Сын Сугуды

Она слушала и думала: мальчишка дрался за право считаться победителем. А разве она сама не делала то же самое? Только ставки были другими. Разница в том, что Арташ об этом не знал.

— Что, прям так и сказал? Что этот согд бросит мне вызов? — наездница чуть сильнее сжала бока Молнии, и конь перешёл на галоп. Злость поднималась откуда-то снизу, из самого нутра — не на пехлевана, нет. На себя: за то, что уже думает о поражении прежде, чем вложила стрелу в лук. — Думает, меня победит? Мы ещё на это посмотрим! Ур-р-ру! Вперёд, Молния! Улау-ула!

***

Солнце уже касалось краем вершин далёких гор, когда конь под двумя седоками въехал в кочевье. Арташ, получив обещание, что ему разрешат пострелять из настоящего лука, побежал хвастать перед недавними соперниками. Зарина, оставив бревно на берегу ручья, отправилась к шатрам. Сотни раз она проезжала той же дорогой, но сегодня всё было иначе. Она не могла понять, что происходит. Вроде всё знакомо: те же камни, те же колючки, та же тропа, по которой она пройдёт с закрытыми глазами. Но сегодня — всё не так.

И правда, пока она валяла шерсть, в кочевье что-то изменилось. Она, привыкшая замечать малейшие перемены — в степи по-другому нельзя, — сразу стала ловить на себе десятки чужих взглядов. Даже равнодушный ко всему, кроме своей кузницы, Гарнаг — отец рыжего Арташа — оторвался от наковальни и проводил её внимательным взглядом.

Женщины, отбивавшие шерсть ивовыми прутьями, при виде её верхом на коне внезапно замолчали и принялись о чём-то заговорщицки шептаться. А когда она проехала мимо, за спиной услышала их сдавленные смешки. Казалось, всё стойбище обсуждало то, о чём Зарина могла лишь догадываться.

С лёгкой руки вождя Тириаспа златовласая наездница вмиг превратилась в объект всеобщего внимания. Выходит, её поединку с красавцем-согдийцем быть. Неужели вождь только для этого и ездил за Яксарт — чтобы привести ей достойного соперника? А ещё и созывает собрание племени… Видно, вождь всерьёз решил заняться обустройством её личной жизни. Да только для этого женишку нужно не только победить в стрельбе, но и догнать её непобедимую Молнию.

Зарина издали заметила сизый дым, струящийся из их с отцом юрты. Где это видано, чтобы сам отец хозяйничал у очага! Это с ним происходит впервые!

Девушка спешилась и привязала Молнию к коновязи, где уже стоял Громобой отца. Из юрты доносился чарующий аромат жаренного на огне мяса. Отец? Да нет же, никакого запаха жжёного! Пахло божественно! Не может человек за полмесяца вот так научиться готовить. Во всяком случае, только не её отец, Болхан.

Крадучись в надежде застать отца врасплох, отважная наездница бесшумно скользнула в юрту — и замерла. Великие духи степи! На вертеле, медленно вращаясь над жаром, золотился крупный заяц с хрустящей румяной корочкой, а рядом на дощечке дожидались своей очереди ещё две неразделанные заячьи тушки. Однако у очага колдовал не отец. Тот самый согдиец, чей образ неотступно преследовал её с утра, склонился над мясом, бережно окропляя тушку тёмным вином. Погружённый в своё дело, он не слышал ни лёгкого шелеста полога, ни дыхания затаившейся девушки в двух шагах от него.

Зарина замерла, наблюдая, как гость со знанием дела колдует над дичью. Он по-прежнему её не замечал, и Зарина имела возможность как следует рассмотреть пехлевана из Согдианы.

Какие же у него красивые глаза! Два изумруда! А этот шрам над левой бровью придавал ему особую привлекательность. Он стоял в столбе солнечного света, падавшего из дымного отверстия шатра, и Зарина невольно залюбовалась его лицом.

Согдиец — но какая удивительная, нездешняя красота: кожа нежная, едва тронутая тёплым загаром, словно её коснулось лишь самое ласковое солнце. Прямой нос с лёгкой горбинкой придавал профилю благородную резкость. В то же время парень не показался ей изнеженным, напротив, в нём чувствовалась сдержанная сила, он будто клинок, отлитый искусным мастером.

Губы… Зарина поймала себя на том, что разглядывает их с непривычным волнением. Выразительные, мягкие, но в очертаниях — твёрдость, которая не позволяет назвать это лицо женственным. Во всём его облике, несмотря на богатый халат, читалась мужская уверенность, та самая, от которой сердце сбивается с ритма.

Чёрные волнистые волосы спадали на плечи свободными прядями, подчёркивая чёткость скул и ясность взгляда. Его стройная, широкоплечая фигура держалась прямо, без вызова, но и без робости. Он не из тех, кто прячется за чужими спинами. Зарина знала, что девушки влюбляются в таких парней мгновенно, даже если пытаются скрыть свои чувства за насмешливыми взглядами и колкостями.

Снаружи предательски заржал Громобой. Незнакомец поднял голову от очага — зелёные глаза поймали Зарину прежде, чем она успела шагнуть через порог.

— Вах! Простите, вы так тихо вошли. — Он отложил щепку, поднялся и приложил руку к сердцу, склонившись в поклоне — плавно, без спешки, будто делал это с рождения. — Должно быть, вы Зарина, дочь благороднейшего Болхана? Я позволил себе немного похозяйничать, пока ваш отец ушёл к вождю на совет.

Он кивнул в сторону. У очага на войлоке лежали два зайца — крупные, с лоснящимися боками.

— Успел даже поохотиться, прямо тут, за кольцом кибиток. Богатая у вас степь — не успел выйти из кочевья, как вот эти три красавца сами выбежали на меня. Вы уж извините, если что сделал не так. У меня здесь всё впервые: первый выстрел, первая охота — я лук-то в руки взял дней пять назад.

Зарина молча шагнула к зайцам. Присела. Взяла одного за уши, повернула к свету.

— И вы успели подстрелить трёх? Да ещё таких крупных? У самых шатров?

— Случай благоприятствовал. Ваш вождь Тириасп говорит, что мою руку направляет сам Ахура-Мазда. — Незнакомец пожал плечом. — Я же вам скажу — мне просто повезло. Новичкам везёт. И с тигром вышло совершенно случайно. Уверяю вас, заставьте меня повторить хоть тысячу раз — в глаз тигру я вряд ли снова попаду.

Зарина медленно опустила зайца. В памяти всплыли слова тётушки Сары — она тогда говорила именно об этом.

— Вы хотите сказать, что впервые взяв лук в руки, попали стрелой в глаз тигру? — Она выпрямилась. — Разве такое возможно? Вам не кажется, что это уже как-то чересчур?

— Вот и я думаю — простое везение. — Парень потянулся к щепке и снова проверил зайца на вертеле, не торопясь с ответом. — Только вождь твердит: «Благословение Ахура-Мазды, рука блистательнейшего из фравашей». Хотя, если подумать, без помощи Неба тут точно не обошлось. Я так рассуждаю: спасение вождя — заслуга самого Тириаспа. Небесные силы, двигая моей рукой, хотели лишь сказать, что ещё не время ему отправляться на мост Чинват. А вы как считаете, Зарина?

Она снова взяла обоих зайцев — сначала одного, потом другого. У каждого в левой глазнице зияла аккуратная рана: один точный выстрел, без промаха.

— Я… простая сакская девушка. — Пальцы чуть сильнее сжали заячьи уши. — Стреляю из лука с детства, дичь на охоте добывала не раз. Но чтобы зайца брали выстрелом в глаз — такого не помню.

Она подняла взгляд — он не отвёл своего. Их взоры встретились и замерли: ни один не моргнул, словно два клинка, сошедшихся в поединке.

— И ты после этого решил бросить мне вызов? — Зарина положила зайцев обратно. — Чтобы завоевать моё внимание, воину мало победить в стрельбе. Ему надобно догнать мою «Молнию» и вырвать платок из моих рук — или ждать, пока я сама не захочу его отдать.

— Значит, учиться у твоего отца придётся с удвоенным усердием. — В уголках зелёных глаз что-то дрогнуло — не то улыбка, не то вызов.

Зарина сделала вид, что не заметила искры в его глазах — и мысленно отметила, что парень перешёл на «ты». Она прошла вглубь шатра и принялась за дело: расстелила войлочные ковры, сверху — мягкое кожаное одеяло. На бронзовый поднос с выгравированным львом выставила миски, роговые стаканы и нож. Рядом разложила угощение — финики, дыню, лепёшки — и пристроила турсук с кумысом.

Расстилая ковры, она в уме снова и снова прокручивала разговор. Этот согдиец… красив, умён и невообразимо удачлив. Может, она зря с ним так? Он настырный — гляди, догонит Молнию. Хотя… разве она сама этого не хотела?

Зарина замерла, держа в руках край ковра. А хочет ли она? Скифская дева, которую отец учил читать следы зверя прежде, чем она научилась плести косы, — и вот она стоит и думает о плече чужестранца. В этом было что-то неправильное, слабое. Но почему тогда мысль о его зелёных глазах не уходила, а только теснила дыхание?

Снова раздалось фырканье Громобоя, узнавшего шаги хозяина. В шатёр вошёл отец с корзиной, доверху набитой согдийскими фруктами. — О, вы уже познакомились, — отец одобрительно глянул на готового зайца и бодро прошёл к коврам.

— Ну, дочь, иди помоги гостю. И где же ты, моя красавица, таких зайцев добыла? Не зайцы, а бараны! Вижу, мои уроки не прошли даром. Хорошо, что шкуры сберегла — сошью тебе шапку.

Пока Зарина подбирала слова, как бы помягче сообщить отцу, что он приписал ей чужую заслугу, согдиец неожиданно пришёл ей на подмогу.

— Серый мех — он как утренний туман, очень пойдёт твоим глазам, Зарина, — гость снял вертел с огня и ловким движением ножа переложил дымящегося зайца на бронзовый поднос. Дичь, покрытая румяной корочкой, дышала жаром. — Достопочтенный Болхан, прошу, научите меня обращаться с конём и луком так же ловко, как это делает ваша дочь, чтобы я мог добыть для неё мех на тёплую шубу.

— Вот она сама тебя и научит, — Болхан перевёл взгляд с дочери на гостя, хмыкнул в усы и ничего не сказал. Он ловко разрезал дичь и подвинул Фравару лучший кусок мяса. — Что ж, дети, начнём трапезу. Садись ближе к Зарине, Фравар. Или тебе больше нравится имя, данное вождём — «Попадающий в конский волос — истребитель тигров»?

Зарина перевела дыхание. Она поняла, что отец обо всём догадался и принял игру Фравара. Парень ему понравился — это было видно. Отец не ошибался в людях. Никогда.

Значит, и она не ошибается. Значит, дело не в нём. Дело в ней — в том, что она не понимает, что происходит у неё внутри. И это непонимание злило её сильнее любого промаха.

Парень сел. Его плечо коснулось её плеча — или ей показалось? Она не стала проверять: отвела взгляд на огонь. Сердце Зарины взметнулось в груди — знакомая уже, но оттого не менее пьянящая дрожь пробежала по коже.

Она привыкла знать, чего хочет: коня, лук, ветер, свободу. Но сейчас что-то сместилось — тихо, без предупреждения, как тот момент на охоте, когда вдруг понимаешь, что стрела уже выпущена.

Он сидел рядом — согдиец с глазами цвета молодой травы. От его плеча исходило тепло: едва заметное, но достаточное, чтобы воздух между ними стал гуще. Скоро они будут одни — двое посреди бескрайней степи, что шепчет травами и поёт ветром. И Зарина не знала, радует её это или пугает. Обе мысли жили в ней одновременно, и ни одну она не могла прогнать.

Кровь, разгорячённая кумысом и подслащённая виноградом с инжиром, рисовала в воображении идиллию — и Зарина ненавидела себя за это. За лёгкость, с которой мысли подсовывали ей то, чего не будет.

Но не об этом ли она мечтала, глядя на мерцающие звёзды? Не этого ли просила у обжигающего щёки и трепещущего волосы ветра? Но мечты — не обещания. Ветер никому ничего не должен.

Прежде, в день благой мысли, соберутся старейшины родов, чтобы решить, сколько сынов степи отправятся за Яксарт — навстречу неведомой беде по имени фаланга Искандара Двурогого. Зарина слушала рассказы отца, слышанные от фратараки Курешаты, о кровавых битвах в Троаде и Киликии. Слушала — и замечала в себе нечто постыдное: она искала в этих рассказах ошибку. Слабое место. Причину не верить.

Там смертоносные сарисы яунов смели «бессмертных» самого Дараявауша — но, может, то была случайность? Может, персы просто дрогнули, а саки не дрогнут?

Теперь сатрап Бесс в Бактрии и Согдиане собирает войска и ждёт летучую конницу саков и массагетов — и никакие доводы не изменят этого. Не для этого ли она теперь возьмётся учить сидящего рядом Фравара — держаться в седле, натягивать тугой сакский лук? Значит ли это, что она приняла неизбежное? Или только делает вид, что приняла, потому что иначе невыносимо? Она не знала. И это незнание пугало её больше, чем сами сарисы.

Но разве её, носящую имя воинственной царицы, могут напугать россказни о Двурогом? Зарина спросила себя честно и не торопилась с ответом. Та Зарина — древняя, легендарная — убила нелюбимого мужа — парфянина Мармарея ради мидийского царя Стриангия. Она выбрала любовь и свободу, положив конец бессмысленной войне. Она действовала.

А эта Зарина сидит у огня и убеждает себя, что кровь предков сама по себе что-то значит. Но это не так. Кровь — просто сосуд. Пустой, пока ты сам не решишься наполнить его смыслом.

Он вернётся. Зарина повторила это как молитву — как условие, без которого всё остальное теряло смысл. Он вернётся в шёлках и злате, с песнями о его подвигах на устах степняков. Или в простой рубахе, пропахший степью. Неважно как. Она позволила себе представить этот день. Додумать его до конца. Он будет там.

Потому что иначе — зачем это всё?

Глава 6. Потерявшаяся стрела

Что там, за ветхой занавеской тьмы?

В гаданиях запутались умы.

Когда же с треском рухнет занавеска,

Увидим все, как ошибались мы.

Омар Хайям (перевод Ивана Тхоржевского)

С кургана, уютно устроившись в тени тамариска, Фравар наблюдал, как на народное собрание прибывали гости. Они шли небольшими колоннами, где с пятью, а где с десятком кибиток. Впереди каждого отряда скакал старейшина в окружении знатных родичей, а позади, поднимая степную пыль, тянулся обоз со скарбом.

Едва кони замедляли шаг, повозки разворачивались полукругом — и войлочные шатры один за другим вырастали из земли, ловко и молниеносно, будто грибы после ночного дождя. Так, друг за другом, ко дню Благой Мысли съезжались посланники родов и кланов, и вскоре рядом с кочевьем Тириаспа возникло целое новое стойбище: добрых две сотни пологих кровель из войлока, курящихся в знойном мареве.

Меж шатрами вспыхнули очаги. В огромных бронзовых котлах — украшенных звериными ликами — бурлили наваристые похлёбки с жирной бараниной и постной кониной, щедро приправленные полынью и чабрецом. На вертелах шипело и румянилось мясо джейранов, кабанов, диких козлов и тучных зайцев — таких же, каких в свой первый день подстрелил Фравар.

На поляне у ручья в тени сизых тополей и ив женщины расстелили войлочные ковры. На них, на подносах деревянных, бронзовых и серебряных, громоздились сыры, шарики сушёного творога и, куда же без него, мясо во всех видах: вяленое, сушёное, копчёное, солёное — на самый взыскательный вкус степняка.

Маракандец не отходил от Болхана. Вождь поставил старого воина руководить обустройством лагеря для гостей, и тот, а особенно его прекрасная дочь Зарина — всё время крутившаяся неподалёку с деланным равнодушием, — с охотой посвящали живописца в тонкости кочевого быта.

Утром следующего дня, когда летний зной ещё не набрал всей силы, по степи полетел ветерок, радуя кочевников своим дуновением, последние прибывшие растянули свои шатры, и все, имевшие право участвовать в собрании, сидели или возлежали на войлочных коврах, наслаждаясь сытной едой и прохладой журчащего рядом ручья.

Первым приветствовал гостей Тириасп, двадцать лет назад избранный на таком же собрании вождём всех вольных дахов и парнов.

— Вольные сыны степи! От седых гор Пои-Михра — до солёных вод Окского моря! Вы, чьи кони топчут берега жемчужного Яксарта, а табуны гремят копытами до самых земель каспиев, — слушайте вождя! Я, Тириасп, избранный вашей волей посредником между Небом и Землёй, спрашиваю вас: быть ли походу?! Поведём ли мы коней за Окс, через седые хребты Парапамиза, к берегам стремительного Арван-Руд — или будем ждать, пока враг сам придёт к нам?! Вы слышали об Искандаре Зулькарнайне и его длинных сарисах. Половина империи Ахеменидов уже лежит у его ног — раздавленная, безмолвная. Он пожрёт всю Персию, кинет свой ненасытный взгляд на Бактрию и Сугуду — и потянется к нашим степям, к нашим детям, к нашим табунам! Так решайте же — здесь, сейчас, не медля! Сломаем ему рога на берегах Тигра — или впустим за Яксарт испробовать тяжесть сакских сагарис?!

— Скажи, о Тириасп, чей голос слышат сами небеса! — выкрикнул с места молодой Зирин, унаследовавший место старейшины рода степняков с низовий Яксарта после отца. — О каком количестве всадников речь? Прошлая зима в наших краях выдалась малоснежной, травы уродилось мало, и наши кочевья вынуждены были уходить далеко на север, к землям исседонов, которые своими набегами разоряли наши стойбища. А нынешней весной дошло до того, что массагеты увели лучший табун. Для защиты нужны воины. Стоит ли нам думать о чужих походах, когда наши копья нужны нам самим?

— Понимаю тебя, храбрый Зирин, — Тириасп отрезал большой шмат жареной баранины, поднял его, чтобы все видели, как течёт жир по его загорелой руке, и демонстративно отправил в рот. — Массагеты в общем походе из врагов станут побратимами. Сатрап Бесс ждёт от них две тысячи всадников, а с нас — всего тысячу воинов да табун в триста голов. Зато половину добытого у яунов мы унесём в наши степи. Это касается не только золота, но и рабов. Что скажете, саки? Разве это того не стоит?

Фравар сидел рядом с Болханом и пировал вместе со всеми на берегу ручья. Он привык замечать то, что другие упускают. Кто-то хлопнул соседа по плечу, выкрикнул что-то — слова утонули в шуме. Мечи застучали по щитам. Одобрительные возгласы, потом — сердитые голоса с другого края круга. Двое уже стояли, переругиваясь через костёр. Остальные тянули шеи, шептались, переглядывались. Среди этого гомона поднялся старейшина Гарпаг. Медленно, опираясь на копьё обеими руками. Морщины глубокие, борода больше седая, чем тёмная. Он не крикнул — просто встал. Те, кто сидел рядом, замолчали первыми.

— По полёту птиц видно — зима будет лютой, — обвёл он взглядом собравшихся. — Нашим женщинам понадобится много шерсти, чтобы утеплить шатры, стало быть, и в степи рукам наших мужчин найдется работа.

— На это я отвечу так, — Тириасп одним глотком осушил золотую чашу кумыса и резко смахнул капли с бороды. — Фратарака Курешаты Оксиарт обещал выслать мастеров за Яксарт и выстроить нам каменный город для зимовья — там, где я укажу! Разве это не достойная цена за остроту наших сагарис?

Слова вождя ударили в толпу, как тяжёлая булава в плетёный щит. Ропот осёкся. Противников похода в один миг стало куда меньше. Большинство уже разделяло уверенность Тириаспа — но старейшина рода парнов Гарпаг стоял особняком, и лицо его по-прежнему оставалось каменным.

— Пусть верховный жрец погадает на потрохах. — Парн шагнул вперёд, подошва его сапога скрипнула по камню. Он не отвёл взгляда от Тириаспа. — И не посылай людей за овцой — не трудись. Она стояла у твоего порога, дышала воздухом твоего двора, пропиталась лучами твоего фарна. Такое мясо не годится богам.

Он вскинул руку, указывая куда-то за спины воинов.

— Вон тот юноша — зеленоглазый, в согдийском халате. Я видел, как он точит стрелы в тени Болхана. Пусть возьмёт лук и выйдет в степь. Джейран, заяц — пойдёт и суслик, в конце концов. Нужна свежая кровь, не тронутая твоим фарном. Тогда мои воины склонят головы перед волей фравашей. — Он сложил руки на груди и замолчал, давая понять, что сказал всё.

Фравар вздрогнул, поняв, что Гарпаг указывал на него, и в этом жесте читалось всё: ты здесь лишний, ты не охотник, ты украшение чужого пира. Краска бросилась в лицо, и Фравар поблагодарил богов за то, что солнце Сугуды давно выжгло из его кожи всякую бледность.

Тем временем вскочил на ноги Сатрак.

— Фарн вождя Тириаспа — отца всех саков по обеим сторонам Яксарта — распространяется на всю степь! — подал голос круглолицый Сатрак, старший сын вождя. — И джейран, и тигр, и полевая мышь — всем досталось фарна моего отца. Так зачем утруждать охотой живописца из Мараканды? Довольно и овцы.

Слово «живописец» прозвучало как приговор. Или как оскорбление. Фравар не был уверен, что одно другого лучше.

— Ты говоришь, как любящий сын, — стоял на своём Гарпаг. — У джейрана лёгкие ноги, и они легко переносят его за Пои-Михр. Там фарн вождя не так силён.

Круглое лицо Сатрака налилось кровью, и он потянулся к мечу.

— Сатрак! — криком одёрнул сына Тириасп. — Достопочтенный старейшина в своём праве. Через вольный ветер степи духи предков делятся с джейраном благодатью Неба! Пусть будет по твоему, Гарпаг. Болхан, зови своего ученика Фравара.

***

Фравар шёл сообщить Зарине о решении совета старейшин и нашёл её в дальнем конце кочевья. Она стояла перед земляной печью — танур гудел жаром, и воздух над ним дрожал, превращая далёкие горы в размытые тени. Согдиец хотел окликнуть её, но остановился и опустился на корточки чуть в стороне.

Зарина зачерпнула пригоршню подсоленной воды из плошки и провела ладонью по низу лепёшки — быстро, привычно. Потом развернулась к печи и хлопнула тестом о раскалённую глину. Звук вышел сочный, резкий — шлеп и она уже тянулась за следующей.

Фравар не шевелился. Горячий дух свежего хлеба накрыл его, и в желудке свело — он вдруг понял, что так ничего и не съел на пиру. Но смотрел он не на печь. Запястье Зарины мелькало в мареве — раз, ещё раз, — и каждый раз точно туда, куда нужно. Ни одного лишнего движения.

Она не работала — она существовала в ритме, древнем, как сама степь. Спина изгибалась с лёгкостью молодой ивы под ветром, руки взлетали и опускались без малейшего усилия, будто вода, текущая по камням. В этих, казалось бы, простых движениях таилась истинная гармония — магия всё побеждающей жизни.

Каждый раз, прижав лепёшку к глине, она бросала на него мимолётный взгляд — быстрый, как порхание стрекозы над водой. И когда их глаза встречались, губы её трогала улыбка: почти детская, невинная, с ямочками на щеках и тенью робости в уголках глаз. Фравар ловил эти мгновения всей кожей, всем нутром — и пальцы сами тянулись к воображаемой стене, требуя кисть. Как тогда, в Курешате, когда он выводил черты Рушанак на оштукатуренной стене сада Оксиарта. Но сейчас перед ним была другая женщина. Другая песня.

Рядом на плоском камне лежала доска для теста, присыпанная мукой. Не раздумывая, Фравар поднял тонкую соломинку и коснулся белой поверхности. Одним движением обозначил изгиб брови, лёгкую дугу губ, ямочки, проступающие в такт дыханию. Портрет жил лишь миг — пока Зарина не повернулась к нему с вопросом в глазах.

Этот волшебный миг прервало появление слуги Болхана.

— Простите, госпожа, ваш отец послал меня за господином живописцем, — слуга почтенно склонил голову и не поднимал её, пока Фравар не встал. — Вождь Тириасп велит господину из Сугуды взять подаренный ему лук и колчан и отправляться в степь на охоту немедля. — Слуга замялся, не решаясь продолжить. — Господину живописцу велено добыть джейрана для гадания по внутренностям.

— Вонан, ты хорошо расслышал, что вождь сказал про джейрана? — Зарина отошла от печи и на мгновение замерла, увидев своё лицо на доске. Затем ладонью затёрла рисунок и встала перед слугой. — После такого шума в округе на расстоянии дневного перехода теперь не найти и зайца, не то что джейрана. Кто надоумил на это вождя? И почему это должен сделать Фравар?

— Я простой слуга, госпожа, мне ли рассуждать о помыслах старейшин, — Фравару показалось, что с языка Вонана готово сорваться слово, но тот не решался его произнести. Однако требовательный взгляд Зарины не оставил ему шансов. — Мне показалось, что старейшина рода парнов… Он не мог не знать, что топот коней распугал всю живность в округе. Правда, он затем поправился и предложил добыть хотя бы зайца или мышь… Но…

— Я выполню волю вождя и добуду джейрана, — Фравар произнёс это обыденно, будто у него за спиной паслось целое стадо этих пугливых животных. — Ступай, Вонан, успокой своего господина. И скажи жрецу, пусть он готовит самые острые ножи.

Зарина дождалась, пока слуга не скрылся за шатрами, и шагнула к Фравару, встав так близко, что он невольно чуть подался назад.

— Ты с ума сошёл? Как ты это сделаешь? Они хотят тебя подставить — ты вообще понимаешь, что происходит?