Записки Павла Оврагина о чудотворстве и поисках отца

Чувствуя накат усталости, я вернулся к себе в закуток. Всё перегорело. Конечно, были ещё пути. Адрес знала тётя Оля — но она не писала мне. Может быть, и Лёва знал? Да, надо расспросить Лёву. Вдруг у Вышегорских в записных книжках…

На этих словах мысль моя оборвалась и скакнула в сияющую белизну. Снег и синие лунки следов вокруг усадьбы! Если пройти по ним в промёрзший дом, можно увидеть нас с Викой, на коленках укладывающих в тайник под порогом узел с бумагами. А в том узле — черновики, переписка, тетради, а главное, записные книжки дяди Николая. Одну из них, с адресами, именинами и прочей полезной информацией, я запомнил по мягкому кожаному переплёту с оленьей мордой. Она всегда лежала на столе дяди Николая, рядом с пачкой конвертов и не относилась к слишком личным вещам. Папа запросто брал её, если ему нужно было что-то найти.

Ранним утром выходного дня по вымокшим в ливнях дворам, через цветение, обуявшее руины заборов, я помчался на бывший Николаевский, ныне Октябрьский вокзал и дорогой говорил с папой. Я пытался оправдаться перед ним, что так долго не занимался книгой, обещал всё наверстать и, возможно, кто знает, даже стать со временем чудотворцем, как Пётр Иванович. Папа не отвечал мне «вслух», но я знал — он всё слышит и улыбается моим наивным речам.

Серый дом с мезонином заметил меня издалека — закричал сорокой, захлопал оконными рамами без стёкол. Из полукруглого окна мансарды вырвалась занавеска и слабой женской рукой в кисейном рукаве махнула — скорее сюда!

Я помчался по отросшей июньской траве на пригорок, к дому и, взлетев на крыльцо, осознал, что входных дверей нет. Оторванная левая створка валялась у крыльца и уже вросла в дёрн. Правая стояла в оторопи, придавленная к стене чурбаком.

Подчинившись невнятному страху, я не стал заходить внутрь, а сперва обошёл вокруг дома. Краска на стенах осыпалась, в швах между досками вырос мох и трава, а на крыше, укоренившись в наметённом соре, качалась берёзка. Я почувствовал себя так, будто приехал навестить сумасшедшего. Личность усадьбы распалась: ещё витала поблизости память о голосах и звоне посуды, но дом уже начал перерождаться в лес. То же было и в саду. Из луговой травы, затопившей взгорок, тут и там тянули головы к солнцу измельчавшие лилейники и выродившиеся пионы, но я не смог уловить их аромат. Повсюду веяло крапивой и медоносной снытью.

В невозможной тишине, один на планете, я пробрался через бурелом старых яблонь и заглянул в каретный сарай. В углу мелькнули изумрудные глаза — на меня смотрела кошка.

Должно быть, я одурел от безмолвия, потому что вдруг обратился к перепуганной Мурке с речью.

— О, княжна! — сказал я вслух, изумляясь своему голосу. — Вы читали же, конечно, «Войну и мир»? Так вот, я Николай Ростов и спасу вас. Вы поедете со мной? — и присел на корточки, желая подманить её.

Отчаянным рывком кошка промчалась вдоль стены, выскользнула в проём и исчезла в солнечной зелени. Её побег приветствовала жужжанием пара шмелей, что она спугнула с цветов.

Я вышел на припёк вслед за бежавшей кошкой и огляделся в поисках флигеля. Тёплого домика, где укрылись мы с Викой в декабре восемнадцатого, не было и в помине. На его месте зацветал иван-чай в человеческий рост. По спине пролетел озноб. Сделаю дело и поскорее уеду!

В усадебном доме, куда я вошёл через лишённый дверей проём, ничего опасного не обнаружилось. Всё знакомо — гостиная, кабинет, столовая. Жаль, что нет мебели. А впрочем, так даже лучше для призраков. Вот мы — Вика и я, под нежным приглядом родителей выкладываем первую землянику поверх горячего пирога, а Глафира уже наготове — с банкой сахарной пудры.

Пирогами теперь не пахло, но не было и затхлой сырости брошенного жилья. По дому витал таинственный и радостный дух июньского леса. Кое-где на собравшихся по углам кучках земляного сора выросла трава. Природа, как дальний родственник, пущенный в дом уехавших на воды хозяев, обживала усадьбу. В сущности, я был рад, что встретил в летнем тереме моего детства не подлый человеческий быт, а лесную свежесть, сныть, жуков и комариков.

У дверей кабинета я попробовал приподнять каменный порог. Перехватил поудобнее, вгрызаясь ногтями в замшелые щели, и, к собственному удивлению, справился. В небольшом выложенном изразцами углублении лежал цел и невредим наш завёрнутый в простыню клад. Я вынул его и под барабанный бой сердца развязал узел — повеяло подземельем, зато книжка с оленем была тут как тут — приметная среди бумаг и писем.

С нею я вышел на свет крыльца и, усевшись на одуванчиковой ступени, взялся просматривать фамилии на букву «Ф». Увы! Никаких Фёдоровых. Стараясь не отчаиваться, я открыл книжку на первой странице и пошёл последовательно по всем именам. Лес, окруживший усадьбу, притих, наблюдая за мной. Я уж совсем было впал в уныние, когда на букве «О», в череде адресов всевозможных Оврагиных, обнаружил втиснутую по нижнему краю кудрявую строчку: «Фёдорова Александра Ильинична». А вот и оно, «военное» название улицы: Офицерская!

Не имея желания задерживаться в одичавшей усадьбе, я поцеловал снесённую дверь, обнял старую липу и поспешил в обратный путь. Благо, мне повезло с попутным гужевым транспортом. На станции я отправил срочную телеграмму Агату. Пусть приедет, вместе осмотрим клад. Тем более что мне уже давно хотелось показать ему мой отчий дом. Сегодня был как раз подходящий случай.

Я примчался к месту встречи прямо с вокзала, сел на лавочку и, положив на колени узел с бумагами, принялся ждать трамвай Агата. У меня не было сомнений, что он приедет, и именно трамваем. Наконец, когда очередная «Аннушка», взвив над мостовой снежок отцветающего жасмина, погрохотала прочь, я увидел моего друга. Он проверял на ходу, целы ли после поездки карманы, и попался мне прямо в руки.

В архивах, посвящённых старой Москве, вы можете увидеть снимок, запечатлевший нашу встречу. Один из моих коллег с «фотокором» по случайной прихоти счёл нас интересным объектом для съёмки. Мы взмахиваем руками, смеёмся. У Агата рукава белой рубашки аккуратно подвёрнуты, а мои кое-как. После ливня пар, идущий от мостовой, туманит коричневатый снимок, облако храма Христа Спасителя призрачно, в небе тает золото глав.

— Что это у тебя? — спросил Агат, конечно, догадываясь о содержимом пахнущего сыростью свёртка.

— То, что ты думаешь! Прости, что поехал без тебя. Это вышло очень внезапно. Пришло письмо — с опозданием в семь лет. Хочешь, прочти! Сейчас…

Я отдал Агату узел с бумагами — он принял его на руки, как младенца, — и достал из внутреннего кармана пиджака Викино письмо.

Пока он читал, выражение его лица переменилось и стало возмущённо-растерянным, он даже немного покраснел.

— А я, по правде сказать, за неё переживал. Из сумасбродства стрелять в человека и не покаяться! Заметь, она тут просит передать «сожаления»! Не извинения, а сожаления! Вон, след до сих пор, — он согнул руку, и я увидел под завернутым рукавом белую бороздку шрама. — Ладно, теперь не об этом речь. Так я не пойму, ты ездил не в Кирейково, а за копией рукописи? В Питер?

— Нет-нет, именно в Кирейково. Мне нужно было найти записную книжку с адресом, куда ехать за рукописью. Ну а заодно взял и остальное.

Пока мы шли, небо над Остоженкой потемнело, и уже взрёвывали набегавшие со стороны храма Христа Спасителя грозовые порывы ветра.

— В чудесном месте ты живёшь. Сколько храмов! — заметил Агат, не без зависти оглядывая окрестность.

— Да. Только жалко, что они не могут спрятаться от новых порядков, — заметил я. — Им бы сбежать отсюда, хоть в Грецию. Представляешь — лагерь церквей-беженцев! Столпятся усталые, пыльные у синего моря.

— Храмам нельзя в эмиграцию, — сказал Агат так, словно мы обсуждали этот вопрос всерьёз. — Прихожане все здесь, и все, кто прежде служил, сколько поколений.

В студенческие годы Агат бывал на Остоженке неоднократно. Особую нежность он питал ко второму Ильинскому, ныне Обыденскому переулку, в котором когда-то посещал лекции. В остававшиеся до ливня минуты мы завернули туда, а затем позаглядывали и в другие переулки, точно как в разорённые комнаты — повсюду было наломано и настреляно, хотя прошло почти десять лет. Размножились сараи и бельевые верёвки, исчезли палисадники. В переулках пахло землёй и мокрым деревом, из окон долетал звон посуды, веяло папироской. И это были лишь основные «ноты». Если вслушаться, от многообразия запахов, звуков и оттенков цвета, света и тени можно было, наверное, сойти с ума.

— Удивляюсь, как некоторые хотят путешествовать, — сказал я Агату. — Я вот не знаю, как вместить одну улицу.

Возле дома мы дружно подняли головы на окна второго этажа. В бывшей маминой спальне играл патефон. Густой бас тёк чёрной беззвёздной болью. Это была пластинка Шаляпина, со знакомой щербинкой в «Элегии» Массне, на строчке «Всё унесла ты с собой». Теперь эту пластинку слушала во время шитья потерявшая семью Анфиса Ивановна.

— Это твой дом? — спросил Агат, и я понял, как трудно мне будет показать ему нашу квартиру. То есть нет: я ужасно хотел привести его к нам — но не здесь, не в этой реальности. Конечно, это волнительно: понравится ли папе мой друг? Думаю, вечером, наедине, он осторожно заметит: «Серьёзен, аккуратен, строг в суждениях… Павлуша, есть ли в нём хотя бы немного творчества?» — И вот тут я скажу ему всё, что думаю об Агате. Кстати, папочка, видел бы ты, как он «аккуратен» за колкой дров!

Поднявшись на второй этаж, я повернул ключ и через коридорчик провёл Агата в мистическую переднюю. Здесь грешники сваливали земные пожитки, чтобы налегке явиться в ад. Об эти самые пожитки Агат немедленно споткнулся, а навстречу нам уже нёсся шестилетний Авдотьин сын.

— Проходи смело — никого нет. У них премьера в любительском театре, до утра будут обсуждать, — сказал я и провёл его в заваленную плакатами мастерскую.

— У вас был прекрасный дом, Павлуша, — сказал Агат, оглядывая лепнину потолков.

— А вот моя комната, — я отпер хлипкую дверь в стене, разгородившей зал, и впустил гостя.

Мы развязали узел и в четыре руки разложили на диване записные книжки, тетради, письма и прочие крохи именинного пирога, что в декабре восемнадцатого забрала себе Вика.

Тем временем оглушительно треснуло небо за окном. На Остоженку обрушилась гроза. В ливневых струях металась и била ветками в стёкла наша старая липа. Понемногу ливень умерился и перешёл в дождик, тёкший до темна. Под защитой непогоды, в мирном постукивании капель мы разобрали за вечер весь мой улов.

Самыми ценными нам тогда показались воспоминания одного из племянников моей прабабушки Ольги Андреевны Оврагиной, писанные на больших голубовато-жёлтых листах. Листы были вложены в старую хозяйственную тетрадь по делам имения и потому оказались упущены Викой. Текст этот, озаглавленный как «Записки о Петре Ивановиче», я с наслаждением прочёл Агату вслух.

«Я был мал, однако хорошо помню Петра Ивановича. Он казался мне не молод и не стар, а всё-таки молод. Глаза ласковые, лицо благородное, радостно-светлое. Иногда, правда, на него нападала печаль, какую он с трудом умел скрывать. Семейство наше, все от мала до велика, жалели его и старались так устроить, чтобы ему ни в чём не было нужды, а мы, дети, всё ласкались к нему.

У нашего Петра Ивановича имелся бесценный дар — любые хвори он исцелял в одночасье и без труда, как бы само собою. Присядешь с ним рядышком — и всё миновало. Как-то раз зимою я простыл и лежал в горячке. Позвали Петра Ивановича. Он сел подле и принялся свистать по-птичьи, то синицей, то соловушкой, мне же велел угадывать, чья это песня. Сперва я с трудом соображал, мне подсказывали родители, а после развеселился. Как мы с ним закончили игру, я сделался совершенно здоров. Более никакая хворь не брала меня во всю жизнь.

Исцелял он и душевные скорби. Поплачет вместе с несчастным, и тот ободрится, займётся делом. Не бывало такого, чтобы исцелённый Петром Ивановичем остался при своих пороках — будь то пьянство, гневливость или что иное. Всё смывало чисто вешними водами.

Я был тому свидетель, однажды на именинах Ольги Андреевны Пётр Иванович со счастливою улыбкой объявил, будто чувствует: волей Божьей дар чудотворения не переведётся в роде Оврагиных. И в ответ на всеобщее изумление объяснил: мол, чудотворение — дело естественное, мало чем отличное от простого доброго дела. Да и не человеком оно совершается, а Богом по молитве, идущей из чистого сердца. Тогда же, увидев между нами-детьми своего крестника, сына покойного диакона Порфирия Тысячелистникова, взял его на руки и как бы в восхищении прибавил: «И твоего рода благодать коснётся».

Его пророчества произвели в нас сильное волнение, иначе не могу объяснить, отчего мы, дети, запомнили те именины столь подробно.

Сразу после кончины Ольги Андреевны Пётр Иванович исчез. Мы остались без него сиротами. Ведь как было при нём хорошо: что ни случись, Пётр Иванович выручит! Горюя о нём, мы вспомнили, как он повторял нам: человек на земле не раб, а добровольный трудник в Божественном Замысле. Не просто было это осмыслить, но мы прикладывали усердие.