Сын Сугуды

А далеко за стенами Курешаты, за седыми хребтами Паропамиза, там, где кончались козьи тропы и начинались караванные пути, уже строились в походные колонны фаланги двурогого Искандара. Ветер с запада принёс запах пыли и железа — Фравар узнал его раньше, чем осознал, что узнаёт. Сколько раз он говорил себе, что предчувствия — это слабость? Сколько раз ошибался? И пока в саду рождался лик богини, он стоял и молчал, раздираемый между долгом и тем, чему не находил имени. Шестерни судьбы провернулись — неумолимо, как всегда. Он уже не будет прежним.

И будто в ответ на эту мысль, Фравара обожгло жаром. Тот самый ветер с далёких равнин, казалось, дотянулся и сюда, до самого сердца сада. Он вздрогнул и потупил взгляд, а когда поднял его, то увидел, что Оксиарт смотрит не на портрет дочери, а куда-то сквозь стену, на запад.

— Ты слышишь, Тириасп? — тихо спросил наместник, не меняя позы. — Уже пахнет пылью от их походных колонн. К последнему лучу солнца дня Воздаяния сатрап Бесс ждёт от меня ответа. Твои всадники и конница массагетов должны прибыть в Мараканду к Наврузу.

— Пусть твои мудрецы к вечерней трапезе разъяснят послание Ахура-Мазды, — произнёс Тириасп, Он подошёл к стене и провёл пальцем по ещё не засохшей краске, оставив на фреске красную полосу — жирную, неотвратимую. Будто подписал приговор. — О! Теперь вождь Тириасп, без всяких мудрецов, благородный фратарака, тебе скажет, что предстоит военный поход. Видишь это? Красный цвет — это цвет воина. В этот цвет выкрашен мой халат и одежды моих воинов.

— Должен ли я твои слова воспринимать как согласие саков выступить против двурогого Искандара? — Оксиарт дал знак Рушанак удалиться в её покои. — Пойдём, сосед, вкусим мяса молодого барашка. Нам есть с тобой ещё что обсудить. И ты, живописец, собирай свои краски и иди с нами. Отныне ты пехлеван в коннице славного Тириаспа. Надеюсь, благословение Ахура-Мазды ты пронесёшь через весь поход.

— Вели, владыка, своим слугам сохранить сей лик, — могучий Тириасп обернулся к стене и низко поклонился нарисованной Рушанак. — Я знаю, лик на стене ещё сыграет свою роль. Ещё услышат все о златовласой принцессе Согдианы.

— Погоди, могучий хозяин степей, — Оксиарт подозвал к себе Вархумана и показал на Фравара. — Отведи пехлевана во внутренние покои и преврати его в витязя, достойного войти ко двору персидского царя. Снаряди его в поход и распорядись казначею — пусть пополнит художнику его тощий кошель.

Сердце Фравара рванулось вперёд — раньше, чем разум успел осмыслить. Витязь. Слово упало — и разгорелось внутри, как искра в сухой соломе. Разве это не то, чего он ждал? Золото казначея накормит, оденет, закроет рот нужде — это правда, холодная и скучная правда. Но не за этим ли он жил? Поход! Хвала Ахура-Мазде — великому, бессмертному, — он услышал его! Вот они, суровые воины с железом в глазах, — и среди них он, Фравар, покажет, чего стоит. Судьбу он выкует сам.

Глава 3. К жемчужной реке

Ты — воин с сетью: уловляй сердца!

Кувшин вина — и в тень у деревца.

Ручей поёт: «Умрёшь и станешь глиной.

Дан ненадолго лунный блеск лица».

Омар Хайям (перевод Ивана Тхоржевского)

Робкий утренний свет, отразившись от полированного медного зеркала, щекотал Фравару веки. Он привстал, открыл глаза — и дыхание перехватило.

В тусклом отблеске на него смотрел воин — витязь из древних сказаний. Широкоплечий, с прямой спиной, облачённый в лёгкую кольчужную рубаху, позванивающую при каждом движении. Доспехи преобразили его до неузнаваемости: вместо бедного художника — грозный и внушительный витязь.

Фравар провёл ладонью по лицу. Черты остались прежними — высокие скулы, прямой нос, шрам над левой бровью от плети сборщика налогов, — но теперь казались резче, властнее. Зелёные глаза смотрели с прищуром охотника. Густые чёрные волосы спадали на плечи, в сочетании с кольчугой и серебром оружия придавая облику суровую красоту. Нищий бродяга превратился в согдийского воина.

Он осмотрел себя. К правой голени пристёгнут колчан, отделанный лазуритом, у левого бедра — изогнутый меч в ножнах с серебряными накладками. На суфе рядом — шлем, перчатки и роговой лук согдийской работы.

Память возвращалась фрагментами, как вспышки: злоба Апвахиана, сменившаяся внезапной щедростью; хитрость Вархумана, которую теперь, среди металла и кожи, он воспринимал с благодарностью, но и с неприятным чувством долга; лик Рушанак на стене; и, наконец, пир, где он сидел в богатом халате поверх кольчуги, а новое оружие лежало рядом, как неопровержимый символ изменившегося статуса.

Телохранитель Оксиарта снарядил Фравара исправно: облачил с головы до ног, как наследного царевича. Многократно потяжелевший, живописец чувствовал себя актёром в чужом костюме — до тех пор, пока не взял лук. Совершенная тяжесть дерева и упругость тетивы разом вытеснили неловкость.

В зеркале воин продолжал смотреть на него. Они молча изучали друг друга, будто впервые увидели доселе неизвестную грань себя. Фравар ещё не знал, сможет ли соответствовать этому образу. Сдюжит ли? Не окаменеет ли сердце? На все эти вопросы ответ могло дать только время. Ссуду от судьбы он уже получил. Осталось не растратить её впустую. За стенами дворца его ждала дорога. Дорога к славе… или погибели.

Фравар надел шлем, натянул перчатки, ещё раз взглянул на своё отражение и шагнул в дверной проём.

В саду застыл тяжёлый густой воздух, заполненный почти осязаемой скорбью, порой переходящей в безудержное исступление, граничащее с безумием.

В месяц гармапада, когда все тридцать дней стоял изнуряющий зной, сжигающий последнюю травинку на равнине, жители Курешаты оплакивали бога плодородия Таммуза. По преданию, молодой пастух влюбился не в кого-нибудь, а в саму богиню любви Нанайю, которая, чтобы спастись самой, вероломно отдала демонам подземного мира красавца Таммуза. Считалось, что бог цветущей степи был убит, а кости его размолоты в мельнице и развеяны по ветру.

В дни стояния высокой жары заветами Заратуштры предписывалось женщинам не есть ничего, что размалывается в мельнице, а значит, это касалось и хлеба, испечённого из муки. Разрешалось питаться лишь мочёным зерном, горохом и фруктами, которые, хвала Ахура-Мазде, в месяц гармапада становились только слаще.

На чарпае, сидя на мягких подушках, пела свои стенания Рушанак.

Ой, Таммуз, владыка зелёных полей,

Вернись к нам, спаситель, прошу поскорей!

Без влаги земля превращается в прах,

И гибнет надежда в иссохших садах.

Я тенью брожу средь горячей пыли́,

Ищу хоть какой-нибудь след.

Но нет больше жизни у нашей земли,

И влаги спасительной нет.

Развеяны кости, растерзан герой,

Молчат небеса в вышине.

Вернись, напои нас прохладной водой,

Явись в утешение мне!

Дочь могущественного фратараки Курешаты, как и все женщины дворца, была в чёрном. Полсотни рабынь и слуг били себя в грудь, создавая невообразимый шум своими всхлипываниями и стенаниями, и в нужный момент хором подхватывали.

Вернись, напои нас прохладной водой…

С каждой минутой плач нарастал, переходя в исступление. Женщины выли, царапали лица, рвали волосы. По их щекам текли настоящие солёные слёзы. Эта коллективная агония пугала молодого живописца: его душа, воспитанная на линиях и красках, сжималась, не находя защиты от волны горя, в которой ярость мешалась с отчаянием.

К стенаниям за стенами дворца присоединялся гул с городской площади — ещё более мощный, ведь там страдал простой народ, выживавший без дождей. Этот звук обрушивался на Фравара физически, бил в самое нутро, туда, где таился страх голодного детства.

Он замер на пороге, и доспехи внезапно показались не защитой, а костяным панцирем, отделяющим его от этого живого, страждущего мира. Ему хотелось сбросить их, упасть на колени и завыть вместе со всеми — по Таммузу, по уходящей юности, по себе самому, которого больше не существовало.

Но кольчуга не давала согнуться. Шлем давил на виски.

Нет… Нет… Он — пехлеван. Его дорога ведёт не к дынным грядкам, а к полям сражений.

Он шёл вперёд — сквозь строй рыдающих тел, сквозь этот ад отчаяния, — и каждый его шаг звенел чужой, бесчувственной сталью на фоне всеобщего горя.

С последними звуками лютни плакальщицы поднялись, а вместе с ними поднялась и Рушанак. Ступая босыми ногами по раскалённым каменным плитам, женщины в чёрном поплыли к выходу из сада, словно река скорби.

Фравар, охваченный общим порывом, сделал шаг вслед, но его резко остановила железной хваткой рука Тириаспа.

— Воин саков не плачет, — пророкотал вождь и яростно сплюнул под ноги, будто само слово «слёзы» горчило во рту. — У нас другая дорога. Пусть женщины голосят у огня, бродят по округе, стирая ноги в кровь, ищут среди пыли кости Таммуза. Не наше это дело. Мужчин слёзы не красят. Наша радость — воля, место у костра и звон клинков в битве.

Фравар открыл рот. Закрыл. Почувствовал, как под кольчугой по лопаткам ползёт горячая влага, и всё-таки выдавил:

— Стыдно признавать… В детстве отец однажды посадил меня на осла — вот и весь мой боевой опыт! Какой из меня воин? Да откройте же глаза!

Вождь не ответил сразу. Он шагнул вперёд, ухватил кольчугу на груди Фравара, потянул — кольца тихо звякнули, — потом дёрнул за ремень меча, подтягивая ножны. Осмотрел придирчиво, как смотрят на лошадь перед торгом.

— Пока что поедешь в телеге, среди даров Оксиарта, — наконец бросил он. — Времени у нас достаточно — до месяца Фравардин, который вы, согды, зовёте Адуканиш, месяцем чистки арыков. К тому сроку будешь держаться в седле не хуже моего лучшего воина. — Он отпустил ремень. — Либо вернёшься к телеге — на посмешище всем. Выбирай.

Два десятка мохнатых степных коней с воинственными седоками — ярким красным пятном на фоне серых стен — отдалялись от площади, направляясь к «жемчужной реке», Яксарту. Река, берущая начало в ледниках Пои-Михра, славилась водой удивительной чистоты. На равнинных участках, где течение замедлялось, цвет её глади напоминал переливы жемчуга. Фравару доводилось бывать на её берегах, и, как художник, он по достоинству оценил меткость данного ей имени. Её синева и вправду играла и мерцала, подобно драгоценному перламутру.

Тяжёлые карагачевые ворота со скрипом распахнулись, выпуская отряд сакских всадников. До переправы, где их ждали плоты, конникам Тириаспа предстояло проскакать четырнадцать фарсангов — два дневных перехода. Если учесть, что дорога проходила по богатому растительностью и маленькими речушками предгорью, то убийственный зной в разгар гармапада не очень волновал молодого парня. Картина, раскрывшаяся перед его взором, с лихвой компенсировала летнее пекло.

Фравар прищурился. Солнце ударило в каменистый склон — и склон вспыхнул золотом, прочертив между выступами длинные синеватые трещины теней. Один утёс торчал над дорогой острым профилем: нависший лоб, провал скулы, разинутый рот — будто кто-то когда-то закричал и так и застыл в камне. Фравар поднял палец, не отдавая себе отчёта, — провёл линию в воздухе. Потом опустил руку. Показывать картину было некому.

Повозка переваливалась с камня на камень. Тюки за спиной давили в лопатки. Бочки с вином глухо ухали на выбоинах, грозя расплескать согдийское в пыль. Шёлк — целые тюки — лежал смирно, но янтарные груши в корзине подпрыгивали и бились друг о друга с сочным, почти неприличным звуком.

В ложбине вспыхнули алые маки — будто капли свежей киновари на серой глине; среди полыни мелькнул силуэт джейрана и растворился в дрожащем от зноя воздухе. Ветер доносил то терпкий запах можжевельника, то сладковатую ноту цветущих лугов. Фравар глядел на суровую, обожжённую солнцем землю и ловил себя на мысли: он всё ещё ищет здесь тонкость, оттенки, полутона — всё то, чему эта земля не знает цены и знать не хочет. Здесь в цене сила, ярость и твёрдый, как сталь, характер.

Ещё вчера в его рваном халате гулял ветер и голод был вечным спутником, а сегодня он едет в обозе знатного сакского вождя, одним движением брови способного послать тысячу всадников за Паропамиз. Что ждало впереди — не знал никто. Будущее не написано ни для кого; лишь Ахура-Мазде с высоты неба дозволено узреть судьбы смертных.

Но всё это — впереди. Сейчас отряд конников Тириаспа, а с ними и он — Фравар, сын красильщика из Мараканды и прекрасной скифянки с берегов Ашхаены, — держал путь на восток, за Яксарт, в широкие сакские степи.

Солнце уже клонилось за гору, когда Тириасп приказал спешиться и встать лагерем у горного ручья. Пока воины раскидывали навес и складывали очаг из камней, Фравар решил размять ноги, пройдясь вдоль ручья, и заодно проверить лук, целясь в стволы горных сосен.

Горы вокруг стояли величаво и незыблемо, словно стражи древнего мира. Их острые скалистые вершины уже окунулись в алую вечернюю тень, а склоны, изрезанные глубокими ущельями и морщинами древних скал, ещё ловили последние лучи солнца — и от этого казались золотисто-коричневыми, словно вычеканенными из драгоценного металла.

Ближние отроги, поросшие колючими кустами миндаля и редкими фисташковыми деревьями, спускались к ручью ступенями каменных осыпей. Там, где скальные выходы обнажали слоистые породы, играли тени — то удлиняясь, то съеживаясь, будто живые существа. В расщелинах цеплялись за камни одинокие кусты можжевельника и тамариска, а кое-где белели кости давно павших животных — молчаливые свидетели суровой красоты этих мест.

Выше, где воздух становился тоньше, склоны делались круче, а гребни — острее, словно лезвия мечей, выставленные против неба. Там, в вышине, кружил одинокий орёл — чёрная точка на фоне багряного заката. Его высокий писклявый клекот доносился до лагеря, напоминая о дикой суровости этих гор, веками хранивших тайны кочевых племён, караванов и забытых сражений.

Фравар остановился, залюбовавшись игрой света и тени на дальних хребтах. Солнце, почти скрывшееся за вершиной, подсветило облака снизу — они вспыхнули, как раскалённые угли, и отсвет лёг на снежные пятна, превратив их в розовые островки среди серо-синих скал. Ручей под ногами журчал ровно и спокойно, будто отсчитывая время, которому эти горы были лишь мгновением.

Маракандец поднял лук. Прицелился в ствол сосны — и застыл. Секунда, другая, третья. Он понимал, что медлит непозволительно долго, и всё равно не мог заставить себя отпустить тетиву. Руки держали оружие впервые, и это чувствовалось в каждом сухожилии: мышцы предательски дрожали, пальцы немели от напряжения, цель плыла.

Он злился на себя — на эту дрожь, на эту нерешительность, недостойную даже мальчишки. Что с ним не так? Неужели страх — перед деревом, перед куском дерева и жилы? Но тело не слушалось доводов разума. И тут что-то изменилось — не в нём, а вокруг. Величественный простор, тишина, разорванная лишь ветром и далёким криком орла, просочились внутрь, вытесняя суету.

Мысли умолкли. Он вдруг ощутил цель — не увидел, не рассчитал, а именно почувствовал, точно она сама потянулась к нему. Ему показалось, что он различает даже муравьёв, снующих по коре. Рука отпустила тетиву прежде, чем он успел это осознать. Стрела ушла со свистом.

К его собственному изумлению, первые же две стрелы вонзились в дерево, хотя он целился с семидесяти шагов. Желая оценить, насколько глубоко стрелы вошли в древесину, он поднялся на гребень, где росли те самые сосны. Он уже тянулся к стреле, вонзившейся в ствол на глубину в половину наконечника, как вдруг замер. По соседней скале бесшумно скользила тень.

Взгляд метнулся вправо — и сердце остановилось. На выступе, вжавшись в камень всем телом, замер полосатый хищник. Огромные жёлтые глаза горели, как два куска раскалённой меди. Но смотрели не на Фравара. Смертоносный луч взгляда тянулся вниз, к ручью, где Тириасп, спиной к смерти, склонился над подстреленным джейраном.

Зверь собирался прыгнуть — мышцы вздулись под шкурой тугими узлами, задние лапы чуть подогнулись. Ещё миг — и когти разорвут спину вождя. Тридцать шагов. Мысли прочь. Рука сама нашла тетиву, пальцы натянули её до скулы. Глаз нашёл единственную возможную дугу: меж сосен, мимо чёрного камня — прямо в глаз. Только так. Иначе не убить.

Стрела просвистела, и в тот же миг тигр оттолкнулся от скалы. Время будто остановилось. Вдруг воздух разорвал дикий, захлёбывающийся крик. Тириасп рванулся в сторону, и громадная полосатая туша рухнула на камень, где только что стоял вождь. Из глаза зверя торчала стрела. Попал! О боги! Он это сделал.

Не теряя ни мгновения, могучий сак выхватил меч и добил зверя, всадив клинок ему между лопаток. Лишь затем он потрогал оперение стрелы, обернулся и поднял взгляд, высматривая стрелка.

Только теперь Фравар почувствовал, как дрожат колени. Во рту пересохло — тягучая горькая слюна прилипла к нёбу, и он никак не мог сглотнуть. Попытался крикнуть, но вместо крика из горла вырвался лишь хрип. Кое-как подняв лук, он помахал им над головой. Дрожь унималась медленно. Когда руки немного успокоились, Фравар начал спускаться, перепрыгивая с камня на камень.

— Хвала милостивому Ахура-Мазде, вы живы! — Стрелок опустился на колени прямо в лужу тёмной крови, не замечая, как она впитывается в ткань шаровар. Дрожащие пальцы нащупали древко стрелы, торчащей из глазницы. — Я… я не понимаю, как это вышло.

Тириасп навалился ему на плечо всей тяжестью руки — будто поперечину ярма положил.

— Когда враг падает с дырой вместо глаза, — голос вождя скрипел, как камень о камень, — сак скажет: «попал в конский волос». — Он помолчал, глядя на мёртвого зверя. — Ты непрост, сынок. Сам Ахура-Мазда направляет твою руку.

Вождь выхватил кинжал. Он дважды ударил лезвием в основание клыка — челюсть хрустнула, и белый изогнутый зуб оказался у него на ладони. Тириасп вытер сталь о полу халата, оставив бурый след на синей полосе, и разжал кулак перед лицом стрелка.

— Обточи. Повесь на шею. Пока он при тебе — ни стрела, ни копьё не возьмут. — Пальцы вождя стиснули его запястье. — Отныне вся степь будет звать тебя: «Попадающий в конский волос». Истребитель тигров.

С этими словами вождь взвалил своего джейрана на плечи, и два охотника — молодой, ещё пахнущий красками, и седой, пропахший дымом костров и потом битв, — направились в лагерь, где уже разгорался костёр и пахло отваром мяты.

Когда они вернулись с тушкой джейрана, воины бросились им навстречу. Поднявшись от костра, они окружили охотников и засыпали вопросами. Самый крепкий из них снял добычу с плеч Тириаспа.

— Мы слышали рёв тигра… — Арсаг замолчал на полуслове. Его широкие пальцы стиснули древко копья, желваки под скулами напряглись. Фравар смотрел на этого человека — плечи шире дверного проёма, шея как у быка — и видел, что тот не притворяется. Арсаг и вправду волновался. — В дни стояния пекла добыча уходит к Яксарту, и тигры рыщут голодные, злые. Мы думали… — Он не договорил, только мотнул головой.

— Покажи им, — сказал старый вождь. Он медленно поднял руку и несколько раз сжал и разжал пальцы, разминая суставы кисти.

Фравар достал клык. Положил на открытую ладонь — длинный, чуть желтоватый у основания, с тёмным пятном засохшей крови на острие.

Мужчины вокруг вытянули шеи. Кто-то тихо присвистнул.

— Узнаёте? — Тириасп обвёл их взглядом. — А я говорил вам: парня ведёт сам Ахура-Мазда. — Он ткнул пальцем в Фравара. — Отныне зовите его «Попадающим в конский волос» — истребителем тигров. Благодаря ему ваш вождь всё ещё топчет эту землю. — Он размял плечо, медленно, с хрустом. — Тигр лежит дальше по ущелью. Пошлите Болхана с кем-нибудь из молодых — он мастер по шкурам. Пусть сошьёт Фравару попону. Тигровую.

Весь вечер, пока на вертеле жарился подстреленный Тириаспом джейран, вождь в красках расписывал подвиг художника, щедро сдобрив рассказ вымыслом. У костра, растянутая на плоском валуне, сохла рыжая в коричневую полоску шкура.

Что сделало сына маракандского красильщика своим в стане кочевников за Яксартом? Знание ли молодым согдийцем языка саков? Удачно ли выпущенная на охоте стрела? Судьба ли Тириаспа, не допустившая гибели вождя в лапах тигра? Или, наконец, воля Ахура-Мазды, поправившая полёт стрелы?

Так или иначе, теперь Фравар себя чувствовал равным среди равных. Степь его приняла.

Мясо, жаренное на огне, в тот вечер казалось особенно вкусным. Лучшие куски доставались охотнику «Попадающему в конский волос» — истребителю тигров, разумеется, после вождя Тириаспа. Чаша с кумысом, идущая по кругу, и дружеская беседа на равных напрочь заглушили треволнения последних дней.

Где-то среди холодного мерцания звёзд — там, куда уходят те, кто уже отжил своё, — золотоволосая скифянка с берегов Ашхаены, которую её народ звал морем Тенг, смотрела вниз. Губы её беззвучно шевелились — то ли шептали молитву, то ли просто имя. «Фравар». Когда-то давно судьба выдернула её из степей за Гирканским морем и швырнула в Мараканду — в тесный дом красильщика, пропитанный запахом индиго и киновари, где она научилась говорить на чужом языке и носить чужую одежду, но так и не забыла, как пахнет ковыль после дождя. Теперь сын шёл своей дорогой, и куда выведет его эта дорога — не ей было решать. Ахура-Мазда держал нити судеб в своих руках. Она лишь смотрела.

Ночь накрыла отряд вольных всадников Тириаспа звёздным пологом, и по ущелью, под треск костра, поплыла песня. Отблески огня играли на тёмной скале. Фравар слушал незатейливые слова и думал о том, что, возможно, его место именно здесь — среди простых, сильных и смелых людей.

В степи ковыль колышет ветер,

В шатрах пируют до зари.

Вон небосклон вдали уж светел,

Играют с ветром табуны.

Копьё взлетает в небо птицей,

Быстрее ветра конь летит.

С победой ждёт царя царица,

И царь всё сдюжит — победит!

Так выпьем за степные дали,

За сагарисы, что остры.

Чтоб наши жёны бед не знали,

Чтоб за отцами шли сыны.

Пусть льётся песня на просторе,

О храбрости поёт домбра.

О всадниках, что с ветром спорят,

Пришпорив своего коня.

Глава 4. Степь

На самый край засеянных полей!

Туда, где в ветре тишина степей!

Там, перед троном золотой пустыни,

Рабам, султану – всем дышать вольней!

Омар Хайям (перевод Ивана Тхоржевского)

Остались позади жемчужные воды Яксарта, а с ними и зелень садов Согдианы, высокие каменные стены Курешаты и тронувшие сердце молодого пехлевана нежные песни прекрасной Рушанак, что лились с балкона дворца фратараки. Всё это осталось в прошлом, а впереди — лишь выжженные горячим солнцем гармапада холмы и редкое перекати-поле, едва различимое в клубах пыли, поднятой копытами сакских летучих коней.

Телега катила ровно, мерно позвякивая медной и глиняной посудой, наспех сложенной в корзину после последней стоянки у деревни лодочников на берегу Яксарта. Иногда сквозь скрип колёс, когда телега подпрыгивала на особо высокой кочке, Фравар даже слышал плеск согдийского вина в больших деревянных бочках — дар вождю кочевников от вельможного наместника Оксиарта.

Вода в турсуке уже давно закончилась, и жажда становилась нестерпимой. Неожиданно с высоты кургана внизу показалась зелёная полоса растительности вокруг небольшой речки, блестевшей между двух высоких скал, стоявших как могучие стражники по обеим её берегам.

Всадники остановились, и Тириасп, указывая рукой на скалы, сказал:

— Это ворота, впускающие в сакские равнины, — вождь, возможно, заметил, как молодой согдиец облизывал пересохшие губы, потому отвязал с пояса турсук и бросил его Фравару. — Выпей перебродившего молока вольной кобылицы. Оно, как ничто другое, утоляет жажду в сакской степи. Сейчас проедем ворота и остановимся в тени рощицы у реки. Лишь испив воды из сакской речки и проведя ночь под сакским небом, можешь ты просить мать-степь впустить тебя на её просторы.