Сын Сугуды

Фравар не ответил сразу. Он взял травинку, покрутил между пальцами и бросил.

— Прости. Не успел рассказать. — Он поморщился, махнул рукой. — Упёртый у парнов старейшина. Бывает. Помолчал. Потом в его глазах что-то изменилось — в уголках появились мелкие морщинки. Он поднял перед собой раскрытую ладонь, чуть согнул пальцы, будто сжимая невидимый ломоть, и медленно поднёс к лицу. Потянул носом. — Помнится, в день нашего знакомства ты не стала есть дыню. — Он опустил руку. — А джейраны от неё не откажутся. Где у них тропа на водопой? Зарина посмотрела на его пустую ладонь. Потом на него.

— Ты думаешь, запах их приманит… Она замолчала на полуслове и посмотрела в сторону — туда, где у коновязи сохли на жердях две шкуры, рыжеватые, вытянутые. Её губы сначала сжались, потом медленно разошлись в улыбке. — А ведь это может и сработать, только нам с тобой придётся поверх одежды накинуть шкуры джейранов. Я как раз сегодня две шкуры повесила сушить для отца.

— Нам?

— Кто же тебе покажет тропу на водопой? — Зарина подбоченилась, чуть наклонила голову. — К тому же ты новичок, и лук в руках держишь, ну, почти что впервые.

***

К закату, ко времени вечернего водопоя, охотники уже вышли к тропе. Зарина указала Фравару на ярко-зелёный валик, опоясывающий голый участок земли, усыпанный помётом джейранов. Овал длиной в рост человека был вытоптан копытами, а зелёная кайма вокруг проросла из семян, прошедших сквозь звериные утробы. Среди сухих, рассыпающихся гранул виднелись и свежие, тёмные — значит, стадо прошло здесь сегодня утром. А разный размер «горошин» выдавал присутствие и взрослых самцов, и робкого молодняка.

Фравар поморщился, когда спутница взяла один из свежих шариков и растёрла его по сапогам. Её немигающий взгляд заставил его последовать примеру. Теперь от них пахло степью и зверем — и больше ничем.

Вскоре за лентой карагачей блеснула вода: небольшое озерцо в обрамлении густого ивняка. Над кустами склоняли сизые кроны два приземистых тополя. Здесь, в двадцати шагах друг от друга, под разными деревьями, охотники устроили засаду — предварительно разбросав на тропе сочные ломтики дыни, источающие сладкий манящий аромат. Оставалось ждать. И слушать, как степь замирает в ожидании ночи.

Ждать пришлось недолго. Вдали раздался трубный рёв самца, отгоняющего соперников, а чуть погодя — уже заметно ближе — Фравар услышал хриплые крики. Это самки подзывали отклонившийся от тропы молодняк.

Сумерки ещё не сгустились, и Фравар отчётливо видел фигуру напарницы. Она жестами показала: он стреляет в самца, а она — в молодую самку, рядом с которой терся ещё неокрепший детёныш. Стрелять — по её кивку.

Сквозь ветви ивняка пологий берег просматривался как на ладони. До воды — шагов двадцать пять. На такой дистанции промах был бы бесчестьем даже для новичка. Группа стройных джейранов с тёмными пятнами на лбу и изящными полосками ото рта к глазам замерла у кромки воды.

Фравар прицелился в белоснежную грудь самца и, ожидая сигнала, краем глаза следил за напарницей. Та, видимо боясь осрамиться перед согдийцем, медлила, выцеливая точку.

И вдруг он заметил движение.

Над её головой из темноты выгнулась блестящая тёмная лента. Змея. Гюрза — огромная и неотвратимая, как проклятие — свисала с ветви тополя. Ещё миг, и она ударит. Сердце Фравара сжалось ледяным комом. Он выстрелил. Звон тетивы — и время остановилось.

Две стрелы сорвались с луков одновременно. Раздался тревожный рёв самца, услышавшего свист стрелы, а затем — глухой удар и всплеск. Но Фравар не видел источник звука: его взгляд был прикован к извивающемуся в судорогах тёмному шнуру. Его стрела вонзилась в тело гадины чуть ниже головы, и надёжно пришпилила змею к стволу дерева.

Зарина, выпустив стрелу, стремительно рванулась к воде. Лишь тогда Фравар повернул голову к берегу. Напарница уже склонилась над поверженной газелью. А в озере, по колено в воде, дрожа всем телом, застыл её детёныш. Остальное стадо во главе с уцелевшим самцом уже уносилось в сумерки, вздымая облака пыли.

— Похоже, первое состязание ты проиграл, — пристыдила согдийца сакская охотница. — Где же твоя стрела, бьющая в конский волос?

— Наверное, полетела искать этот самый волос в степи, — отшутился Фравар, всё ещё ощущая внутреннюю дрожь. — Но так ли это важно — мы получили то, что хотели. А стрела… Она потерялась.

***

Когда Фравар бросил тушку самки джейрана к ногам Тириаспа, а Зарина на верёвочке привела детёныша, споры в собрании смолкли. Могучие воины цокали языками, кивали друг другу, выражая восхищение меткостью стрелка. Вождь сиял от гордости и с благодарностью смотрел на двух молодых людей — зеленоглазого согдийца и истинную дочь степей, красавицу Зарину.

Маракандец перевёл взгляд на девушку. Она не шелохнулась — стояла прямо, плечи развёрнуты, подбородок чуть вздёрнут. Она прижимала к груди дрожавшего от страха детёныша. Крики вокруг катились волнами, но ни один мускул на её лице не дрогнул: ни у глаз, ни у рта. Она смотрела на него спокойно, почти скучающе, как смотрят на чужой спор, к которому нет никакого дела. Маракандец медленно выдохнул и опустил взгляд на землю.

— Зовите Раданфара, — произнёс он негромко. Воины переглянулись и расступились.

— Здесь я. — Из-за их спин выступил старый Раданфар. Посох с вырезанными звериными ликами глухо ударял о землю при каждом шаге. Жрец остановился, поднял голову и долго смотрел на Зарину — так, словно читал что-то написанное у неё на лбу. — Пусть эта юная дочь степи поведёт детёныша семь раз вокруг священного огня.

Его сухой голос скрипел, как ветви трёхсотлетнего карагача.

— Первый круг откроет волю Солнца. Второй — волю Огня. Третий — шёпот Ветра. Четвёртый — сны Предков. Пятый, шестой, седьмой… Явят тайну трёх миров: Небесного, Земного и Подземного. Начинай, дитя. Духи ждут.

Подбежали жрецы помоложе — торопливые, с влажными от волнения губами. Они встали вокруг чаши и затянули молитвы нараспев. Зарина шагнула вперёд. Пламя качнулось ей навстречу, лизнуло воздух, бросило алые блики на её скулы. Она шла — один круг, второй, третий — держа детёныша обеими руками, прижав его к груди. Тот не дёргался. Только смотрел в огонь круглыми глазами.

На седьмом круге Зарина остановилась. Молча передала детёныша жрецу — будто отдавала что-то, чего уже не вернуть — и сразу шагнула назад, за плечо Фравара.

Согдиец почувствовал её дыхание — горячее, частое — у левого плеча. Потом — едва ощутимое касание: влажные ресницы коснулись кожи. Он не обернулся. Нащупал её ладонь за спиной, накрыл своей.

Она не убрала руку. Прижалась лбом к его плечу, и он ощутил, как мелко вздрагивали её пальцы, пока жрецы разворачивали нож над чашей.

Фравар впервые наблюдал гадание по внутренностям — и понял, что смотрит совсем не туда. Взгляд сам нашёл Болхана: отец Зарины склонился над убитой самкой джейрана и не отрывал глаз от стрелы, торчащей из шеи животного. Живописец почувствовал, как внутри что-то сжалось. Без сомнения, Болхан узнал оперение. Понял, чья рука натянула тетиву.

Маракандец знал это так же верно, как знал собственное дыхание. Он не выпустил Зарину. Не отодвинулся. И ненавидел себя за то, что не сделал ни того ни другого — то ли из упрямства, то ли из трусости, прикинувшейся смелостью. Отец девушки поднял голову. Мгновение — не дольше. Взгляд нашёл дочь, нашёл его, остановился где-то между ними. Фравар ждал ярости. Ждал слова, жеста, чего угодно, что можно было бы принять или отвергнуть. Но Болхан лишь молча сломал хвост стрелы, бросил обломок в траву и шагнул за спины сородичей, следивших за жрецами. Он не обернулся. И это молчание осталось в груди согдийца занозой, которую не вытащить.

***

Раданфар поднял над головой печень жертвенного джейрана. Кровь стекала по запястью, падала на выжженную землю алыми каплями.

Старик молчал долго — так долго, что ветер замер, будто прислушиваясь.

— Там, — выдохнул он наконец и указал посохом на запад. — За рекой, чьи воды текут против солнца. За стенами из обожжённой глины, что вздымаются выше куполов небесных.

Он перевернул печень. Кровь хлынула сильнее.

— Там их царь. Двурогий. Я вижу его шлем — он парит над войском, как молния над бурей. Он не знает, что такое степь. Думает, земля кончается там, где ступила его нога.

Голос жреца окреп, скрип исчез, уступив место звону пророчества.

— Но я вижу иное. Вижу, как его конница тонет в песках, не знавших дождя. Вижу, как стрелы его воинов теряются в просторе, что не имеет конца. Вижу, как сакская плеть касается его спины раньше, чем меч покинет ножны.

Раданфар опустил печень и обвёл взглядом собравшихся.

— Фраваши спрашивают: хотите ли вы, чтобы внуки ваших внуков, сидя у священного огня, произносили ваши имена с благоговением? Чтобы вдовы яунов проклинали день, когда их мужья увидели сакские знамёна на горизонте? Чтобы сам Двурогий, испуская дух, прошептал: «Лучше бы я никогда не ступал за Яксарт»?

Тишина сгустилась, стала плотной, как вода в глубоком колодце.

— Тогда идите за Тириаспом. Духи уже расчистили вам путь.

Старик опустил посох, опёрся на него обеими руками и закрыл глаза. Слова иссякли.

Воины молчали. Гнетущее молчание повисло над степью — молчание людей, которые примеряют на себя славу.

Глава 7. Болхан

Шиповник алый нежен? Ты — нежней.

Китайский идол пышен? Ты — пышней.

Слаб шахматный король пред королевой?

Но я, глупец, перед тобой слабей!

Омар Хайям (перевод Ивана Тхоржевского)

Болхан любил смотреть на дочь со стороны — когда она не знала, что за ней наблюдают. Зарина была вся в мать: та же линия скул, тот же изгиб бровей над прямым взглядом. Иногда это было невыносимо — видеть Фароат в чужом лице и знать, что та ушла рано, едва девочка научилась заплетать косы без чужой помощи. С тех пор он растил дочь один. И всякий раз, когда гордость поднималась в груди, следом приходил холодный вопрос: нужно ли ей это?

Выросла такой, какой выросла. Не до хны и сурьмы, не до вышивок на подолах. Зарина с детства разбиралась в тетиве и оперении, в том, какой прогиб лука делает стрелу певучей, а какой — смертоносной. Он сам учил её. Сам вкладывал лук в детские руки. Сам — и некого больше винить.

Порой Болхан жалел, что не взял другую жену. Красавицы кочевья надевали лучшие платья, проходя мимо его шатра, призывно покачивали бёдрами под звон монист. Он смотрел и отворачивался — и до сих пор не мог сказать себе честно, почему. Из верности ли Фароат? Или боялся, что новая жена выдаст Зарину замуж прежде срока, уберёт лук из её рук, сошьёт ей мягкие туфли вместо сапог. Будь в доме женщина — разве выросла бы дочь такой упрямой? Разве который год подряд уносила бы от парней свой красный платок? Он задавал себе этот вопрос и не находил ответа — только смутную, неловкую вину.

У старого воина щемило сердце, глядя, как ровесницы Зарины уходят в чужие кибитки. Те, может, и старались сохранить платки, да не слишком рьяно: позволяли себя догнать, нарочно спотыкались на ровном месте, «случайно» роняли камчу. А его Зарина из года в год оставалась недосягаемой звездой. Сколько молодых воинов возвращалось со скачек — кони в мыле, бока пыльные, а в руках пусто. Болхан смотрел на дочь и думал: я воспитал её непобедимой. Но кто спросил её — хочет ли она побеждать?

А теперь он видел иное: как дочь опускает глаза при согдийце. Как прижалась лбом к его плечу — легко, доверчиво, будто так было всегда. Болхан не помнил, чтобы Зарина вот так, без слов, доверялась кому-нибудь. Даже ему.

И ещё он видел стрелу, торчащую из шеи джейрана. Знакомое оперение. Его школа.

Неужели и сейчас его дочь не переступит через гордыню? Неужели снова уйдёт от парня, от судьбы, от себя самой? Он учил её держаться прямо. Не гнуться. А научил ли он её — доверять?

Болхан отломил оперение стрелы, поднял глаза и встретился взглядом с Фраваром. В его взгляде не было сомнения. Не было и вызова. Просто — взгляд человека, которому незачем ничего доказывать.

Но… Он видел, как этот молодой согд стреляет. Не каждый сак попадёт стрелой тигру в глаз. Ещё он видел, как легко от его стрелы зажёгся сигнальный костёр. Такая рука не знает промаха.

Болхан вспомнил, как согдиец промолчал, оставив славу удачного стрелка его дочери… А ведь зайцы были биты стрелою в глаз! Все три! Промолчал. Улыбнулся — и промолчал. Это была не слабость. Болхан понял это только сейчас, и понимание встало поперёк горла.

Парень стрелял. Болхан знал это наверняка — специально пересчитал стрелы в колчане согдийца и не досчитался одной. Любой сак в кочевье узнает эту стрелу: ведь это вождь Тириасп подарил пехлевану свой лук и колчан. Значит, парень намеренно пустил стрелу в небо. Отдал победу — той, кому она была нужнее. И ни слова об этом.

Стрела вождя не должна лежать в степи. Она обязана поразить цель.

Зарина сказала: джейрана добыли на водопое, у карагачевой рощи.

Болхан долго смотрел на сломанное оперение в своей руке. Потом выбросил его в траву за ручьём и поднялся.

***

Ещё не стихли голоса степняков, распалённых пророчеством Раданфара и кумысом, когда Болхан вскочил на Громобоя.

Далёкие горы уже отливали золотом. Ветер нёс ночную прохладу, приятно холодя загорелое лицо всадника, под копытами аргамака шуршала высушенная зноем трава. Терпкий дух полыни и чабреца щекотал ноздри. Болхан подгонял коня камчой, но Громобой и сам рвался вперёд, словно чуял нетерпение хозяина. Всадник похлопал его по могучей шее и выкрикнул воинственный клич:

— Улау-ула! Вперёд, мой верный друг!

Огненный конь вспугнул сизого степного луня у низкорослого саксаула. Птица степенно расправила крылья, поплыла над ковылём и опустилась на ближнем пригорке, не желая далеко удаляться от своих владений.

Степь только просыпалась, когда из утренней дымки проступил зелёный островок карагачевой рощицы, сквозь которую поблескивала вода утиного озера. Именно здесь, в кустах разросшегося ивняка, можно было устроить засаду. Другого места, чтобы подкараулить джейранов у воды, и не сыщешь.

Джейран — зверь пугливый, чуткий к малейшему шороху. Как Зарине с Фраваром удалось остаться незамеченными — ведает лишь степь да ветер, играющий ковылём. А может, прав Тириасп — этого согдийца и впрямь ведёт Ахура-Мазда. Иначе откуда такая удача?

У самой воды Болхан спешился. На сырой земле отчётливо отпечатались копыта джейранов… и подошвы согдийских сапог. Ага, вот и женская нога оставила свой след, там, где бывалый следопыт обнаружил лужицу запёкшейся крови.

Следы рассказали Болхану, что здесь упало тело подстреленной самки джейрана, а детёныш инстинктивно отпрыгнул в воду, откуда его и достал Фравар.

Охотник обернулся к роще. Где бы затаился он сам? Взгляд мгновенно выхватил два приземистых тополя над ивняком — идеальная засада. Лучшего места для стрелков трудно найти. Ивовые прутья надёжно скрывали стрелков, а до воды было шагов не больше двадцати пяти. С такого расстояния и малолетний рыжий Арташ не промахнулся бы. А взрослый пехлеван, прозванный попадающим в конский волос, и подавно.

Где же стрела Фравара? Промах исключён. Значит, если самку сразила стрела Зарины, то парень ранил самца — тот унёс стрелу с собой. Но Болхан помнил следы убегающего стада: ровные, без запинки, без алых капель на вытоптанной земле. Раненый зверь бежал бы иначе.

Болхан вгляделся в кусты. Согдиец, которого он успел узнать, — не из тех, кто тратит стрелу вхолостую. Выходит, он не стрелял вовсе или в спешке уронил стрелу, а среди такого густого кустарника её мудрено отыскать.

Что ж, остаётся осмотреть место засады. Глядишь, кусты расскажут всё сами.

Болхан начал с дальнего дерева, где без труда обнаружил следы Фравара — многому ещё его нужно учить. Парень совсем не знаком с маскировкой. Вон как наследил, будто не человек, а медведь прятался в кустах. Охотник тщательно осмотрелся, но стрелы не нашёл. Ей некуда было здесь деться.

Тогда он представил себя молодым парнем. Куда бы он смотрел?

Конечно, на девушку, ну, хотя бы для того, чтобы не пропустить сигнал. В том, что охотой заправляла его дочь, Болхан ни капли не сомневался.

Зарина, должно быть, пряталась под другим тополем.

Мысль пришла холодной волной. Воин медленно поднял глаза к ветвям тополя — и увидел то, чего не заметил с первого взгляда: чёрный блестящий жгут, пригвождённый к коре. Змея. Мёртвая. Стрела вонзилась ей под голову.

Он стоял долго, глядя на это. Потом тихо выдохнул — и впервые за много дней почувствовал, как отпускает сердце.

***

Вернувшись в кочевье, Болхан обнаружил за кольцом кибиток лишь немногих стариков. Мужчины, видимо, продолжали пир у ручья — но прежде чем он успел двинуться туда, в него со всего размаху врезался рыжий Арташ. Мальчишка нёсся, не глядя под ноги, и, стукнувшись о колено воина, растянулся на земле.

— Арташ, куда так летишь? — Болхан поднял мальчугана и заглянул ему в глаза. — Что стряслось? Исседоны табуны увели? Или массагеты напали?

— Да нет же, дядя Болхан! — мальчик рассмеялся. — Кто посмеет напасть на кочевье, где собрались все старейшины и лучшие воины? Твоя Зарина для согдийца испытание устроила! Хочет проверить, правда ли он в конский волос попадает. Пусти, я спешу — она обещала дать мне пострелять из своего лука. Знаешь, как долго я о том мечтал?

— Ну, если торопишься… — Болхан потрепал мальчишке рыжие кудри. — Тогда я отвезу юного воина на Громобое. Не убоишься?

— Скажешь тоже! — фыркнул Арташ. — Зарина меня уже катала на своей Молнии. Как видишь, цел!

— Тогда держись крепче. А то лук Зарины достанется другому.

Арташ оказался действительно храбрецом. Мальчишка так крепко держался в седле — спина прямая, руки расслаблены, а ноги крепко сжимали коню бока. Через год, другой будет сам объезжать жеребца. Хороший воин растёт у кузнеца. Мальчишка, как его волосы — огонь!

Болхан с Арташем успели вовремя.

Мужчины ещё только взбирались на курган, волоча за собой свёрнутые кошмы. Вот одна группа остановилась на склоне у кустов тамариска. Войлок хлопнул о землю, поднял пыль — кто-то закашлялся, кто-то засмеялся. Расселись, локоть к локтю, вытянув шеи. Внизу, у подножья, стрелки молча вставали в ряд, плечо к плечу, не глядя друг на друга.

Зарина шла по поляне, отсчитывая шаги. На тридцатом она остановилась и воткнула два шеста — между ними натянула верёвку, нанизала кожаные диски-мишени. Маленькие, круглые, они сразу завертелись и заплясали, будто живые. Требовалось особое мастерство поразить такую цель.

Потом она пошла дальше, не оглядываясь: семьдесят шагов. Здесь она велела рабам вкопать длинный столб с поперечными жердями на вершине, расходящимися подобно лучам солнца. Когда столб уже стоял, она к каждой поперечине привязала по овечьей шкуре — тяжёлые, они дёргались и разворачивались боком, словно нарочно.

И наконец — сто шагов. Зарина достала из-за пояса соколиные перья и примотала их к вершине ещё одного столба. Перья затрепетали. Кто-то из мужчин на кургане присвистнул.

Лишь поразившие перо допускались к следующему испытанию — стрельбе по-сакски: на скаку, не держась за поводья, или назад через плечо. Но сегодня скачек не предвиделось — справедливо: один из стрелков пока не имел своего скакуна.

Болхан опустил Арташа на землю, но сам не поехал к мужчинам. Остановился на пригорке — подальше от чужих глаз, поближе к тому, что нужно было увидеть самому. Отсюда он хорошо видел всё: мишени, стрелков, дочь. Зарина поправляла верёвки и делала вид, что занята делом, — но взгляды её то и дело уходили в сторону согдийца. Болхан усмехнулся. И тут же поймал себя на том, что усмешка — защита. Привычка прятать за улыбкой волнение.

Фравар стоял поодаль, пальцами проверяя тетиву. Болхан смотрел на него и ждал той спокойной уверенности, которая так раздражала. Но на лице юноши он увидел другое — напряжение, которое не скроешь. Старый воин молчал. Он понимал: для этого парня поединок — не про стрелу и не про честь. Проиграть сейчас — значило потерять её навсегда.

И где-то глубоко в памяти, там, куда Болхан старался не заглядывать, шевельнулось что-то похожее на него самого. Когда-то он так же стоял, напряжённо всматриваясь перед скачками в красный платок Фароат.

Слава о дочери Болхана, Зарине, гремела по кочевьям дахов и парнов: ни один стрелок степи не сравнится с ней в меткости. Говорили, что даже у массагетов ребятишки, играя самодельными луками из веток карагача, нарекали себя её именем. Не родись она девицей — стала бы первым воином в коннице Тириаспа, а то и, подобно великой тёзке — царице, повела бы саков на земли Мидии.

Старый воин не ждал большого числа участников — мужчины боялись прослыть проигравшими в стрельбе простой сакской девушке, ведь в таком случае проигравший воин становился рабом победительницы. Но пятеро всё же отважились — трое с низовий Яксарта и двое из рода парнов. Авось удача улыбнётся — и воительница сама войдёт в их шатёр.

А сам отец Зарины стоял душой с согдийцем — и это раздирало его пополам. Всей своей выдержкой, всей зоркостью желал он Фравару победы; будто сила его старых рук перетекала в юношеские пальцы чужака. Болхан поймал себя на этом желании — и устыдился. Так пришёлся к сердцу этот простой зеленоглазый парень, что отец позволил себе немыслимое: желать поражения собственной дочери.

Он любил Зарину больше жизни — и именно поэтому хотел, чтобы стрела её склонилась перед стрелой Фравара. Только так она обретёт мужа. За ним она будет как за несокрушимой скалой. Это ли не любовь? Болхан не был уверен. Он лишь стоял и смотрел — и молчал о том, что творилось внутри.

Судьи ударили копьями о щиты. Семь стрел просвистели разом — и семь дисков вздрогнули, пробитые насквозь.

Снова звон щитов. Теперь стрелам лететь на сорок шагов дальше.

На этот раз стрелки не стреляли разом. Овечьи шкуры сильно раскачивались на порывистом южном ветру, и воинам приходилось подолгу целиться, прежде чем спустить тетиву — делая поправку на ветер и движение мишени.

Воин парн выстрелил первым — его стрела лишь задела край шкуры и унеслась в степь. Промах. Второй парн выпустил стрелу следом и попал точно в цель. Среди трёх яксартцев один тоже промахнулся. Наконец подошла очередь Зарины и Фравара: они натянули луки и спустили тетивы одновременно — единым дыханием. Болхан зажмурился и открыл глаза лишь тогда, когда толпа разразилась восторженным гулом. Две стрелы торчали в шкуре рядом — будто руки их владельцев успели коснуться друг друга прямо в полёте.

Настал момент истины.

Редкий воин попадал в перо — оно трепетало на ветру, дразнило. Без преувеличения, Болхан знал только нескольких, кому удавалось это сделать, и одна из них — его дочь. Все стрелки, кроме Фравара и Зарины, положили свои луки на землю, признавая своё поражение.

Над курганом повисла тишина, густая, как смола. Слышно было, как шелестит ковыль и позванивают удила у коновязи. Болхан закрыл глаза. В тишине билось только его сердце — тяжко, как боевой барабан.

— О фраваши, бессмертные духи предков, и ты, Папай, — взмолился отец красавицы Зарины, чья стрела под боевой клич саков «Улау-ула» срезала с шеста перо. — Не отвернитесь и от сына Сугуды. В его жилах течёт сакская кровь — крови моей дочери сродни. Направьте стрелу сына скифянки с берегов Ашхаены в сизое соколиное перо. Дайте моей дочери не победу, а мужа, за которым она будет, как за нерушимой скалой!

Раздался свист стрелы… Тишина… И тишина взорвалась:

— Улау-ула! Улау-ула!

Второе перо слетело с шеста.

Когда стих боевой клич, поднявший с земли жаворонков и стрижей, Болхан поднёс к губам охотничий рог — и короткий, резкий звук пронзил воздух. Все взгляды обратились к нему. Жилистый воин, несмотря на годы, легко сбежал с пригорка и остановился перед Тириаспом.

— Отец дахов, парнов и саков низовий Яксарта, — начал он, выдержав паузу и обведя взглядом склон кургана, — состязание не выявило победителя. Что повелевают законы предков в таком случае? Продолжить поединок верхом было бы нечестно — преимущество в седле у одного из стрелков лишит соревнование чести. Решать тебе, вождь.