Полукровка для альфы. Ты писал «люблю» другой

Я посмотрела на него.

Он улыбнулся.

— Я заметил.

И снова во мне что-то болезненно дрогнуло.

Он замечал мелочи: в день приезда — яблоки и чернила, сегодня — мои руки на старой книге. Просто умел смотреть на людей, и в этом не было ничего похожего на влюбленность.

Мне следовало помнить об этом.

— Господин Вард! — позвала Селеста. — Посмотрите, какой прекрасный альбом.

Он повернулся.

— Иду.

Прежде чем уйти, еще раз взглянул на книгу.

— Спасибо, что показали карту.

Я кивнула.

Селеста купила большой альбом с изображениями северных замков.

Дариан выбрал для сестры книгу о лошадях.

Я ничего не купила.

На улице солнце уже высушило большую часть мостовой.

Мы прошли к набережной, где разгружали баржи с зерном и деревом. Селеста рассказывала Дариану о новых складах, которые собиралась открыть семья.

Я шла немного позади, держа папку и сверток с заказанной бумагой.

Возле причала рабочие поднимали тяжелые мешки. Один из них поскользнулся, едва удержался на ногах и громко выругался.

Дариан невольно повернул голову.

— У вас здесь слишком узкий проход, — заметил он.

Селеста проследила за его взглядом.

— Отец уже обсуждал расширение. Но соседний участок принадлежит другому торговому дому.

— Можно изменить порядок разгрузки.

Она оживилась.

— Я предлагала это весной.

Они начали обсуждать, как организовать движение повозок.

Я слушала их, постепенно успокаиваясь.

Вот о чем им действительно нравилось разговаривать.

О дороге, по которой доставляют зерно. О людях, которых нужно нанять. О том, как избежать потерь и сделать работу безопаснее.

Селеста знала цифры, Дариан — устройство северных дорог.

Они дополняли друг друга.

Возможно, письма просто мешали им увидеть то хорошее, что между ними уже могло возникнуть.

Я почти убедила себя в этом, когда Селеста неожиданно сказала:

— В Ровене нам придется много принимать гостей, верно?

— В определенное время года, — ответил Дариан. — Зимой дорогами почти не пользуются. А весной приезжают представители соседних стай.

— Значит, потребуется хороший зал для приемов.

— Он уже есть.

— Я бы хотела его обновить.

Дариан задумался.

— Если вам будет там удобнее, мы обсудим.

— И, возможно, перестроить восточное крыло.

Он посмотрел на нее.

— Восточное?

— Я слышала, там несколько пустующих комнат.

— После смерти матери мы почти ими не пользуемся.

Селеста остановилась.

— Простите, я не знала.

— Ничего страшного.

Он сказал это спокойно, но я заметила, как на мгновение напряглись его плечи.

В восточном крыле находились покои Ренны.

Он писал об этом.

О большой комнате с видом на яблоневый сад, о кресле возле окна, о старом ковре, который мать отказывалась менять, хотя он давно протерся.

Дариан еще не был готов даже переставить вещи.

Я знала это.

Селеста — нет.

— Мы можем заняться другим крылом, — поспешно сказала она.

— Конечно.

Разговор закончился.

Я почувствовала, как во мне поднимается знакомое желание вмешаться.

Объяснить Селесте то, чего она не знала.

Подсказать Дариану, что ее предложение было продиктовано заботой о будущем доме, а не равнодушием к памяти его матери.

Снова подобрать слова за двоих.

Я сжала папку крепче. Нет, они должны научиться разговаривать сами, без меня.

После полудня Селеста решила вернуться домой.

Я попросила разрешения закончить поручения пешком.

— Ты уверена? — спросила хозяйка. — Мы можем подвезти.

— Мне нужно зайти к Руте Мей. Это совсем рядом.

Селеста кивнула.

— Хорошо. Только не задерживайся до вечера. Отец хочет получить ведомости до ужина.

— Я помню.

Дариан стоял возле повозки.

— Рад был познакомиться с вашим городом, госпожа Весс.

Я улыбнулась.

— Вы видели только торговую площадь.

— Значит, у Линда еще есть возможность меня удивить.

— Несомненно.

Он подал руку Селесте.

Я отвернулась раньше, чем она взялась за нее.

Повозка уехала.

Я осталась посреди оживленной улицы, с тяжелой папкой и странным чувством потери.

Пока мы были вместе, мне постоянно хотелось убежать.

А теперь, когда он уехал, я ловила себя на желании услышать его голос еще раз.

Я сердито выдохнула и направилась к лавке Руты.

Она находилась на узкой улице недалеко от старой ратуши.

Над дверью висела вывеска с изображением раскрытой книги. Краска на ней облупилась, но Рута отказывалась заказывать новую.

Говорила, что пока люди умеют читать, они найдут нужную дверь.

Я вошла без стука.

В лавке пахло клеем, кожей, сухими травами и крепким чаем.

Рута сидела за большим столом, прижимая тяжелым прессом новый переплет.

У нее были седые волосы, собранные в тугой узел, острый нос и удивительно живые темные глаза.

Она подняла голову.

— Лина? Вот уж кого не ожидала.

— Здравствуй, Рута.

— Живая?

— Кажется.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Значит, не совсем.

Я улыбнулась.

Рута сняла очки и отложила в сторону деревянную линейку.

— Садись. Чай будешь?

— Если есть.

— У меня всегда есть. Только не жалуйся, что крепкий.

Я поставила папку возле стула.

Пока Рута возилась с чайником, я рассматривала знакомые полки.

Здесь все оставалось почти таким же, как в те годы, когда я приходила учиться. Коробки с нитками, аккуратно сложенные листы бумаги, деревянные инструменты, рулоны кожи.

За дальним столом молодой подмастерье прошивал книжный блок толстого справочника.

Рута поставила передо мной чашку.

— Ну, рассказывай.

— Что?

— Почему выглядишь так, словно всю ночь переписывала чужие завещания?

Я опустила глаза.

— Работа.

— Работа у тебя всегда. А такое лицо появилось недавно.

Она села напротив.

Я обхватила чашку ладонями.

Рута знала меня с семнадцати лет. После смерти отца мама водила меня к ней учиться ремеслу. Позднее, когда заболела сама, именно Рута помогла найти хорошего врача.

Она не обещала, что все будет хорошо.

Зато однажды пришла к нам с горячим супом и сказала, что на голодный желудок даже горевать труднее.

Я любила ее за это.

— Я хочу уйти из дома Дорнов, — сказала я.

Рута не удивилась.

— Когда?

— Скоро.

— Нашла другое место?

— Пока нет.

— Деньги есть?

— Немного. На несколько месяцев, если не тратить лишнего.

Она кивнула.

— И почему уходишь?

Я посмотрела на чай.

Можно было сказать, что устала. Что хочу попробовать работать самостоятельно. Что больше не нравится жить под одной крышей с хозяевами.

Все это было правдой.

Но Рута слишком хорошо меня знала.

— Я сделала глупость, — призналась я.

Она не стала торопить.

За соседним столом подмастерье осторожно постукивал маленьким молотком.

Рута молча ждала.

— Ты когда-нибудь писала письмо, которое не должна была писать? — спросила я.

— Конечно.

— И что потом?

— Зависит от письма.

Я невольно улыбнулась.

— Ты не собираешься помогать мне оправдываться?

— Нет, пока не пойму, что ты натворила.

Я рассказала ей не все: не могла заставить себя произнести, что мужчина признался в любви другой женщине из-за моих слов.

Но объяснила, что последние месяцы составляла личные письма за Селесту. Что постепенно стала отвечать слишком откровенно, используя собственные воспоминания. Что теперь жених приехал и все время возвращается к переписке.

Рута слушала, не перебивая.

Когда я закончила, она подлила мне чай.

— Ты в него влюбилась? — спросила она.

Я почувствовала, как вспыхнули щеки.

— Рута...

— Лина.

Я закрыла лицо ладонью.

— Да.

Она не ахнула и не принялась меня осуждать.

Только тяжело вздохнула.

— Вот беда.

От этих двух слов мне стало так горько, что я едва не расплакалась.

— Я не собиралась.

— Верю.

— И ничего не хотела отнимать у Селесты.

— Верю и этому.

— Тогда почему мне кажется, что я совершила что-то ужасное?

Рута подождала, пока я посмотрю на нее.

— Потому что ты поступила неправильно и сама это понимаешь.

Я опустила голову.

Она не стала смягчать сказанное.

— Ты ведь не была обязана писать о себе, Лина. Могла ограничиться вежливым ответом.

— Я знаю.

— Но тебе хотелось, чтобы он написал снова.

Я молчала.

— Так?

Я кивнула.

Рута провела рукой по столу, смахивая крошки сухого клея.

— Любовь иногда делает людей глупыми. Это не новость. Но если ты хочешь исправить то, что сделала, придется перестать прятаться за работу.

Я посмотрела на нее.

— Что ты предлагаешь?

— Для начала уйти с этой должности. Если больше не можешь выполнять ее честно.

— Я уже написала прошение.

— Значит, осталось вручить.

Я провела пальцем по краю чашки.

— А потом?

Рута задумалась.

— У меня есть несколько заказов, которые я не успеваю закончить. Старые семейные книги, два переплета и один большой архив. Помощь пригодится.

— Ты и без меня справишься.

— Справлюсь. Но дольше.

— Рута, я не хочу, чтобы ты брала меня из жалости.

Она фыркнула.

— Из жалости я могла бы дать тебе суп и позволить поплакать на моей кухне. А за работу я собираюсь платить. И спрашивать буду как со всех.

Я засмеялась.

Впервые за два дня — без усилия.

— Сколько?

Она назвала сумму.

Меньше моего жалованья у Дорнов, но достаточно, чтобы не тратить сбережения слишком быстро.

— Еще у меня освободилась комната над лавкой, — добавила Рута. — Помнишь, там жил старый Берт?

— Он съехал?

— Уехал к дочери. Комната маленькая, зато сухая. И окно выходит во двор, а не на улицу.

Я вдруг представила себе эту комнату.

Узкую кровать, стол возле окна, несколько полок для книг.

Тишину.

Никто не позовет меня среди ночи, чтобы переписать приглашение. Никто не попросит подобрать слова для человека, которого я люблю.

Я смогу приходить домой и знать, что все вещи принадлежат мне.

— Сколько стоит? — спросила я.

Рута назвала небольшую сумму.

— Можешь посмотреть сегодня.

Я почувствовала, как сжимается горло.

— Спасибо.

Она махнула рукой.

— Не благодари раньше времени. Лестница там крутая, а зимой иногда дует из окна.

— Я переживу.

— Еще мне не нужны слезы на заказах. Бумага дорогая.

Я засмеялась снова.

Рута улыбнулась.

Потом посерьезнела.

— Только одно скажу, Лина.

— Что?

— Не надейся, что уход решит все.

Я опустила глаза.

— Я понимаю.

— Ты можешь перестать работать на Селесту. Можешь не видеть этого мужчину. Но если он женится, а потом узнает, что самые личные слова ему писала другая женщина, ему будет больно. И тебе тоже.

Я сжала чашку.

— Я не знаю, как сказать ему.

— Тогда сначала реши, готова ли вообще говорить правду.

Я долго молчала.

В лавке пахло старой бумагой и чаем. Подмастерье закончил работу и вышел во двор, оставив нас вдвоем.

— Он хороший человек, — сказала я наконец.

Рута внимательно посмотрела на меня.

— Ты знаешь его всего несколько дней.

— Я знаю его письма.

— Именно поэтому я и спрашиваю.

Я хотела возразить.

Сказать, что семь месяцев переписки значат гораздо больше, чем несколько встреч.

Но не смогла.

Я знала Дариана таким, каким он хотел показаться женщине, которую собирался любить.

Он мог быть вспыльчивым, нетерпеливым, упрямым. Мог по утрам молчать, не выносить беспорядка и сердиться, когда ему возражали.

Я не знала, каково быть с ним каждый день.

Не знала, как он ведет себя, когда ему отказывают.

И не знала, смогла бы любить его, если бы никогда не получила ни одного письма.

— Наверное, ты права, — сказала я.

Рута покачала головой.

— Я не пытаюсь убедить тебя, что он плохой. Просто не делай из писем человека, которого еще не успела узнать.

Я поставила чашку.

— Мне нужно возвращаться.

— Конечно. Господин Дорн без твоих цифр наверняка потеряет все зерно.

Я улыбнулась.

— Он найдет другого секретаря.

— Найдет. А ты найдешь другую работу. Не забывай об этом.

Я поднялась.

Рута проводила меня к двери и вдруг обняла.

Так неожиданно, что я на мгновение застыла.

Потом обхватила ее руками.

Она пахла кожей, чаем и немного лавандой.

Почти как мама.

— Не мучай себя бесконечно, девочка, — тихо сказала она. — Ошибку можно признать. Исправить получится не все, но попробовать ты обязана.

Я кивнула ей в плечо.

Когда вышла на улицу, солнце уже клонилось к крышам.

Мне предстояло еще доставить бумаги и вернуться к ужину.

Я пошла быстро.

В кармане лежало прошение об увольнении.

Впервые оно казалось не потерей, а возможностью.

На четвертый день после приезда Дариана господин Дорн собрал нас в малой столовой.

Он любил начинать утро с деловых разговоров, пока остальные еще не успели окончательно проснуться.

Селеста сидела возле окна и пила кофе.

Дариан внимательно изучал принесенную накануне карту дорог.

Я стояла у небольшого стола с расписанием встреч.

— Итак, — сказал господин Дорн, — через шесть дней объявим о помолвке.

Я подняла голову.

— Через шесть? — переспросила Селеста.

— Да. Все приготовления почти закончены. Представители торговых домов прибудут к десятому дню вашего знакомства.

Дариан отложил карту.

— Мы еще не обсудили точную дату свадьбы.

— Разумеется. Ее можно объявить позже.

Господин Дорн улыбнулся.

— Но помолвку стоит представить официально. Люди и так знают, что вы приехали за моей дочерью.

Селеста посмотрела на Дариана.

— Я не возражаю.

Он не ответил сразу.

Я заметила, как его пальцы легли на край стола.

— Хотелось бы сначала провести больше времени вместе, — сказал он.

Господин Дорн удивился.

— Вы ведь переписывались семь месяцев.

— Именно поэтому.

Я почувствовала, как по спине прошел холодок.

Селеста поставила чашку.

— Дариан, вас что-то беспокоит?

— Нет. Просто хочу, чтобы мы лучше узнали друг друга до объявления.

— У нас еще шесть дней, — заметил господин Дорн.

Дариан посмотрел на него.

— Я не привык принимать личные решения только потому, что остальные уже назначили дату.

В комнате стало тихо.

Господин Дорн медленно откинулся на спинку стула.

Мне показалось, что сейчас начнется спор.

Но Селеста неожиданно улыбнулась.

— Я согласна с Дарианом.

Отец повернулся к ней.

— Селеста?

— Нам действительно стоит больше разговаривать. Думаю, пока можно продолжать подготовку, но окончательное объявление мы сделаем только после того, как оба будем уверены.

Я едва не выдохнула вслух.

Дариан посмотрел на нее с явным одобрением.

— Благодарю.

— В конце концов, — добавила Селеста, — это наш брак.

Господин Дорн несколько секунд молчал.

Потом развел руками.

— Хорошо. Готовиться все равно нужно. Если решите перенести объявление, гостей предупредим.

Он повернулся ко мне.

— Лина, приглашения уже отправлены?

— Основные — да. Осталось несколько подтверждений.

— Прекрасно. Тогда продолжайте. В случае изменений сообщим отдельно.

Я кивнула.

После завтрака господин Дорн вызвал меня в свой кабинет.

На столе лежали две толстые папки и несколько конвертов с фамильной печатью.

— Весь материал по будущему союзу должен быть приведен в порядок, — сказал он. — Никаких разбросанных бумаг.

— Разумеется, господин.

— Переписка между Селестой и Вардом тоже относится к семейным документам. У нас принято сохранять такие вещи.

Я подняла глаза.

— Личные письма?

— Они важны для истории семьи.

Я сжала пальцы.

— Но они адресованы госпоже Селесте.

— Именно поэтому и будут храниться в ее архиве. Никто не собирается читать их без разрешения.

Он указал на шкаф у стены.

— Селеста уже принесла полученные письма. Подготовьте для них отдельную папку, проверьте последовательность и опишите по датам. Затем положите в архивный шкаф. Ключ останется у моей дочери.

Я посмотрела на стопку конвертов.

Узнала один из них сразу.

Темная бумага, чуть неровно приклеенная печать, небольшой надрыв возле нижнего края.

Пятнадцатое письмо.

То самое, в котором Дариан написал о любви.

Я не открывала его с того дня, когда передала Селесте.

Но теперь оно лежало передо мной.

— Лина?

Я вздрогнула.

— Да, господин.

— Вы слышали?

— Конечно. Я все сделаю.

— И подготовьте список документов по торговому соглашению. Господин Вард хочет пересмотреть несколько условий.

Я собрала папки.

— Хорошо.

Когда вернулась к своему столу, пришлось некоторое время просто сидеть, глядя на конверты.

Шестнадцать писем.

Шестнадцать ответов, которые я ждала с таким нетерпением, что иногда забывала поесть.

Теперь их собирались убрать в семейный архив.

Через несколько лет кто-нибудь мог открыть шкаф и найти свидетельство прекрасной переписки супругов.

Дариан и Селеста Вард.

Муж и жена.

Он писал ей, как скучает. Она отвечала, что ждет его.

Он признавался в страхах. Она утешала.

Он рассказывал о матери. Она писала, что понимает.

И никому не было бы известно, что почти все личные слова родились за другим столом, в маленькой комнате секретаря.

Я осторожно разложила конверты по датам.

Первое письмо было сухим и вежливым.

Дариан благодарил Селесту за согласие познакомиться ближе, уточнял условия будущего визита и сообщал, что с нетерпением ожидает встречи.

Второе касалось управления домом.

Третье — зимних дорог.

Четвертое — семейных обычаев.

А потом в письмах постепенно появился другой человек.

Я знала, в каком именно.

Пятое.

Тогда Дариан впервые спросил не о делах, а о том, случалось ли ей чувствовать себя одинокой среди людей.

Я ответила, что иногда одиночество особенно тяжело в комнате, где все разговаривают друг с другом, а тебя замечают только тогда, когда нужна помощь.

Селеста прочитала ответ и сказала:

— Красиво. Оставь.

Дариан потом признался, что часто испытывал похожее чувство на собраниях старейшин.

Я долго смотрела на то письмо.

Потом на шестое.

Седьмое.

Восьмое.

В одном он рассказывал, как сестра Ида убедила его попробовать испечь пирог ко дню рождения матери. Пирог получился настолько твердым, что один из слуг предложил использовать его вместо подпорки для двери.

Я смеялась над этим письмом до слез.

В ответ написала о том, как сама однажды перепутала соль с сахаром.

Это действительно случилось.

Мама потом неделю дразнила меня, предлагая готовить исключительно супы, чтобы не рисковать.

Дариан ответил, что рядом со мной ему, вероятно, пришлось бы внимательно проверять каждую тарелку.

Я тогда долго сидела с улыбкой, представляя, как он пробует мой ужин.

Теперь это воспоминание причиняло боль.

Я не заметила, как начала читать дальше.

Девятое письмо.

Десятое.

Тринадцатое.

То самое, о матери.

Мне пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем буквы перестали расплываться.

Я аккуратно сложила листы.

Нет.

Больше не буду перечитывать.

Ни одного.

Я составила опись по датам, не заглядывая в содержание, и убрала письма в папку.

Пятнадцатое я положила на место не сразу. Пальцы задержались на конверте.

«Я люблю тебя».

Три слова, которые я никогда не забуду.

Я закрыла папку и отнесла ее к архивному шкафу.

Ключ лежал у Селесты.

Пришлось подняться к ней за разрешением открыть.

Она сидела в своем кабинете и просматривала бумаги по предстоящему приему.

— Лина, как раз вовремя. Я хотела тебя спросить.

Я остановилась у двери.

— Да, госпожа?

— Ты закончила архив?

— Почти. Нужен ключ.

Она открыла ящик и достала маленький латунный ключ.

— Держи.

Я взяла его.

— Благодарю.

Селеста продолжала перелистывать документы.

— Дариан сегодня попросил меня поговорить с ним после обеда.

Мои пальцы замерли.

— О чем?

— О нашем будущем. О том, как мы будем жить в Ровене.

Я кивнула.

— Это хорошо.

— Конечно. Только он хочет поговорить без отца.

— Думаю, это разумно.

Селеста подняла глаза.

— А ты можешь остаться рядом?

Я не сразу нашлась с ответом.

— Зачем?

— На случай, если понадобятся какие-нибудь сведения.

— Госпожа, это личный разговор.

— Лина, я не прошу тебя сидеть между нами. Просто побудь в соседней комнате. Если понадобится, я позову.

Мне хотелось отказать.

Сказать, что у меня много работы. Что я должна закончить архив, отправить копии ведомостей и проверить счета.

Но Селеста уже вернулась к бумагам.

— Хорошо, — ответила я.

Она улыбнулась.

— Ты меня очень выручаешь.

Я вышла с ключом в руке.

У архивного шкафа было три отделения.

В верхнем хранились торговые договоры, в среднем — семейные бумаги, в нижнем — старые письма и книги расходов.

Я поставила папку с перепиской на среднюю полку.

Заперла дверцу.

Вернула ключ Селесте.

И впервые подумала, что, возможно, после моего ухода все письма останутся здесь навсегда.

Мои воспоминания.

Мои слова.

Моя любовь.

В чужом шкафу, под чужой фамилией.

После обеда я расположилась в небольшой комнате рядом с гостиной.

Дверь оставили приоткрытой, чтобы Селеста могла позвать меня, если понадобятся документы.

Я принесла с собой счетную книгу и несколько чистых листов.

Сначала все шло спокойно.