Сын Сугуды

— Спроси у духов… Призови фравашей… Пусть будет победитель! — неслось с кургана голосами сотен воинов, желавших увидеть развязку.

— Будь по-вашему, — Тириасп поднял булаву; золото вспыхнуло на солнце, призывая к молчанию. — Поступим, как поступали деды наши: выберем по защитнику за каждого стрелка. Пусть их спор укажет путь к истине. Пусть покажет, кто больше достоин победы.

— Мудро сказано. Вождь напомнил нам о наших древних традициях, — проскрипел голос верховного жреца. — Кто встанет за согдийца Фравара?

Гул на кургане оборвался, и саки выдохнули в едином порыве. Болхан шагнул вперёд и встал за спиной молодого человека.

— Я, Болхан, кого ни один сак не упрекнёт ни во лжи, ни в корысти. — Его лицо, иссечённое морщинами от ветра и солнца, светилось такой уверенностью, что гул на кургане мгновенно затих. Отец, вставший против дочери, — жест, достойный уважения. Пользуясь тишиной, старый воин продолжил. — Все знают, как я люблю свою дочь. Мне, её отцу, воспитавшему девочку с малых лет без материнского тепла, ведомо, куда ступит копытом её конь и куда полетит её стрела. Так кто станет моим противником и встанет за мою дочь?

Склон загудел — и затих. Ни один воин не двинулся. Если против неё выступает сам отец… Кто же станет ему противиться?

— Я, вождь, значит, Зарина и моя дочь тоже! — Тириасп спустился с кургана и встал за спиной у Зарины. — Что же, приступим, а рассудит наш спор пусть Раданфар.

Курган, ответив одобрительным гулом, принял волю вождя.

— Скажи, вождь, — Болхан взял у Фравара лук, искусно украшенный золотом, и поднял его к солнцу, и он засиял подобно булаве Тириаспа, — чей это лук? Чьи стрелы натянул согдиец?

— Мои, — Тириасп вынул из колчана стрелу с оперением, обвитым золотой нитью. — Я вручил их ему за подвиг на охоте — за выстрел в глаз разъярённому тигру. За это он и зовётся тем, кто бьёт в конский волос.

— Тогда скажи, отец саков, узнал ли ты свою стрелу, торчащую из шеи джейрана во время гадания у священного огня? — Болхан бросил короткий взгляд на Зарину и заметил, как её щёки полыхнули огнём. — Напомни, благородный Тириасп, сколько стрел носит сак в колчане.

— Сорок, если это воин. Вождь носит пятьдесят, — последовал уверенный ответ вождя, пока не понимающего, куда клонит Болхан. — Пустой вопрос — это знает каждый ребёнок.

— Тогда я спрошу у дочери. — Болхан вернул лук Фравару и ладонью коснулся его кисти — коротко, как отец касается сына перед битвой. — Скажи, Зарина, сколько стрел было в колчане у согдийца, когда он пришёл на собрание?

Зарина опустила глаза и тихо прошептала:

— Сорок девять.

— Где же была пятидесятая, если самку джейрана убила стрела Зарины? — Тириасп вопросительно посмотрел на согдийца. — Ты же не мог её потерять?

— И не потерял! — Болхан открыл кожаную суму и бросил к ногам Тириаспа пятидесятую стрелу с пронзённой ею змеёй. — Вот она. Я нашёл её в стволе тополя — над тем местом, где стояла моя дочь. Фравар не стрелял в зверя. Он стрелял в смерть, что нависла над её шеей.

Тишина легла на курган, плотная и благоговейная.

— Выходит, он и вправду тот, кто бьёт в конский волос, — Тириасп обнял девушку за плечи. — Согласись на поражение, дочка. У тебя будет муж, достойный дочери царя.

— Прости, вождь, но он станет моим мужем, когда догонит меня на скачках, — девушка гордо подняла голову, не забыв при этом одарить парня очаровательной улыбкой. — Или когда я сама отдам ему платок.

Глава 8. Аргамак

Ты обойдён наградой? Позабудь.

Дни вереницей мчатся? Позабудь.

Небрежен ветер: в вечной книге жизни

Мог и не той страницей шевельнуть…

Омар Хайям (перевод Ивана Тхоржевского)

Летний зной гармапада миновал, и сакская степь задышала спокойной зрелостью: травы выгорели до золотисто-соломенного оттенка, а бескрайние просторы Фравару казались отлитыми из меди. Равнина близ кочевья блестела под низким, уже не таким горячим солнцем, и сухой прозрачный воздух ласкал согдийцу кожу и играл с волосами, запутавшись в его густых чёрных кудрях.

Близость зимы чувствовалась явственно: по утрам на травах оседала холодная роса, ковыли шелестели под осенним ветром, и лишь редкие кусты полыни сохраняли терпкую зелень, распространяя горьковатый пряный запах. Над холмами парил степной лунь — будто сторож уходящего лета, замерший между светом и тенью.

После того памятного дня, когда Болхан бросил к ногам Тириаспа пронзённую стрелой змею, Фравар с Зариной стали тенью друг друга. Они дышали одним воздухом, думали одинаково, пили воду из одного ручья, и высокое небо сакской степи обоих покрывало ласковым пологом.

Казалось бы, счастье вот оно, рядом — протяни руку, и оно польётся полноводной рекой, давая жизнь мелким ручейкам, какие однажды весной сами превратятся в полноводные реки. Но всякий раз, когда Фравар тянулся мыслью к этому счастью, что-то внутри сжималось и одёргивало его: ты ещё не заслужил. Прежде чем протянуть руку к счастью, согдийцу предстояло бросить аркан и выловить из табуна того самого буланого аргамака — единокровного брата Чёрного Вихря.