Рождение русской кухни. IX–XVII века

Действительно, летописи упоминают, что «и радимичи, и вятичи, и севере один обычай имяху: живяху в лесе, якоже всякий зверь, ядуще все нечисто»6. Об основателях Киева рассказывается, как они ловили зверей в густых днепровских лесах: «…и бяже же около града того лес и бор велик и бяху ловяще зверь»7. То есть совершенно очевидно, что уже при основании Киева местные жители, как и пришлые варяги, занимались охотой.

Решающую роль в споре сыграла археология, данные которой позволили внести ясность в хозяйственную специализацию древнеславянских племен на территории будущей Киевской Руси. По существу, обе теории – «охотничья» и «сельскохозяйственная» – не противоречили друг другу. Просто пространство Древней Руси было далеко не однородным. Было бы заблуждением представлять дело так, что с наступлением нового века на огромной территории разом менялись хозяйственные уклады.

На самом деле многие века нашей домонгольской истории территория древнерусского государства – весьма умозрительное понятие. Вдоль рек и торговых путей концентрировались ремесленники и «передовые» по тем временам земледельцы. Но достаточно было отъехать на сотню верст «в глубинку», чтобы столкнуться с первобытными нравами и порядками. Сказки про Бабу-ягу, лешего и водяного в связи с этим кажутся не такими уж и выдумками – к поселениям и племенам чужаков более цивилизованные обитатели первых городов государства Рюриковичей относились с непониманием и даже враждой. «В историографии с XVIII до начала XXI в. господствовала, так сказать, алгебраически-прогрессистская модель описания роста территорий Руси. Этот процесс описывался исключительно как прямолинейное приращение территории вокруг Киева, „племя“ за „племенем“: происходило простое суммирование всех известий Повести временных лет, Новгородской первой летописи младшего извода и других источников»8. Наряду с Киевским государственным образованием существовали многочисленные славянские племена, которые то подчинялись Киеву, то конфликтовали с ним. И если, скажем, древляне стояли примерно на одном уровне политического и экономического развития с государством князей Олега и Игоря (вспомним сюжет о сожжении княгиней Ольгой древлянской столицы Коростеня), то другие племенные образования могли носить более примитивный характер. Так что о хозяйственном укладе и роли охоты в этот период можно говорить, лишь ясно осознавая отсутствие единства всех этих образований.

Нельзя забывать и о том, что древнерусское государство Рюриковичей представляло собой два «домена» – Киев и Новгород – и редкую цепь городов и крепостей между ними. Очевидно, что условия для охоты и связанные с ней обычаи на этом пространстве были различными даже в силу чисто географических причин.

Не следует, конечно, упускать из виду и то, что природные условия той эпохи имели мало общего с сегодняшними. Непроходимые чащи начинались сразу же за околицей любого города. Русь была страной бесконечных, порой заболоченных лесов, которые простирались южнее Киева примерно на 200 километров, до 48 градуса северной широты.

Археологические данные об источниках мясной пищи древних обитателей будущей Руси подчас противоречивы. Известный советский зоолог доктор биологических наук Вениамин Цалкин в 1956 году попытался систематизировать сведения относительно соотношения охоты и домашнего скотоводства и птицеводства у древних славян в тех или иных обнаруженных культурах. Следует заметить, что к тому времени взгляды идеолога «сельскохозяйственного» прошлого славян Михаила Покровского были развенчаны властями. В постановлении ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 года о постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП(б)» утверждалось, что «школа» Покровского «толковала исторические факты извращенно, вопреки историческому материализму освещала их с точки зрения сегодняшнего дня, а не с точки зрения тех условий, в обстановке которых протекали исторические события, и, тем самым, искажала действительную историю»9. «Школа Покровского» была объявлена «базой вредителей, шпионов и террористов, ловко маскировавшихся при помощи его вредных антиленинских исторических концепций».

Вопрос охоты и скотоводства менее всего стал причиной «падения» Покровского, претензии к которому больше основывались на недооценке влияния «трудящихся масс» на ход истории. Работа же Цалкина носила смелый характер в связи с другой проблемой советской науки – «лысенковщиной». Цалкин был в числе подписантов так называемого «письма трехсот», направленного советскими учеными в Президиум ЦК КПСС в 1955 году, когда множество деятелей науки выступило против монополии учения Трофима Лысенко в биологии. До начала 1960‑х критика Лысенко не допускалась, и даже малейшее сомнение в народной мудрости в области сельского хозяйства могло угрожать карьере, а то и свободе.

Тем не менее Цалкин попытался систематизировать дореволюционные и советские археологические данные о питании славянского населения в период с 500 года до н. э. до 500 года н. э. на основании находок костей в поселениях тех эпох. Он изучил сведения о памятниках юхновской (VI век до н. э. – I век н. э., бассейн Десны), зарубинецкой (III век до н. э. – II век н. э., Верхнее и Среднее Поднепровье), роменско-борщевской (VIII–XI века, левобережье Днепра от бассейна Десны до среднего Дона) культур, а также о поселениях кривичей (Старая Ладога, Псков). Результаты оказались противоречивыми. Так, по роменским городищам доля костей диких животных составила 41%. Борщевские раскопки принесли 54% костей, связанных с охотой. А Старая Ладога и Псков показали наименьшую долю охотничьих трофеев в структуре питания населения – всего 14%10.

В целом эти цифры подтверждаются и более современными археологическими исследованиями. Так, по наблюдениям Е. Г. Андреевой, кости домашних животных действительно преобладают в поселениях лесной зоны IX–X веков, в то время как кости представителей дикой фауны составляют 20–50%11. Но в каждом правиле есть исключения. Скажем, раскопки в белозерском поселении Крутик (в верхнем течении Шексны, примерно в 25 километрах к югу от Белоозера, Вологодская область) дают совсем иную картину: 66% костей диких млекопитающих. При этом останки каждого второго животного, обнаруженного археологами, принадлежат бобрам. Массовое использование мяса бобра в пищу в этом районе, очевидно, связано с пушным промыслом. «Столь бурное развитие пушной охоты, несомненно превышающей потребности местного населения в пище и одежде, объяснимо лишь обширными внешнеэкономическими связями Крутика»12, – отмечают специалисты. Действительно, местное население оказалось на пути международной торговли, который связывал Волгу и Балтийский регион, что отмечалось еще арабскими источниками той эпохи.

Удивительным образом некоторые древнерусские письменные памятники оказываются сокровищницей сведений не только о битвах и князьях, но и о природе страны. И отчасти даже повествуют о том, как добывали себе пропитание наши далекие предки. «Слово о полку Игореве» – как раз именно такое произведение.

Сюжетная канва «Слова» вполне известна: неудачный поход русских князей во главе с Игорем Святославичем Новгород-Северским на половцев в 1185 году, пленение и бегство из плена главного героя. Но помимо перипетий этих событий здесь содержится множество деталей, проливающих свет на картину быта XII века, в том числе в продовольственном аспекте.

Произведение наполнено упоминаниями растений и животных, причем за парой исключений эти животные – дикие. А следовательно, в большинстве являющиеся целями для охотников. Охотничьи сюжеты встречаются и в «Поучении Владимира Мономаха» (Лаврентьевский летописный свод, 1096 год), и в «Русской правде». Однако все они блекнут перед «Словом» с его подробностями.

Историки давно обращали внимание на это обстоятельство, но односторонность их специализации порой мешала оценить глубину текста. Как это часто случается, настоящие открытия лежат на стыке наук, и на помощь пришли междисциплинарные исследования. Человеком, раскрывшим «природную» составляющую «Слова», оказался биолог, профессор зоологии Николай Васильевич Шарлемань (1887–1970). Среди его многочисленных трудов, касающихся фауны и краеведения, выделяются работы, связанные с трактовкой «Слова о полку Игореве» с точки зрения зоологии и знаний о природе региона. Именно ему принадлежит догадка о том, что упомянутые в тексте пардусы – это гепарды, использовавшиеся на охоте в Древней Руси13.

Или, скажем, волк. Мало кто задумывается, отчего в «Слове», да и в целом в древнерусском фольклоре, сквозит такая ненависть к этому животному. С ним сравнивают самых лютых врагов. Между тем даже тысячу лет назад люди вряд ли так уж часто становились жертвами этого хищника. Объяснение этому факту простое: волк был врагом зарождавшегося животноводства, причинявшим огромный вред. Животноводство в XII веке еще не имело массового характера, и для немногочисленных стад коров и овец, да еще и без особого присмотра (из‑за неразвитости сельхозпроизводства рабочие руки были наперечет), волк – действительно немалая угроза.

«Трудно представить себе, – пишет Шарлемань, – каким бичом животноводства, да и самого человека, являлись волки в Киевской Руси, когда единственной защитой от них было холодное оружие. Даже через 740 лет после Игорева похода, в 1924–25 гг. на Украине, густонаселенной, с количеством охотников, превышающим 100 000, вооруженных в большинстве случаев современным огнестрельным оружием, погибло от волков 13 166 голов скота»14.

Рис. 12. Медвежья охота. Иллюстрация из книги Н. Кутепова «Великокняжеская и царская охота на Руси с X по XVI век» (Т. 1)

Еще один зверь — медведь – всегда вызывал сложные чувства. Охота на него – занятие непростое, а успех в этом деле почетен. Страх перед этим животным присутствовал постоянно – не случайно в фольклоре его стараются не называть прямо. Из суеверных соображений наши предки присваивали ему «замещающие» имена – Михайло Потапыч, Топтыгин, Косолапый. Да и само слово «медведь», по сути, из той же серии – это эвфемизм, описательное слово, заменяющее настоящее, которое считают неуместным произносить. Медведь – это тот, кто ест мед.

Вместе с тем мясо медведя издавна входило в рацион населения Руси, хотя и считалось после принятия православия «поганым». «Аще кто поганое ест по свое воле или кобылину, или медвежину, или иное что отреченное, митрополиту в вине и в казни»15 – такая норма содержится в Уставе князя Ярослава о церковных судах (XII век). Что, впрочем, не мешало монастырям покупать и продавать, скажем, медвежье сало, о чем сохранилась запись в приходно-расходной книге Волоколамского монастыря за 1588 год16.

Еще одно упомянутое в «Слове» животное, представлявшее интерес для охоты, – тур. Это фактически первобытный бык, обитавший в те времена в Приднепровье. От него произошли одомашненные потомки, а также дикий зубр. «Туром» называли домашнего быка в западноукраинских областях вплоть до первой половины XX века17.

Впрочем, точно определить, кого имел в виду автор «Слова» – древних туров или зубров, – сегодня трудно. Путаница наблюдается и в самих средневековых источниках. Скажем, упоминаемая в летописях охота византийского императора Андроника Комнина во время его поездки к галицкому князю Ярославу Осмомыслу в 1154 (по другим данным, в 1165) году, по словам отечественного автора, велась на туров. Византийская же хроника говорит, что Андроник убивал «зумпров» – зверей многочисленных и размером больше, чем медведь18.

В русских летописях зубры не упоминаются. Но, как пишет Н. И. Кутепов, автор многотомной «Великокняжеской и царской охоты на Руси», «если зубры и водились в пределах древней Руси, то это во всяком случае было в раннюю эпоху, не позже конца XII века. Уже в XI веке польские короли запрещают охоту на зубра под страхом смертной казни, несомненно из желания сохранить эту редкую породу»19.

Рис. 13. Буйвол. Иллюстрация из латинского издания «Записок о Московии» Сигизмунда Герберштейна (Вена, 1551)

Ясно, что охота на туров (или зубров) в ранние времена русской истории поставляла немало мяса на княжеский стол. Но убить это животное непросто – нужны сильные лошади, загонщики, хорошее оружие. Так что мясо зубра вряд ли могло доставаться простолюдину или крестьянину.

Любопытно, что среди охотничьих трофеев в «Слове» не упоминаются ни олени, ни косули, ни лани. Если в Западной Европе мясо именно этой дичи составляло главное охотничье меню знати, то в Поднепровье в ту эпоху его доля в добыче была, видимо, не так велика. Впрочем, в «Слове о богаче и о Лазаре» – сборнике Троицкой лавры XII века – в качестве добываемой дичины упоминаются «елени»20 (олени). А спустя 300 лет олени, косули и изюбри становятся для русской знати вполне привычной пищей. Так, в 1495 году бояре докладывают Ивану III о поездке великой княгини литовской Елены Ивановны (дочери великого князя московского Ивана III от брака с Софьей Палеолог). Недалеко от Смоленска ее встречали с дарами: «четыре бареля вина, да три бочки изубрины»21. Очевидно, имеется в виду засоленное в бочках мясо изюбря.

Лось же – наоборот, привычный и востребованный охотничий трофей. «Кострец лосиный, часть лосины, осердие лошье крошеное, осердье лосье росольное, печень лосья, мозг лосей»22 – таково перечисление блюд, посланных цесарскому послу со стола царя Федора Иоанновича в 1597 году. «Осердие» в русской кулинарной терминологии той эпохи – это горло (говяжье, лосье) с легкими и сердцем. «Роспись царским кушаньям» упоминает «кострец да часть лосины подо взваром».

Изобилие лосей в лесах, пожалуй, особенно ярко и драматично описано в хронике похода Ивана Грозного на Казань в 1552 году. Тогда основное войско, отразив набег крымцев под Тулой, выступило лесами и полями по направлению к Свияжску. Поход был непростым, немало воинов погибло от голода, жажды и жары. Но под Муромом изможденное войско в изобилии получило мясо: «Яко богом уготовану пищу обретаху… лоси, яко самозваные на заколение прихождаху»23, – рассказывает хроника этого похода. Кроме того, лоси водились в бассейнах Дона и Десны, а на севере встречались по верховьям Волги.

Один из самых желанных охотничьих трофеев в средневековой Руси – вепрь, или дикий кабан. Его вкусное мясо всегда привлекало наших предков. Но и вепрь был непростой добычей. Хроника 1255 года рассказывает о результатах охоты галицко-волынского князя Даниила: «Едущу же ему [Даниилу] до Грубешева и уби вепрев шесть, а сам же уби их рогатиною три, а три отроци его, и вдась мяса воем [воинам] на путь»24. При этом мясо вепря ценилось выше любого другого: «Лепие всех мяс четвероножное есть вепревина»25, – утверждает Травник Николая Любчанина 1534 года.

И, конечно, нельзя не упомянуть о птицах, главной из которых был лебедь. Как же без него в русской кухне! Шесть раз он упоминается в «Слове». Этот желанный охотничий трофей добывался подчас не выстрелом из лука, а с помощью охотничьего сокола. Впрочем, вряд ли бежавший из половецкого плена Игорь именно с помощью соколов избивал эту птицу «к завтроку, обеду и ужине». Помимо прочего это говорит и об изобилии лебедей, которых можно было запросто подстрелить, не особо выслеживая.

Впрочем, в источниках XII века нет никаких указаний на то, что лебедей тогда готовили как-то вычурно и изящно даже для подачи к княжескому столу. Эпоха птицы, подаваемой в перьях и на золотых блюдах, наступит на Руси лишь три-четыре века спустя. А пока лебедь – это просто изобилие мяса, добытого одним метким выстрелом. Лишь к концу XVI века подача лебедя потребует отдельного огромного блюда: «Да блюдо лебежье, да миса болшая, да два блюда гусины»26. Именно так выстраивает посуду по размеру написанная в 1509 году духовная грамота князя Дмитрия Иоанновича (внука Ивана III), в которой он завещает свое имущество монастырям.

Конечно, одним лебедем «птичий» ассортимент русской охоты не ограничивался. Гуси, утки, дрофа, тетерев, журавль, рябчик, куропатка —перечислять все названия промысловых птиц можно долго. Такое разнообразие объяснялось еще и тем обстоятельством, что дикая птица не особенно прихотлива к климатическим условиям и встретить ее можно было повсюду – на юге и севере, в лесах и на болотах. Плюс – огромное количество перелетной птицы во время сезонных миграций. Все это делало пернатую дичь чрезвычайно распространенным охотничьим трофеем.

К примеру, Герберштейн отмечает, что на Дону «дичи такое множество и ее так легко добывать стрелами, что путешествующие по тем местам для своего пропитания нуждаются только в огне и соли»27. Посол Великого княжества Литовского Михалон Литвин вторит ему, рассказывая уже о Юго-Западной Руси в середине XVI века: «Поразительное изобилие птиц такое, что дети весною наполняют лодки яйцами уток, диких гусей, журавлей, лебедей и потом птенцами их заполняются птичьи дворы»28.

Рис. 14. Глухарь. Иллюстрация из книги Н. Кутепова «Великокняжеская и царская охота на Руси с X по XVI век» (Т. 1)

Настоящим «птичьим царством» была и Московская земля. Там «из диких птиц водятся дрохвы [дрофы], глухари, тетерева, лесные куропатки, дикие утки, ястреба, рябчики, седоголовые и обыкновенные дрозды, кулики, жаворонки, сороки, голуби и много других»29, – пишет шведский дипломат Петр Петрей де Ерлезунда в 1615 году, побывав за несколько лет до этого в России.

При этом тема птицы тоже сопряжена с определенными загадками. К примеру, куропатка – казалось бы, один из самых распространенных видов дичи. Однако, как отмечает профессор Санкт-Петербургского университета Валерий Мокиенко, само ее название в русском языке известно лишь с XVI века30. Наряду со словом «куропатка» бытовали и формы «куропоть», «куропеть» и др. К тому же времени относится появление термина «куроптина», обозначавшего мясо куропатки.

Действительно, даже Словарь русского языка XI–XVII веков не приводит никаких форм, близких к «куропатке», вплоть до XVI века. Отчего столь распространенная дичь не имела до тех времен своего названия (или называлась по-другому), остается только строить предположения. Так, например, сделали авторы указанного «Словаря», посчитав, что раньше куропатка именовалась «ерябь», «ерябица»31. В принципе, приведенные там цитаты (Слово св. Ипполита об антихристе XII века, Беседа Кирилла, архиепископа Александрийского о Богородице и святых отцах Эфесского собора XII–XIII веков) действительно содержат такие слова. Но русский перевод библейских источников (приведенных в указанных текстах в пересказе), конечно, оставляет вопросы.

Вообще есть мнение, что рябчик и куропатка именовались одинаково. «Ко государеву приезду купил тетеревей и рябей, дал 6 алтын без денги»32, – отмечается в расходной книге Кирилло-Белозерского монастыря в 1567 году. Здесь авторы Словаря опять дают помету: «куропатка, рябчик». Вероятно, внешняя схожесть птиц (весьма относительная) действительно могла приводить к совпадению их названий.

Если же говорить о средневековой птичьей «экзотике», то в первую очередь надо упомянуть журавлей. Они фигурируют еще в Церковном уставе Ярослава Мудрого (XI–XII века) и в «Русской правде» (XI век). «На обеде же его тетеря, гуси, жеравие и ряби»33, – рассказывает «Слово о богаче и о Лазаре» XII века. «Жаравли под зваром под белым под медвяным, дается на шесть блюд»34, – пишет Иван Забелин о порядках за царским столом XVI века.

Мелкие животные тоже были частыми охотничьими трофеями. И если в «Слове» они упоминаются лишь по одному разу – лисица, горностай, бобр и белка, – то в других источниках встречаются чаще. Кстати, в гастрономическом плане стоит отдельно отметить последнего зверя – белку. Конечно, в те времена она ценилась прежде всего за счет шкурки, которая была традиционным предметом дани, да и вообще мерой платежа. «Козара [хазары] взимаху дани на Полянех, и Северянех, Вятичех по белой веверици от дыма»35, – перечисляет летопись названия племен, уплачивающих дань белой белкой с каждого дыма (очага, жилья). Обратим внимание: речь именно о белой белке (веверице или векше) – зимнем животном, уже «надевшем» прочный и густой белый мех.

А теперь зададимся вопросом: неужели, добывая зимой тысячи белок, наши предки использовали только шкурки, а мясо выбрасывали? И так небогатые простолюдины на Руси зимой и вовсе оказывались на грани голода. Очевидно, мясо белок все-таки шло в пищу. Свидетельства этому мы находим в настойчивых призывах церкви не употреблять «веверичину», «векшину» как поганое мясо. В «Вопрошании Кирика» (XII век) прямо говорится о том, что смерды в селах Новгородской земли ели белок: «А смерд дела помолви же, что по село живу, и покаялся он иже то друзии ядя веверичину ино»36 («А смерд молвил, что живет на селе, и покаялся, что с друзьями ест бельчатину»).

Другая популярная добыча – заяц. «Того же лета Всеволоду деющю ловы за Вышегородом и меташа тенета на заяци»37 («В том же году Всеволод устраивал охоту за Вышгородом и ставил силки на зайцев»), – рассказывает Софийская первая летопись о событиях 1088 года. Любопытно, что эти животные удостоились упоминания в контексте потрясшего современников события: «Спаде великий змей от небеси, и ужасошася людие; и в ту землю стукну яко мнозия слышаша». Падение метеорита застало князя на заячьей охоте.

Новгородское восстание 1270 года против князя Ярослава Ярославича было вызвано притеснением местного населения – в том числе и тем, что князь отнял общественные «заячьи ловли»38 в Волхове. Накал страстей вокруг этого был таков, что конфликт удалось решить лишь с помощью послов ордынского хана Менгу-Тимура, который подтвердил ярлык Ярослава на новгородское княжение, однако умерил аппетиты своего вассала.

«Зайцев там очень много; но другой дичины почти совсем не видно»39, – пишет венецианец Амброджо Контарини.

Вообще заяц – не просто добыча, а еще и удобная единица для расчетов, налогов, оброка. Книга Вотской пятины 1500 года не раз упоминает его в этом контексте: «А нового доходу [с деревни] оброком 3 гривны да 3 заецы»40.

Но на зайца охотились не только ради пропитания. Для знати, в том числе великих князей и царей, это было еще и развлечением. К примеру, Герберштейн рассказывает о такой охоте в 1517 году: «Вблизи Москвы есть место, заросшее кустарником и очень удобное для зайцев; в нем будто в питомнике водится их великое множество. Ловить их никто не смеет из страха перед суровейшим наказанием. Огромное количество зайцев государь [Василий III] разводит также в звериных загонах в других местах. Всякий раз, как он пожелает насладиться охотой, он велит свозить зайцев из разных мест, ибо чем больше он их поймает, тем с большим, по его мнению, весельем и честью окончит дело… Государь первым закричал, приказывая начинать. Вслед за тем все охотники в один голос начинают кричать и спускают собак. Когда появляется заяц, то спускают трех, четырех, пятерых, а то и более, собак, которые отовсюду нападают на него. Как только те схватят зайца, охотники кричат и громко рукоплещут, будто свалили большого и свирепого зверя. Если иногда зайцы долго не выбегают, то государь тотчас же обращается к кому-нибудь, кого он заметит в кустарнике с зайцем в мешке, и кричит ему, что пора выпускать. Из-за этого зайцы бывают иногда будто сонные и подпрыгивают среди собак, словно козлята среди стада. Чья собака поймает больше, тот считается в этот день свершившим выдающийся подвиг. Наконец, по окончании охоты все собрались и снесли зайцев в одно место; затем их сочли и насчитали около трехсот»41.

Рис. 15. Травля в угон. Журнал «Всемирная иллюстрация». 1884

Не обошел зайцев вниманием и Адам Олеарий – секретарь посольства, направленного шлезвиг-голштинским герцогом Фридрихом III ко двору царя Михаила Федоровича в 30‑е годы XVII века. «Леса здесь богаты разными дикими животными, за исключением оленей, которых или совсем нет, или, как другие говорят, удается видеть очень редко. Лосей, кабанов, зайцев большое изобилие»42. Прибывшему в Москву посольству с царского стола посылался набор продуктов: хлеб, четверть быка, 4 овцы, 12 кур, 2 гуся и непременно один заяц или рябчик. Почему приличных размеров зайца в этом продуктовом наборе могли заменить на мелкого рябчика, сегодня остается только предполагать.

Как готовили зайцев на Руси? «Домострой» доносит до нас названия тех блюд: «зайцы сковородные», «зайцы в репе», «зайцы росолные». «Роспись царским кушаньям» дополняет этот список «зайцем в лапше». Плюс многочисленные субпродукты – почки заячьи на вертеле, заячьи пупки и даже «заячьи части верченые».

Следует иметь в виду, что употребление мяса многих диких животных в средневековой Руси было связано еще и с религиозными и бытовыми запретами того времени. Эти запреты могли отмирать сами по себе ввиду неактуальности: к примеру, запрещать употреблять в пищу мясо лис, куниц, белок или волков к XVIII веку было уже бессмысленно, поскольку эта практика просто ушла из быта. Мясо этих животных могли употреблять в пищу только те, кто находился в отчаянном положении из‑за голода. А вот запрет медвежатины не помешал тому, что этот зверь стал обычной охотничьей добычей, и его мясо ели с удовольствием.