Записки Павла Оврагина о чудотворстве и поисках отца

Дочитав, я почувствовал ужасную усталость — словно не спал три дня. Как он мог выдумать эту глупость? Уж лучше бы и дальше боялся и всю жизнь держал меня за руку.

Не помню, как я уснул в тот буранный день. Должно быть, мгновенно. Проснулся же от необычайного света в окне, молочно-розового, ватного. Отдёрнул занавеску и увидел сплошную чуть розоватую белизну. В ней растворились без следа усадебный дом, каретный сарай, кусты сирени и ближний лес. Мне вспомнилось, что сегодня двадцать третье декабря, день прибавился.

Когда я вошёл в натопленную кухню, Вика, разбиравшая на столе архив, сделала вид, будто меня нет. Я взял табурет и сел у окна. Не обращая на меня внимания, она перекладывала бумаги, пришёптывала: «А, вот оно где… это мы сюда…» По правую и по левую её руку образовалось два неравноценных бумажных острова. Судя по всему, Вика хотела отделить важную часть архива от второстепенной.

Довольно долго я смотрел на её профиль: острый нос, длинные ресницы с зелёным проблеском радужки, немытые волосы заправлены за ухо. Как вдруг почувствовал: под снегом в соломе шевелится мышка — Викина душа!

— Как твоя Эвридика? — спросил я.

— Очень худо, Павлуша! — живо обернулась ко мне Вика. — А ведь это папа её пожалел. Папина память… — она умолкла на мгновение и через сжатые зубы выдохнула. — Проклинаю его! Остался бы жив, если б не эти их бредни о святынях!

— Метель прошла, надо идти. Собирай вещи, а я посмотрю, сколько там намело, — сказал я и пошёл к двери.

— Пойду, только если ты поклянёшься, что уедешь со мной. Мы во власти скотов не останемся, ясно? — крикнула Вика вслед.

Вид с крылечка немногим отличался от заоконного. Мир вокруг исчез. Так ластиком стирают рисунок, возвращая листу чуть ворсистую белизну. Эти белизна и беззвучие растворили и меня. Должно быть, так было со мной до моего рождения, когда ещё ни единой клеткой я не присутствовал на земле. Бесконечный миг перед началом.

Дежавю моё оборвалось шумом веток — сорока села в сугроб черёмухового куста. Просыпался крупными хлопьями снег, время стронулось с нуля. Засыпав доверху валенки, что дала мне Вика, я сошёл по невидимым ступеням во двор. Вопреки опасениям, намело всего-навсего по колено, глубже только на заносах. Значит, можно идти!

Вернувшись во флигель, я взялся было с ходу докладывать ситуацию, но осёкся. Упершись ладонью в узенький подоконник, Вика цепко глядела в окно.

— Поди-ка сюда, Павлуша, — позвала она, не переменяя позы.

Я подошёл и, придержав занавеску, глянул в долину. Снег на востоке был розовым, словно цвёл иван-чай.

— Видишь? — шепнула Вика. — Там… — и тихонько указала рукой.

По полю, ещё очень далеко от усадебного холма, двигалась тёмная точка.

— Я с револьвером встану за занавеской, — произнесла Вика почти беззвучно. — А ты пока отойди, не мелькай.

Я не понял ничего, но ужас, переполнявший её, проник и в меня.

— Ты знаешь его? Он опасен? Послушай, но ведь один-то не пошёл бы разбойничать, взял бы товарищей…

— Лживый бес, — шепнула Вика, не отрывая взгляд от долины. — Ведь уговорились со старостой, чтоб не грабили Кирейково. Я ему заплатила, полдома вынес. И вот же — лезет кто-то! Знаешь что? — взглянула она на меня. — Если начнёт ломиться — ты прикрикни погрубее. Он-то думает, я одна. А не уйдёт — так я его застрелю из окошка.

С колотящимся сердцем я смотрел в щёлку с краю занавески. Точка в поле выросла. Путник медленно, через силу, брёл в сиянии снега. Незваный гость ещё не приблизился, но уже можно было сказать, что он невелик и не грозен. Мальчишка вроде меня, да ещё и пониже ростом. Иногда он останавливался и передыхал, снимал шапку и вытирал ею лицо. Вдруг что-то неописуемое вспорхнуло у меня в груди.

— Это свои! — крикнул я, сорвал с вешалки пальто и выскочил из дому. Не чуя сугробов, помчался с горы, точнее, скатился с неё, пропахав дымно-снежную борозду.

Моё лавинное схождение в долину, по-видимому, ошеломило путника, он подался было в сторону, но это его не спасло. Налетев, я заключил его в объятие столь бурное, что с головы его свалилась шапка, открыв потные волосы.

— Павлуша, успокойся, я тебя прошу! Дай отдышаться! — оттолкнул меня Агат и, переведя дух, с наслаждением упал в глубокий пух.

Он был изнурён походом по целине и лежал минуты две, а я прыгал вокруг него, как наша такса Зимушка, не зная, какую щёку лизнуть.

— Ты уж вставай, мороз! Тут немножко ещё, давай, по моим следам! — суетился я, норовя помочь ему подняться. — Перчатки у тебя в комьях. Пальцы не приморозил?

— Сейчас, погоди… — отмахнулся Агат, но в его голосе уже слышалось удовлетворение благополучно завершившейся авантюрой.

Наконец, он встал, выгреб снег из-под воротника, и мы пошли по распаханной мной борозде в горку, до двора.

— Ошеломляющее безлюдье! — заметил Агат, любуясь снежной долиной.

Всё сияло. На небе начался ледоход, и с каждой минутой всё больше синей реки высвобождалось между льдинами. Двор в снежных куртинах, сосульки под карнизом флигеля, сороки, облюбовавшие рябину — теперь, с приездом Агата, всё казалось мне полным старинного усадебного тепла. А взмокшего и румяного гостя мы сейчас же напоим чаем!

У крыльца я заметил Викины следы, огибавшие флигель. Испугалась? Решила выждать? Хорошо, хотя бы не заперла дверь.

В сенях я стащил с Агата пальто. Шерстяная жилетка и рубашка оказались насквозь мокрыми, не то от пота, не то от насыпавшегося за ворот снега. Отведя гостя на кухню, я принёс ему рубашку из вещей дяди Николая, что выдала мне Вика, притащил поленьев — растопить пожарче печку.

— Павлуша, перестань суетиться! Воды мне налей и сядь, — сказал Агат, всё-таки переодев рубашку.

Я мигом плеснул в кружку воды из ведра с растопленным снегом и, поставив на стол перед Агатом, сел напротив. Возбуждение ушло, но осталось тихое ликование: кто-то невидимый берёг меня, посылал ангела в помощь.

— Я пока передохну, а ты собирайся, через полчаса в путь, — строго и без сомнений сказал Агат. — Обещали, пойдёт поезд на Москву, а когда именно — никто не знает. Нельзя опоздать.

Выпив воды, он подошёл к окну и поглядел окрест.

— Здесь бывали мои предки. Удивительно… — и вдруг отпрянул. — Это что за привидение? Ваша Вика, должно быть?

Я подскочил к окошку и увидел прямо перед собой, шагах в десяти от флигеля, мою кузину в тулупчике и пуховом платке. В правой руке она держала набитый битком саквояж — он слегка клонил её вбок. Я махнул ей — мол, заходи смело.

— Она немного не в себе, — предупредил я гостя. — У неё на глазах отца убили.

— Да. Мне Лёва рассказал, — кивнул Агат, с любопытством глядя через инеевые джунгли окна на двор.

— Ты и Лёву знаешь? — удивился я. — Да и подожди, стой! Как тебя вообще сюда занесло?

— Что значит, занесло? Не занесло, а поехал исправлять свои ошибки. Разве можно было тебя по нашему времени отпускать в неизвестность? Мне мама такую взбучку задала, и она права. Я на другой день поехал к Фридрихам узнать о тебе. А у них уж Лёва, волнуется о каком-то своём альбоме. До него, оказывается, дошли вести, будто хозяин Кирейкова убит. Ну и вообрази панику Фридрихов. От тебя ни слуху ни духу. Вдруг ты там на этих убийц и нарвался? Иоганн Иоганнович в отъезде, Анна Семёновна детей не пускает наотрез, хочет сама ехать. И тут мы с Лёвой вызвались.

— С Лёвой? — машинально глянул я в окно. - А где же он?

— Не пришёл на вокзал. Уж я смотрел-смотрел… Ладно, Павлуша, ты собирайся, а то время идёт, — сказал Агат. — И узнай, Вика ваша поедет?

— А вам какое дело, поеду я или нет? — раздалось вместе со скрипом распахнувшейся двери. Вика в тулупе и платке вошла и с прищуром поглядела на непрошеного гостя, одетого, к тому же, в сорочку её отца.

Агат поднялся и холодно отвечал:

— Здравствуйте. Я приехал за Павлушей по поручению Анны Семёновны Фридрих. А насчёт вас спросил потому, что вы, вероятно, с поклажей, и тащить её нам. В этом случае хорошо бы поискать санки.

— Вика, это Агат. Агапит Нилович Тысячелистников. Он учитель естествоведения, и, главное, он меня спас, когда я заболел! — заторопился я сгладить столкновение. — Надо идти, не то опоздаем на поезд!

Вика помолчала секунду-другую, испытующе глядя на Агата.

— Так вы естественник? Скажите, вы понимаете что-нибудь в здоровье крыс?

— Крыс? — в недоумении переспросил Агат. — Думаю, у всех живых существ есть общие признаки здоровья и болезни.

— Осмотрите мою крысу. Мне надо знать, переживёт ли она дорогу, — Вика распахнула дверь спаленки. — Пройдите сюда!

Несколько ошеломлённо Агат подошёл к Викиной кровати и заглянул в шляпную коробку — в ней среди мягких тряпочек дремала Эвридика.

— Что с ней случилось?

— Стала заваливаться на бок. Потом совсем перестала ходить, — Вика перемолчала подступившие слёзы. — Не ест. Я пою её сахарной водой.

—Я не медик. Но, мне кажется, вряд ли это позвоночник. Скорее, мозг, возможно, там кровоизлияние или отёк. Если бы помоложе, то можно было бы надеяться. Но она старенькая… — проговорил Агат, с жалостью глядя на крысу.

— Но вы ведь даже не осмотрели её! Знаете что, лучше идите! — сказала Вика и, едва ли не вытолкав нас, заперла дверь на ключ.

На кухне Агат огляделся в поисках рукомойника и сполоснул руки, словно осмотр крысы всё-таки состоялся. Мокрую ладонь приложил ко лбу.

— Собирайся, Павлуша, — сказал он. — Не переживай, она поедет.

Через десять минут переодетая в дорожное платье Вика выглянула из комнаты.

— Павлуша, поди-ка сюда! Помоги! — и жестом велела мне войти.

На полу комнаты лежал солидный узел из простыни. Судя по выпирающим углам, в нём были сложены папки с бумагами и тетради.

— Тут не самое ценное. То, что не унесём, — шепнула Вика. — Припрячем пока, а когда погонят упырей, вернёмся да заберём. Понесли в большой дом! Пальто накинь.

По высокому снегу мы подошли к усадебному крыльцу. Я тащил узел. Вика решительным шагом прорубила бреши в снежных воротниках ступеней, ногой отмахнула из-под двери пласт снега и, ковырнув ключом, сняла тяжёлый замок.

Хрустя промороженною доской, мы прошли через анфиладу комнат. Дом поредел, как ноябрьский лес. Часть мебели отсутствовала, и совсем исчезли все некрупные предметы вроде настенных часов, картин и безделушек, когда-то составлявшие уют Кирейкова.

Я задержался в зале. Лесные фиалки на обоях были в инее. Сквозь морозную дымку проступили руины погибшего дома — окна без стёкол, небо в проломе крыши. Как во сне я поднял голову — нет, потолок на месте. И тут произошло ещё не бывавшее со мной —чуть позади меня раздался голос. «Самовара-то нет!» — произнёс папа как будто с виной, и до того ясно, что я обернулся.

С предельным вниманием, словно это могло помочь мне увидеть будущее, я оглядел разорённый зал.

— Эй! Ты что застрял? Иди, помогай! — окликнула меня Вика. — Приподними порожек! Тут у нас тайник, — и ткнула мыском валенка каменную плиту в дверях кабинета. — Некогда стоять руки в боки. Поднимай, тебе говорят!

Я положил узел на тихо хрустнувший ледяной пол, сел на корточки и, вцепившись в края камня, попробовал приподнять. Рассмеялся от натуги. Примёрзло!

— Дёргай сильнее!

Я дёрнул что есть силы — правый угол шевельнулся.

Через минуту, стоя на коленях по обе стороны тайника, мы с Викой обозревали выложенное бело-голубыми изразцами пространство. Оно было достаточно велико и совершенно сухо.

Я помог Вике разместить узел внутри и накрыть тайник порожком. Когда дело было сделано, она выудила из рукава папироску, спички и закурила. Голубоватый дым смешался с белым паром дыхания.

— А теперь, Павлуша, запоминай. Когда доберёмся до станции, возьмёшь нам билеты до Питера или до Твери, если питерские не останавливаются. У тебя есть деньги? Если разделимся в пути, мало ли, — встретимся у Фёдоровых. Я тебе выписала адрес из письма, возьми, а то ещё забудешь со страху, — и она сунула мне в карман сложенный листок.

Как выяснилось вскоре, у Вики в каретном сарае хранились отличные санки с широкими полозьями. На них мы с Агатом приладили старый рыжий чемодан дяди Николая с Викиными вещами и сверху — саквояж.

Пока мы возились, Вика наблюдала за нами, придерживая за пазухой Эвридику. То и дело с нежной заботой она заглядывала под мех воротника — проверить, как там её любимица.

Санки с горы повёз Агат, Вика шла следом, а я побежал вниз и, остановившись под холмом, успел наглядеться на белый ковчег Кирейкова.

Глава 10

По очереди с Агатом тягая санки, мы добрались до поворота на деревню.

— Пойду к Фролу, попрошу, чтоб до станции довёз, — сказала Вика. — Ждите здесь! Павлуша, подержи у себя Эвридику.

Она вынула из-за пазухи крысу в меховой рукавице и осторожно передала мне. Со странным чувством я спрятал её на груди.

Викины переговоры удались. Через четверть часа, сидя в набитых сеном санях, мы выехали на дорогу. Лошадью правил подросток Гаврила в тулупе с курчавым воротником. Путь был так чист, безлюден, что я подумал: вдруг мы промчимся сквозь зиму, и под полозьями захлюпает март года одиннадцатого или двенадцатого… Как-то раз в начале весны мы с папой явились сюрпризом к дяде Николаю на именины. Он выбежал на двор в халате и, обняв папу, расплакался.

— А вот, похоже, и Лёва! — сказал Агат. — Павлуша, я плохо вижу. Посмотри, он?

В самом деле, по дороге меж запорошенных елей брёл мой троюродный брат Лёва Вышегорский. Да, это была его фигура, его русые кудри, открывшиеся под шапкой, когда он взмахнул ею.

— Принесла нелёгкая, — пробормотала Вика и, придерживая за пазухой крысу, другою рукой с натугой переставила саквояж к себе на колени.

Я спрыгнул и, загребая снег, помчался Лёве навстречу. Одетый в уже знакомый мне бушлат и пролетарские сапоги, худой и утомлённый, он всё-таки сиял.

— Павлуша, жив-здоров? Слава Богу! — обнял он меня и шепнул: — А что с нашим делом? Уладилось?

Я неопределённо качнул головой. Рассказывать было некогда — возле нас остановились сани.

— Рад вас видеть, господа! — воскликнул Лёва, снимая рукавицу и пожимая Агату руку. — Ты прости! Мне пришлось в Клин вернуться. А теперь ещё в Москву за лекарством… — И, меняя на ходу выражение лица, направился к Вике в санях. — Здравствуй! Как ты? Я страшно, страшно горюю о дяде Николае!

— Хватит врать, — оборвала его Вика. — Что у тебя за дела в Кирейкове? Тоже Павлушу прибыл спасать?

Лёва слегка отпрянул. В один миг его сочувственное лицо охладело.

— Архив Вышегорских где? Альбом мой отдай!

— Гаврилушка, трогай! — скомандовала Вика и поплотнее придвинула к себе саквояж. Сани заскользили по белому пути. — Не сейчас. После, — сказала она, бросив взгляд на шагавшего рядом Лёву. — Дядя Саша лично отдал папе все бумаги. Я наследница и теперь одна отвечаю за архив, это понятно? Есть ли там что ваше или нет — мне некогда было проверить. Если что найду, напишу вам.

Лёва, не сбавляя шагу, хлопнул себя по бокам.

— А ведь я так и чуял! Так ведь и знал, что ты… — он поискал приличное слово, — дёру дашь с моим наследством! А ну стой! Отпирай чемоданы!

— Гаврила, не получишь ни гроша за такую езду! Почему плетёмся? — прикрикнула Вика на возницу.

— Альбом мой где! — взревел Лёва и, подскочив к лошади, схватился за оглоблю.

Кое-как педагогическими усилиями Агата скандал был улажен. Не зная точно, на чьей я стороне, и всё-таки стыдясь обижать дочку бедного дяди Николая, я сел возле Вики. Перепуганный Гаврила тронул вожжи. Сани поплыли по белой реке меж еловых утёсов. Позади Агат, всё ещё придерживая Лёву за локоть, что-то внушал ему.

— Много чести! С ума вы посходили! — взмахивая руками, негодовал тот.

Мы проехали, точнее, прошли лошадиным шагом с версту, когда Вика, отвернув воротник, прислушалась, торопливо расстегнула пуговицу и вытащила на свет рукавицу с крысой.

— Стойте… — чуть слышно сказала она, приблизив лицо к крысиной мордочке. — Она не дышит! — и крикнула в голос: — Гаврила, стой!

Прикрывая рукавицу от ветра полой шубы, Вика вынула крысу и зашептала:

— Что ты? Что ты, мой птенчик? — Приложила ухо, долго слушала и вдруг зарыдала — обильным горячим потоком слёз. Прижалась мокрыми губами и носом к тельцу своей питомицы.

Впрочем, когда подоспели Агат и Лёва, шедшие за санями пешком, Вика уже успела вернуть себе независимый вид. Сдёрнув с головы платок и постелив на колени, она уложила Эвридику в его белый пух и взглянула на Агата:

— Проверьте, вдруг она ещё жива.

Лёва, стоявший подле, оторопело смотрел, как его новый знакомый возится с Викиной крысой.

— Нет, сердце не бьётся, — тихо сказал Агат.

Процессия наша следовала теперь мимо деревушек, с головою засыпанных снегом. Вскоре показалась церковь с белым буранным куполом. Она глубоко вросла в снег, но ещё угадывалась волна дороги, ведущая к её крыльцу.

— Здесь убили папу, — сказала Вика громко, чтобы слышали и отставшие немного Лёва с Агатом. — Гаврила, дружок, стой! — скомандовала она и, подавшись ближе к вознице, шепнула: — Смотри, дождись меня! Награжу — не пожалеешь.

Пробравшись по сугробам, мы вошли в разорённую дотла, полную туманного света церковь. Мне вспомнилось: перед войной мы с папой очутились в строящемся храме, где-то в окрестностях Москвы. Папа сказал мне тогда: «Посмотри, как прекрасно! Будто самая ранняя весна. Стены сырые, голые, но в них надежда. А эхо, ты послушай!» — и огляделся вокруг со своею светлой улыбкой. И вот теперь мне показалось, что и эта старая церковь только рождается. Уже готова скромная роспись, но ещё не успели повесить двери, расставить утварь.

Внезапно хрустнуло под ногами битым стеклом.

— Ах ты! — крикнул Лёва. — Сапоги тут распорешь к чертям!

— Потише. Мы в храме, — одёрнул его Агат. — Здесь служил мой дедушка, и прадед тоже…

Разорение немного скрашивал налетевший через разбитые окна снег.

— Подождите, я похороню Эвридику, — сказала Вика и подошла к месту, где прежде было распятие. В оставшееся под ним углубление она уложила крысу в платке и, принеся из-под выбитого окна полный подол снега, засыпала её небесным пухом.

— Вот те раз! — шепнул мне Лёва. — Это что ещё за церемонии? Совсем спятила девка?

— Я оставлю тебя тут, — сказала Вика, приминая ладонью снежный холмик. — Твой спаситель тут сложил голову, и ты, птенчик мой, как раз подгадала, чтобы рядышком.

Закончив, она раскрыла саквояж и окоченелыми пальцами вынула футляр для очков. В нём оказались папиросы.

— Э! Погоди-ка сумку запирать! — подал голос Лёва и в два прыжка оказался возле Вики. — Альбом улана Вышегорского будь добра! — и требовательно протянул руку.

— Агапит Нилович, усмирите, прошу вас, этого дикого. Вы хорошо с ним ладите, — взглянула Вика на Агата. Тот стоял, скрестив руки на груди. За его спиной низвергал врага Георгий Победоносец в доспехах, зажжённых лучом из окна. — Вы же видите, это Оврагиных архив, а Вышегорские так примазались.

— Ах ты дрянная бабёнка! — взревел Лёва и мощным рывком выдернул саквояж из Викиных рук. Треснула ковровая материя.

— Уймись! Я верну тебе альбом! — крикнула Вика и, переведя дыхание, прибавила уже спокойно. — Но только если Павлуша пообещает, что поедет со мной во Францию.

— Я не могу, — растерялся я. — У меня Фридрихи, но главное — я надеюсь, что папа… Вика, ты лучше оставь мне рукопись, а сама поезжай к тёте Оле.

— Поехала б давно, да она вышвырнет меня без тебя, — усмехнулась Вика. — Так что или ты со мной, или забудь о рукописи. Я не отступлюсь, ты меня знаешь.

— Довольно, господа, ультиматумов! Сейчас всё будет по справедливости! — бодро перебил её Лёва и, держа в одной руке саквояж, другою прихватил и выволок на середину храма козлы. С них сыпался серебряный иней. Установил, отёр доски рукавом бушлата и водрузил саквояж на очищенную поверхность.

— Прошу! Вот наш сундук сокровищ! Агапит Нилович, соблаговолите разделить содержимое между мной, Павлушей и этой злобной интриганкой. Вы будете доставать документы и показывать их нам, а мы вам подскажем, где чьё.

Я с тревогой поглядел на Агата.

Он отделился от стены со святым Георгием, ладонью провёл по лбу и строго, ясно взглянул на нас:

— Для начала объясните мне, при чём тут Франция?

— Да тётка его, ты понимаешь, богата зверски и жить без Павлуши не может, — ответил за меня Лёва. — Фридрихи его к ней не отпускают, так ей вошло в голову подкупить родню. Принялась заманивать: мол, кто Павлушу привезёт — того озолотит. Я бы и сам тебя, брат, доставил, — взглянув на меня, признался Лёва. — Да у меня мать и сёстры. Видно, здесь помирать. Так что давай, Агат, дели, не мешкай! Ты у нас лицо незаинтересованное — больше некому.

Агат выслушал Лёву серьёзно и задумался.

— Мне хотелось бы отказаться от этой чести, — сказал он. — Но если вы с Павлушей считаете, что это необходимо, я готов.

— Лёва, милый, а с чего ты взял, что он незаинтересованное лицо? — Вика, потирая озябшие ладони, с насмешкой смотрела на Лёву. — Ну сам посуди! Помчался в Кирейково, не щадя себя, точно как и ты.

— Каким образом я могу быть заинтересован? — спросил Агат, нахмурившись. — Да и я могу уйти хоть сейчас!

— Да погоди, Агат! — воскликнул Лёва. — Кого ты слушаешь! Пусть себе плетёт!

— Бедный глупый Лёва, — улыбнулась Вика. — Я не плету, а думаю головой. Перед нами потомок сиротки, что усыновил старый батюшка Константин. Он же сам сказал — в этой церкви служили его предки. Так я говорю, Агапит Нилович?

— Да, это так. И какое это имеет отношение к архиву Оврагиных? — холодно отозвался Агат.

— Если бы дядя Саша не бредил семейным чудотворцем, то никакого. Но он бредил. А ваш прадед — крестник Петра Ивановича. Духовный сын. Завидная близость к чуду, не правда ли? И завидное влияние на Павлушу, — Вика бросила на меня насмешливый взгляд. — Я потому запомнила эту историю, что фамилия у диакона была уж больно забавная. К счастью, духовное родство с мифическим персонажем не учитывается при наследовании материальных ценностей.

— Насчёт крестника я не знал. Мне это надо будет осмыслить, — качнул головой Агат. — А на ваши архивы я претендовать не собираюсь. И какая в них материальная ценность, тоже не понимаю.

— Ну и ваше счастье — целее будете, — улыбнулась Вика и быстро вынула откуда-то из рукава уже знакомый мне жилетный револьвер. Шутя наставила на Агата, затем на Лёву.

— Паф! Паф! А теперь, господа, отойдите к лошадке, — кивнула она на Георгия-Победоносца. — Я сейчас возьму саквояж и уйду. И буду ждать тебя, Павлуша, где условились, — говорила она, держа нас на мушке и подвигаясь в сторону козел.

— Да скрутить её надо! Чёртову куклу! — завопил Лёва.

— Она выстрелит! Она уже в меня стреляла! — крикнул я, повисая на нём.

— Никто стрелять не станет. Разве кому-то хочется под большевистский суд? — возразил Агат и твёрдо взглянул на Вику. — Поступим, как предложил Лёва, — сказал он, становясь перед заиндевелыми досками козел, как за кафедру. — Я буду доставать по порядку документы. Каждый возьмёт то, что находилось в его семейном архиве. Что касается рукописи, она целиком принадлежит Павлуше.

— Согласен! Всецело согласен! — воскликнул Лёва.

— Зря вы полезли в это дело, товарищ естественник, — сказала Вика. — Если я вас убью, это будет неприятно и вам, и мне.

— Не говорите ерунду. На что вам смертный грех? — отозвался Агат, сдерживая заметное всё-таки волнение, и открыл замок саквояжа. Распались по сторонам ковровые створки.

Первым делом он вынул из недр большой блёкло-голубой конверт. На истёртой, с жёлтыми пятнами лицевой стороне чуть виднелась надпись карандашом: «Анастасия Андреевна Ильина, урожд. Оврагина».

— Это наше! Это младшая сестра Ольги Андреевны. Её воспоминания, — сказал я.

— Хорошо. Здесь будет твоя стопка, — и Агат положил конверт слева от саквояжа. — Так… Что-то металлическое… — проговорил он, доставая на свет небольшой старинный альбом. Взглянул, близоруко прищурившись. Крупный сине-голубой сапфир сиял в чуть потемневшем серебре оклада.