Сын Сугуды

Свет лился из решётчатых окон под куполами — по три в каждом из четырёх сводов. Тонкая слюда, затягивающая проёмы, рассеивала солнечные лучи. В этом рассеянном свете он почувствовал себя мишенью: золото на нём переставало быть просто украшением, становясь видимым, как сигнальный костёр на кургане. В степи такую роскошь носит только дурень или мертвец. Его воины, для которых не существовало жилища, кроме шатра, остановились и разинув рты разглядывали стены, украшенные яркими фресками. Всё происходящее казалось им миражом в песках близ Оксийского моря. Да и ему самому — тоже.

В противоположном конце зала, в кресле с высокой резной спинкой, восседал Оксиарт. Голубой халат, отороченный золотом, голубая митра с каннелюрами и шёлковой лентой, огромная брошь с бактрийским лазуритом, кольца и перстни на каждом пальце — всё безошибочно выдавало высокого вельможу.

Лицо его дышало холодной властностью. Острый цепкий взгляд скользил по залу с ленивой уверенностью владыки. Прямой нос с едва заметной горбинкой, плотно сжатые бледные губы, словно никогда не знавшие улыбки, чёрная борода, завитая аккуратными колечками, — всё в нём говорило о привычке повелевать.

Тириасп скользнул взглядом по тяжёлой золотой цепи на груди наместника.

«Одна такая цепь стоит десятка наших аргамаков, — пронеслось у него в голове. — А саки знают им цену. Не в каждом роду водился такой жеребец. Таким можно и жизнь вождя выкупить. Ишь, вырядился — золота и у саков довольно. Вот если бы он свою удаль показал».

За спиной фратараки на застеленных коврами суфах сидела свита, одетая под стать господину — дорого и со вкусом. Упитанные, лощёные. Им не нужно в степи ловить диких коней. Сытость и богатство шли с ними от рождения. «Что ж, — мысленно усмехнулся Тириасп, — степняку — воля, персу — злато. Глотнувший вольного воздуха не станет есть из золотого блюда. И сладкие, дурманящие вина согдов не для нас. Нам слаще кумыс. Только вольный оценит молоко вольных кобылиц».

Тридцать шагов отделяли его от наместника. Тириасп шёл не спеша, с достоинством своего положения. Его взгляд, привыкший к бескрайним горизонтам, теперь выхватывал и запоминал каждую деталь — не из любопытства, а как стратег, оценивающий расположение и силу будущего противника.

Подойдя, он кивнул своим спутникам — и они, как один, отвесили поклон. Глубокий, но сдержанный: знак уважения к статусу, не более.

Оксиарт и его свита встали в ответ.

Тогда Тириасп, следуя древнему обычаю, протянул правую руку. Пожимая ладонь наместника, он слегка приподнял правую ногу — жест высшего уважения, принятый у саков. «Что ж, ритуалы соблюдены, — пронеслось у него в голове. — Начинается большая игра».

— Процветания твоим владениям, поборник идей бессмертного Ахура-Мазды, благороднейший Оксиарт, — первым нарушил тишину его голос. — Я с двадцатью всадниками, в уважение к соседу, не раздумывая, откликнулся на твой зов и пересёк Яксарт. Немало лет минуло с тех пор, как мы обменялись копьями, и наши народы живут в мире. Надеюсь, достойнейший фратарака, ты пригласил меня не затем, чтобы востребовать своё копьё обратно? Не наскучил ли тебе мир? Не захотелось ли поживиться нашими табунами, о благочестивый?

— Да не оскудеет сакская степь пехлеванами, скачущими быстрее ветра. Многие лета тебе, мудрейший Тириасп, — Оксиарт едва заметно отвёл в сторону ладонь, и его воины замерли, ослабив хватку на рукоятях кинжалов. — Горько слышать, могучий вождь, что ты не доверяешь соседу. Я не затребую своего копья. Но я прошу взаймы копья твоих всадников. Долетела ли до ушей мудрейшего вождя весть о беде, что надвигается на нас из-за седых гор?

— До наших кочевий доходили пересуды об Искандаре Зулькарнайне, — Тириасп принял из рук наместника золотую чашу с вином и поставил её на низкий стол, не отпив. — Я выпью твоего густого, как мёд, вина, сосед, если и ты испробуешь нашего кумыса.

Он дал знак глазами телохранителю. Тот отвязал с пояса кожаный турсук. Оксиарт кивнул, и слуги мигом подставили пустую золотую чашу. Из турсука хлынула белая, пенистая струя, наполняя воздух кисловато-дрожжевым запахом степей.

— Выпью из уважения к соседу, — Оксиарт сделал несколько больших глотков, и Тириасп заметил, как на мгновение сжались его веки и напряглись скулы, прежде чем лицо вновь обрело невозмутимость. — Да… Речь идёт о походе. В Адиабену. Там, у «Верблюжьего дома», есть поле, где Величайший из Великих, царь царей Дараявауш, светоч Азии, хочет покончить с двурогим раз и навсегда.

— Слышал я, — Тириасп наконец поднёс свою чашу к губам и отпил, не отрывая взгляда от Оксиарта, — что первые две битвы царь царей проиграл вчистую. Даже мать и детей своих из плена вызволить не смог. К чему нам, сакам, отправлять сыновей умирать за того, кто не может защитить даже свой очаг? Не в обиду будет сказано, достойнейший, но мой народ спросит: какова цена нашим коням и нашим сагарисам? Может ли сатрап Бесс назвать её? Или, может, назовешь ты?

— Твоя правда, отец степного народа. Недооценили мы врага — это так. Но тигра не убить одной стрелой, даже двумя. Мы учли свои ошибки. И разве раненый зверь не опаснее вдвойне? — Оксиарт смотрел собеседнику прямо в глаза, дышал ровно, держал ладони открытыми. Помолчав, фратарака неожиданно сменил тему: — Слышал, мудрейший, ты задумал строить зимнее стойбище из камня? Зимы ведь становятся всё суровее. Вашим коням всё труднее добывать корм из-под снега.

— Твои соглядатаи не солгали тебе, благородный правитель, — Тириасп тут же понял, куда клонит фратарака. Его предложение пахло не помощью, а капканом, прикрытым шкурой ягнёнка. — Так ты хочешь, чтобы мои воины зимовали в каменных стенах, а не в своих кибитках? Чтобы они отвыкли от ветра и разучились скакать?

— Тебе ли не знать, владыка, что зима в степи не щадит ни коня, ни всадника, — парировал Оксиарт. — Мои зодчие построят в указанном тобой месте степи укреплённое зимовье — каменные стены против ветра и лихих людей, где твои всадники и их кони переждут самые лютые месяцы.

Вот оно. Цена. Не продешевить бы…

— Сколько сакских всадников желает получить сатрап Бесс? — спросил Тириасп, переводя разговор в привычное для себя русло торга. — Я пошлю не более тысячи. И вся добыча — наша.

В зале воцарилась тишина. Сквозь приоткрытые окна доносились звуки лютни из сада — чуждая, сладкая музыка. Оксиарт молчал. Слуги вновь наполнили чаши и удалились. Только тогда фратарака заговорил.

— Половина добычи… И вы уговорите массагетов выставить своих конников. Без их крылатой конницы у Дараявауша нет шансов.

— Массагеты — народ вольный, — отрезал Тириасп, скрывая внутреннее ликование. Он провёл персидского вельможу, будто жеребца по узкому мосту. Вождь мог отправить в поход куда больше тысячи, но зачем ставить на кон весь табун? — Но я знаком с потомком славной Томирис, царицей Спаретрой. Её уши слышат мой голос. Думаю, она внемлет моим словам.

— Я гляжу, твоим воинам понравились фрески в моём дворце, — выдержал паузу Оксиарт, будто взвешивая следующее слово. — Есть у меня… подходящий мастер. Молод ещё, но люди поговаривают, что в его красках — частица благословения Ахура-Мазды. Не так ли, Вархуман? Поведай гостям о диковинном художнике.

Молодой круглолицый слуга, распоряжавшийся рабами, замер — кувшин качнулся в его руках, едва не расплескав воду. Он судорожно прижал ладонь к груди и согнулся в поклоне: сначала перед наместником, затем — медленнее, будто выверяя меру почтения, — перед гостями. Щёки его налились румянцем.

— О да, мой благочестивейший и прозорливейший повелитель! — Вархуман сглотнул и затараторил, не поднимая глаз. — Мы шли с ним по улице… О бессмертный Ахура-Мазда! Пусть я упаду в бездну с моста Чинват, если совру своему господину. Я сам видел: спелые плоды тутовника падали прямо под его ноги — один за другим, точно кто-то сыпал их сверху. Я огляделся — ветра не было, деревьев рядом не было. Я остановился. Он шёл дальше, и плоды всё падали. А когда я привёл его в ваш сад — кеклики вдруг встрепенулись в клетках, перепела подхватили, и все разом захлопали крыльями, закричали наперебой, будто каждая птица хотела перекричать соседку, вознося ему хвалу.

— И что же содеял этот молодой согд? — оживился Тириасп. — Как держал себя избранник, когда знамения падали к его ногам? И птицы… Голос птиц — глас богов

— Он… Он… — Вархуман замялся, переступил с ноги на ногу, опустил взгляд. — Боюсь разочаровать вас, мудрейший вождь. Он вошёл в сад, сбросил кавуши, повалился на чарпаю — и, прежде чем я успел моргнуть, уже храпел.

— О! Сие есть доказательство чистоты его души! — воскликнул вождь, воздев лицо и ладони к небу. — Отныне я верю, что художник — не чета прочим. Через птичье пение Ахура-Мазда ниспослал своё благословение, от коего юноша и погрузился в сон. О достойнейший Оксиарт, не уступишь ли ты мне сего художника на время? Пусть напишет лики моего семейства… А лучше — пусть следует со мной и моими воинами до берегов Диглата и через свои краски разделит с ними благодать, ниспосланную самим Ахура-Маздой. Взамен к той тысяче всадников я дам войску Дарайавуша ещё три сотни чистокровных степных коней.

— Пред очами Ахура-Мазды я не могу отказать почтеннейшему гостю, — наместник с лёгкой улыбкой приложил руку к сердцу и склонил голову. — Да свершится по слову твоему, благородный Тириасп. Вархуман, приведи его сюда.

***

Прошло немало времени с тех пор, как чернокожая рабыня покинула сад, оставив Фравара в сладком одиночестве наедине с благоуханием цветов и перепевом птиц. Похоже, о нём и впрямь забыли. Он поймал себя на том, что не знает, обидеться ему или порадоваться — забвение давало время думать, а думать было о чём, и мысли эти были неприятны.

Впрочем, те конные саки неспроста стояли у стен дворца. Верно, у наместника не нашлось времени для безвестного художника, когда к нему во дворец с неожиданным визитом нагрянул вождь воинственного кочевого народа.

Или прибытие двадцати конных воинов из-за Яксарта — не такая уж неожиданность. Он вспомнил их разговор об Искандаре Зулькарнайне и походе в Персию, и что-то сжалось у него внутри — смутное предчувствие, которому он не умел дать имени.

Уж не сатрап ли Бесс зовёт кочевой народ под свои знамёна? Сказывали купцы, прибывшие на прошлой неделе из Гиркании, о силе молодого царя яунов. Говорили, мол, этот молодой царь дважды легко разбил войско самого Дараявауша, и теперь под ним и Сарды, и Ханаан, земли амореев и даже Кемет, что яуны называют Эгиптос. Фравар смотрел на цветы и думал: что делать здесь художнику, когда мир переворачивается с ног на голову? И есть ли ему вообще место в том мире, который придёт на смену этому?

Что-то неотвратимое надвигалось с запада, Фравар это чувствовал — и не знал, страшит его это или, против воли, влечёт.

Всякое про того двурогого сказывают, будто он в бою оборачивается в огромного змея, а вместо чешуи у него бронзовые пластины. И питается это порождение Аримана исключительно кровью девственниц, подобных прекрасной Рушанак. Как иначе объяснить, что малочисленные яуны разбили могущественных персов? Без козней Аримана тут не обошлось.

Не мудрено забыть о голодранце-художнике, когда решаются такие судьбоносные вопросы. Стало быть, коли на носу военный поход, и услуги живописца вряд ли кому понадобятся. Хотя… Какая разница, чья плеть — перса или яуна — будет стегать спину несчастного согда. Всё одно. Видимо, толста согдийская шкура, коли не устала терпеть унижение, довольствуясь крохами с господского стола.

Неожиданно он подумал о брате, тот тоже пострадал от неведомых яунов, а ведь такая судьба будет ждать многих, если все, как он, Фравар, будут летать в облаках. Не лучше ли опуститься на землю и научиться крепко стоять на ногах. Случайными заработками не прокормишься.

С сотником Апвахианом он, конечно, поступил нехорошо. В сущности, сотник человек неплохой: дал возможность заработать, дал кров, кормили в его доме досыта. Нет, деньги он заработал честно, а лак… Он покроет фреску лаком, и решено — денег возьмёт немного.

— Хватит киснуть! — сказал себе Фравар. — Всё складывается не то чтобы плохо. Хвала Ахура-Мазде, ночи в Курешате ещё тёплые, так что сегодня он проведёт ночь под небом на чарпае самого фратараки Оксиарта. На столе лепёшки ещё не тронуты, а фруктов в саду хватит накормить всю Курешату. Не каждому голодранцу так везёт. Он закрыл глаза и почти поверил, что доволен.

Размышления художника прервало появление того самого круглолицего гонца. Он остановился прямо перед Фраваром, скрестил руки на груди и широко осклабился, будто только что выиграл в кости.

— Эх и везучий ты, сын красильщика из Мараканды! — Он ткнул пальцем в грудь художника. — Не забудь отблагодарить своего благодетеля Вархумана, то есть меня. Я обеспечил тебе сытую жизнь на целый год вперёд, а то и кучу персидского золота за пояс положишь. Пошли, голодранец. Сам фратарака Оксиарт желает видеть твою рожу.

— Что же такое мне нужно нарисовать, чтобы работа тянулась целый год? — Фравар искренне недоумевал. — Хотя… если платить будут щедро и кормить досыта, то отчего ж нет. Коли всё окажется так, как ты говоришь, то знай — Фравар не забывает добро.

Уголки губ Вархумана поползли вверх — он явно едва сдерживал улыбку. Один глаз на миг прищурился в сторону художника.

— Главное — помни. — Он шагнул ближе и понизил голос, будто стены дворца могли слушать. — Сакский вождь убеждён: на тебя снизошла благодать Ахура-Мазды. — Взгляд его скользнул вниз — к прожжённой дыре на халате Фравара. Круглолицый поморщился, потёр переносицу, потом коротко махнул рукой: пусть остаётся. — Когда войдём — не говори лишнего. Держись прямо. Дай мне говорить. И ради всех богов — не бойся. Он это почувствует.

Когда воины на страже разомкнули копья и глухо распахнули резные створки, молодой художник на миг остолбенел. Столько предметов роскоши, кричащих о богатстве, в одном месте. Такое он не мог представить даже в самых безумных грёзах. Если всё, что обещал круглолицый Вархуман, окажется правдой… Тогда и впрямь придётся поверить, что на него снизошло благословение Ахура-Мазды. Смертному не понять деяния бессмертного — вчера собирал зёрна, выпавшие из протёртых мешков, а сегодня ест со стола персидского наместника! Чудны твои дела, святейший Ахура-Мазда!

Фравар изо всех сил старался держаться расслабленно, но ноги будто сами вросли в холодный камень. Полированные до зеркального блеска полы, фрески, от которых захватывало дух… Всё это так ошеломило его тонкую натуру, что ладонь сама потянулась к воображаемой кисти. Творить. Сейчас же.

В глубине зала за низким столом, ломившимся от яств, сидели две группы людей: персидские вельможи и саки в своих ярких одеждах. От соприкосновения с десятками изучающих взглядов Фравару стало дурно.

— Ты действительно так хорош, живописец, как говорят купцы на базаре? — спросил высокий вельможа в голубом халате, расшитом золотом. — Смелее, воин. Не бойся, здесь все свои. Привыкай: скоро ты предстанешь перед самим царем царей, светочем Азии, Дараяваушем.

— Скажи, живописец, — перебил его грубоватый голос сака, чей возраст и богатые одежды выдавали вождя, — что ты почувствовал, когда тебе под ноги падали сладкие плоды, а ангельские перепела возносили хвалу Ахура-Мазде? Расскажи, сынок, не робей. Здесь никто тебе зла не желает. Опиши, что ты чувствовал в твоём сердце.

— Я… Мне… Мне послышался голос святейшего, — с трудом выговорил Фравар.

— Что? Что он сказал? — не отступал сак. — Не стыдись, в этом нет позора. Небесный отец говорит с избранными. Так что же он открыл тебе?

Фравар почувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд вельможи в голубом. Оксиарт. Чего он ждёт? Сказать, что Ахура-Мазда сулит победу — выйдет дешёвая лесть. Нет. Нужно что-то туманное, чтобы каждый услышал своё.

— Тысячи воинов, тысячи всадников сойдутся в битве с воинством двурогого, — начал Фравар, медленно обводя взглядом собравшихся. Лицо Оксиарта оставалось каменным. — Будет сеча, от лязга которой содрогнутся склоны Паропамиза. Святейший показал мне поле брани. Я видел, как рубит тяжёлый сагарис, видел землю, устланную павшими, и телеги, гружённые золотом. Всё это явилось мне во сне.

— Самого святейшего видел? Или других богов — Папайя, Митру? — вождь шагнул к Фравару и стиснул его плечи. — Видел их лица? Улыбались ли они?

— Нет. Ахура-Мазда — это солнце. Разве человек может смотреть на солнце? Я слышал только голос. Он сказал, что воззрит с вершины самой седой горы. Ему нужно увидеть, чисты ли помыслы его детей. Если сердца воинов окажутся праведными, Ахура-Мазда дарует победу, и славу, и несметное богатство.

Молодой человек снова рискнул взглянуть на Оксиарта. Да, взгляд его определённо смягчился, потеплел. Наместник схватил свой кинжал, ловко надрезал лепёшку так, чтобы та раскрылась, как книга, затем зачерпнул с блюда щедрую горсть сочного жареного мяса, сдобренного гранатовым наршарабом, и вложил её в пышущую жаром лепёшку. Затем добавил хрустящие ломтики огурца, тонкие полукольца синего лука, веточку пряного райхона и всё это сбрызнул парой капель густого, как сироп, сладкого вина.

Фравар, как и все за столом, замер, следя за действиями фратараки. А тот, не глядя, ловко соединил половинки и швырнул лепёшку прямо в художника. Когда не ждавший такого подарка Фравар едва удержал в руках прилетевшее к нему царское угощение, за столом грянул хохот.

Грохот ладоней по столу, тяжёлый, как удар булавы, прекратил веселье. Это был вождь саков.

— Не высмеивания, а тем паче не порицания достоин этот юноша, — гремел Тириасп, — а похвалы! Ибо он знает цену хлебу и не дал упасть ему на пол, как бы внезапно тот ни прилетел. Ибо еда есть благодать, ниспосланная Ахура-Маздой.

Медленно поднявшись, вождь со стоном снял с пальца массивный золотой перстень с волчьей головой.

— Позволь, владыка, и мне одарить славного живописца, — простёр он свою огромную руку. Кольцо скользнуло Фравару на большой палец — на ином бы и не держалось. — А теперь спросим самого избранника. Хочет ли он идти с нами к берегам Арван-Руд — быстрой реки, что иные зовут Диглат?

— Да, отвечай, живописец! Хватит ли духу? Не сломишься? — тотчас загудели голоса с обеих сторон стола.

— Говори, — властно и коротко приказал Оксиарт. — Скажи, сын Согдианы, не оробеешь ли ты в походе против двурогого Искандара?

— Кто я такой, чтобы оспаривать волю Ахура-Мазды? — выдавил он, чувствуя, как перстень жжёт палец. — Коли святейший велит идти в поход, Фравар пойдёт. Одно лишь печалит мою душу… что придётся нарушить обещание, данное дочери твоей, прекрасной Рушанак, о, добродетельнейший фратарака.

— Ваэ! Да ты парень не прост! И что же ты посулил моей дочери? — глаза Оксиарта вспыхнули, как угли. — Шустрый ты, однако. Всего полдня во дворце — и успел поразить моего слугу, побеседовать с самим Ахура-Маздой, снискать уважение моего гостя… и ещё что-то наобещать моей дочери? Как ты всё ухитрился провернуть?

— Ничего я не делал, владыка! — залепетал Фравар, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мальчишка на крыше случайно рассыпал ягоды тутовника нам под ноги. А в саду… Каюсь, услышав пение птиц, я уснул. А разбудил меня ангельский голос… Потом пришла рабыня и сказала, что госпожа Рушанак желает, чтобы я запечатлел её лик.

— Владыка Оксиарт! — пробасил Тириасп, поднимаясь с места. — Понял ли ты, что твоя дочь стала проводником меж Небом и Землёй? — Вождь медленно обвёл взглядом зал, и вельможи, будто повинуясь незримому приказу, склонили головы в знак согласия. — Ныне прекраснейшая Рушанак связана с успехом нашего похода. Дозволь же, благороднейший, нам всем узреть чудо — как рождается на стене отражение лика той, что передаёт нам благословение Ахура-Мазды! Пусть твои мудрецы вдумаются в послание, что выйдет из-под кисти живописца. А мы, твои гости, задержимся на день, дабы увидеть, так ли хорош этот мастер, как о нём трещат языки.

Так завершился вечер великих переговоров, неожиданно превратив нищего согдийского художника в залог будущей победы и в главную обсуждаемую новость на улицах благословенной Курешаты.

***

Фравар жестоко ошибся в своих ожиданиях. Увидев её, он на миг забыл, как дышать. Всё, что он доселе представлял, померкло. Картина, рождённая его разумом, потускнела перед творением самого Ахура-Мазды.

Под сенью чинары на чарпае возлежала не девушка — видение. Он вглядывался и не видел ни платья, ни самоцветов в ушах — лишь совершенную линию шеи, тот гордый изгиб, что заставлял забыть обо всём, и волосы. Они не были просто светлыми. Казалось, солнце Согдианы не падало на них сверху, а рождалось в каждой пряди, переливаясь тёплым медным светом.

А глаза… В её глазах, синих, как предвечернее небо над горами, словно и вправду жили все тайны. В этих двух глубоких озёрах тонули и сакский вождь, и наместник со всей своей стражей. Готов был утонуть и он, Фравар. Да и весь мир, казалось, утонет в синеве её глаз.

«Так, наверное, и выглядит само совершенство, — подумал он. — Так выглядит то, ради чего стоит жить и творить».

Минут десять Фравар не двигался. Руки висели вдоль тела, пальцы не тянулись к палитре. Он только дышал — медленно, почти неслышно — и смотрел: на изгиб её плеча, на то, как свет ложится вдоль ключицы, как тень собирается в ямке у основания шеи. Веки чуть опустились. Губы сомкнулись плотнее. Где-то за стеной скрипнула телега, залаяла собака — он не повернул головы. Потом что-то в его лице переменилось — едва заметно, будто внутри щёлкнул замок.

«Ну что, сын красильщика. Вот он — тот самый шанс, который случается раз в жизни». Фравар ощутил, как эти слова перекатываются внутри черепа — словно камешек в пустом кувшине. «Раз в жизни». Он твердил их себе столько раз, что смысл почти стёрся. Почти — потому что жгли они по-прежнему.

Перед глазами встали лица. Отец — старый согдиец, державший когда-то лавку, а после согнувшийся под грузом долгов так, что уже не разогнулся. Мать-скифянка с глазами, которые всегда смотрели куда-то вдаль — туда, к западному морю, откуда её некогда привезли пленницей. Брат, промолчавший на прощание — и сказавший этим молчанием больше, чем иной атрован наговорил бы словами.

«Используй свой шанс, — говорили их лица. — Может, хоть тебе повезёт».

Хоть тебе…

Фравар помедлил ещё мгновение, потом шагнул к столику, взял кисть и обмакнул её в киноварь.

Отец Рушанак и вождь саков, наблюдавшие за его движениями, стали свидетелями рождения чуда. Кисть художника, окунаясь в глиняные сосуды, извлекала из них невиданные оттенки — словно в этих сосудах сама природа заключила свои сокровенные тайны. А тонкий кончик кисти, зацепив одну из нитей мироздания, начал неспешно разматывать клубок, и на стене мазок за мазком возникал облик согдийской принцессы.

Жизнь во дворце замерла, прильнув к окнам и дверным щелям, но узреть рождение истины было суждено лишь избранным.

Время текло сначала быстрым ручьём, потом широкой неторопливой рекой и, наконец, застыло неподвижной гладью горного озера. Пальцы у натурщицы побелели — она незаметно вцепилась в складку платья, когда затекло бедро, но не шелохнулась. Живописец видел это. Сочувствовал. И всё равно не мог остановиться. Ударить в грязь лицом он не мог. Сегодня его день, его шанс. От того, каким получится портрет, зависело его будущее. Чтобы ни случилось, сегодня он дотянется до звезды.

Он работал и слушал её дыхание: ровное, почти сдержанное, лишь изредка чуть более глубокое — когда кисть касалась стены в нужном месте.

Оксиарт стоял поодаль, скрестив руки. Тириасп и вовсе забыл прикрыть рот. На гладкой стене оживала она — златовласая принцесса с глазами цвета голубых озёр Согдианы. От глаза художника не крылось, как менялись глаза Рушанак. Она словно не смотрела на свой портрет — она читала книгу. В своих нарисованных глазах она видела судьбу. В них она ощущала боль, чувствовала радость и видела величие.

Фравар работал быстро, почти отчаянно. Кисть металась по стене, мазок за мазком ловя ускользающий свет на щеке, переливы золотых волос, глубину глаз. Сердце билось в такт каждому движению, дыхание сбивалось. Всё исчезло: ни вельмож, ни саков, ни даже самой Рушанак — только линии, цвета, ритм. Время сжалось до единого мига. Он чувствовал: за его спиной затаили дыхание, но не осмеливались прервать. На стене рождалась не просто принцесса — появлялся образ мечты, надежды, победы. Он не мог остановиться, пока не выведет последний штрих.