, пытаясь хоть немного облегчить себе жизнь, но безуспешно.
Шлем давил на голову, влажные пряди липли ко лбу. Льняная повязка под ним, обычно спасавшая от зноя, теперь только прибавляла духоты. Воин дышал тяжело — воздух вокруг словно плавился от жары.
Узнав посыльного фратараки, воин сделал усилие, чтобы голос звучал ровно:
— Наместник сейчас принимает вождя саков. Велел, как только ты явишься с художником, сопроводить его прямиком в сад.
Он едва заметно махнул рукой в сторону двора и, не дожидаясь ответа, шагнул в тень стены — искать хотя бы слабый порыв ветра. Шлем качнулся, поймав солнечный луч; бронзовые чешуйки доспехов тускло блеснули. Фравар смотрел ему вслед и думал: даже доспехи этого человека словно знают, что служба и долг важнее любых удобств.
Они прошли через обширный двор. С двух сторон его обрамляли крытые айваны с рядами резных деревянных колонн. Посреди двора в квадратном мраморном бассейне плескалась прозрачная вода, а в ней медленно плавали золотые и алые рыбы с развевающимися, словно шёлк, хвостами.
Основное здание виднелось в глубине за каменной оградой, над которой высились каскады голубых куполов. У полукруглой арки, увитой ползучими розами, стояли два стражника в кольчугах. Они держали наготове копья, скрещённые перед массивными воротами. Деревянные створки за их спинами украшала искусная резьба, изображавшая сцену охоты: персидский царь в могучем выпаде вонзал меч в пасть царю зверей.
В сад, однако, вела не эта арка, а неприметная дверь в стене левого айвана.
Там, в тени раскидистой чинары, стояла деревянная чарпая — платформа для отдыха с невысокими бортиками по трём сторонам. На пышном персидском ковре лежали мягкие подушки и сложенные шерстяные одеяла, а посреди — низкий столик.
На подносе в серебряной вазе горкой лежали спелые фрукты, рядом — две ещё тёплые лепёшки. Фравар догадался, что всё это собрано прямо здесь, в саду. Ухоженные деревья гнулись под тяжестью плодов — хозяин явно не знал в них недостатка.
Вокруг чарпаи на ветвях висели плетёные клетки из ивовых прутьев. В одних сидели полосатые кеклики, в других — рыжещёкие перепела. Птицы наполняли прохладную тень сада нестройной, но удивительно гармоничной трелью. Провожатый молча указал на подушки и вышел.
Под звонкое «Ка-ка-лик!», «Ка-ка-лик!» куропаток и убаюкивающее «Спать пора!», «Спать пора!» перепелов молодой художник, оставшись один, прилёг на мягких подушках и не заметил, как заснул.
Его разбудили чарующий перебор струн и нежный голос. Со стороны балкона, сквозь листву, струилась песня — чистая и звонкая, будто щебетание горного ручья.
О, воспойте мне, струны, о славе былой,
Как Кир распростёр свою длань над землёй.
Мидия, Лидия и Вавилон —
Это всё Персия, это всё он.
Царства трепетали пред гневом царя,
Цари падали ниц, о пощаде моля.
В чертоги его текла злата река,
И как была она широка
И глубока!
И видел воин во сне седину,
Паропамиза вершин и морей глубину.
Пора развеять сновидений туман,
Проснись! Седлай коня, пехлеван…
— О сияющий Ахура-Мазда! Что за дивная птица, созданная тобой, спела эту песню? — вырвалось у художника прежде, чем он успел осознать, что говорит вслух.
Он лежал не шевелясь, пристыженный собственным восторгом. Сколько лет он не произносил имя бога с таким чувством? Может, он давно перестал верить и лишь притворялся набожным на людях? И вот незнакомый голос вытащил из его души эти слова, как врачуют занозу — больно, но с облегчением.
— Сей нежный глас одарил мою смертную душу нектаром величия сынов твоих. О, Бессмертный Святейший! — повторил он намеренно громко, зная, что на балконе услышат его.
Чарующие переливы лютни вмиг оборвались, уступив место сдерживаемому девичьему смеху.
Фравар вскочил с подушек, так торопился, что ударился коленом о деревянный поручень. Морщась от боли, он раздвинул ветки руками — листья хлестнули его по щеке, оставив влажный след. Голос доносился сверху, из гущи переплетённых ветвей айвы и граната. Фравар вытянул шею и прищурился от яркого света. Ветер качнул крону — и на миг между двумя ветвями мелькнуло золото. Оно трепетало, как огонёк свечи. Фравар моргнул — и золото исчезло. Листья ещё покачивались, словно кто-то только что коснулся их и отступил.
«Кто же это? Неужели та самая дочь Оксиарта, прекрасная Рушанак? — спрашивал себя озадаченный живописец. — Правду говорил торговец киноварью: дочь фратараки — благой дух, спустившийся с небес. Лишь самой Нанейе мог принадлежать сей голос».
Хруст ветки где-то в стороне вернул молодого человека в мир суеты. Он обернулся — и замер. Перед ним стояла рабыня-нубийка, почтительно склонив голову. В тёмных ладонях она держала алый бутон розы.
— Госпожа польщена вашей похвалой её пению, — тихо произнесла рабыня.
Слова были учтивы, но Фравар уловил в них скрытую насмешку.
— Она спрашивает, сможет ли художник, о ком сейчас говорит вся Курешата запечатлеть её красоту?
Сердце Фравара ёкнуло: «Вот он шанс!»
— Неужели сама богиня Нанайя смотрела на меня с этих стен? — воскликнул он, указывая на балкон. — Если это была она, значит, я не в саду, а в раю. Передай госпоже: перед ней Фравар, сын красильщика из Мараканды. Я готов служить той, чей голос покорил мой слух и сердце.
— Госпожа также просила передать, что завтра в это же время она будет ждать здесь молодого живописца, — нубийка загадочно улыбнулась и коснулась нарцисса на клумбе. — По персидскому обычаю юный пехлеван должен передать ей цветок.
— Передай прекрасной Рушанак, что в саду её отца нет цветка, достойного её красоты, — Фравар запрокинул голову к небу. — Я сорву для неё звезду!
Нубийка прикрыла рот ладонью, но в глазах её вспыхнула искра — то ли насмешка над юношеским пылом, то ли одобрение. Она молча поклонилась, повернулась и бесшумно растворилась в зелени, оставив Фравара наедине с безумным обещанием и бешено колотящимся сердцем.
Глава 2. У наместника Курешаты
Мгновеньями Он виден, чаще скрыт.
За нашей жизнью пристально следит.
Бог нашей драмой коротает вечность!
Сам сочиняет, ставит и глядит.
Омар Хайям (перевод Ивана Тхоржевского)Тяжёлые створки из ореха распахнулись перед ним. Тириасп переступил порог, и в зал следом вошли двое его телохранителей.
Двери сразу притягивали взгляд. На тёмном дереве рука согдийского мастера вырезала персиковое дерево с раскидистыми ветвями — плоды на нём были золотыми. Левую створку венчал золотой солнечный диск с лучами из рубинов, правую — серебряный лунный серп и звёзды, сверкавшие ярко-синим бактрийским лазуритом.
Тириасп ступал тяжёлой поступью в своём красном, расшитом золотом халате. Его сильные ноги, слегка искривлённые от жизни в седле, уверенно продавливали яркие персидские ковры. Ступни, знавшие лишь твёрдую землю степей, почти по щиколотку бесшумно утопали в ворсе, — будто он и впрямь крался, подобно тигру, к потерявшей бдительность газели.
Лицо Тириаспа, обветренное и смуглое, хранило следы многих лет под открытым небом: глубокие морщины на лбу, кожа туго натянута на скулах, широкий нос с распахнутыми ноздрями. Тёмные, слегка раскосые глаза скользили по залу — настороженно, цепко, не упуская ничего. В углах жёстко очерченного рта залегли складки от привычки скрывать истинные мысли. В густой чёрной бороде с проблесками седины путались отблески света, а тонкий белёсый шрам над левой бровью лишь подчёркивал суровость человека, закалённого битвами.
