Полукровка для альфы. Ты писал «люблю» другой

Олеся Руданская

Полукровка для альфы. Ты писал «люблю» другой

Глава 1. Чужое имя

Селеста выбрала для встречи с женихом голубое платье.

Я посоветовала темно-зеленое.

Мы могли спорить о цвете сколько угодно. Дариан Вард приезжал к ней, а знал меня.

— Голубое делает меня моложе, — сказала Селеста, поворачиваясь перед зеркалом. — Или нет?

— Вы и без того выглядите молодо, госпожа.

— Лина, я плачу тебе не за любезности.

Я подняла глаза от раскрытой шкатулки с украшениями.

— Тогда зеленое. В нем вы выглядите увереннее.

Селеста остановилась, посмотрела на свое отражение и недовольно поджала губы.

— Ты всегда выбираешь то, что нравится тебе.

Это было неправдой. Почти два года я выбирала то, что нравилось ей: цвет чернил для приглашений, подарки родственникам, слова для благодарственных писем. Последние семь месяцев я даже отвечала за нее мужчине, за которого она собиралась выйти замуж.

Но платье действительно нравилось мне.

— Могу принести бордовое, — предложила я.

— Нет. Оставим голубое.

Она вернулась к туалетному столику, и горничная принялась закреплять жемчужную заколку в ее светлых волосах.

Я закрыла шкатулку.

— Господин Вард прибудет к четырем. Управляющий сообщил, что для него приготовили восточные комнаты. Его сопровождающих разместят во флигеле.

— Хорошо.

— На завтра назначена прогулка по городу. После обеда отец желает обсудить перевозку зерна через северный перевал.

— Я помню, Лина.

— И еще...

— Что?

Я замолчала.

У Селесты были серо-голубые глаза, правильные черты лица и прекрасная кожа. Она могла позволить себе любое платье из этой комнаты, и ни одно не выглядело бы на ней плохо.

Мне вдруг захотелось спросить, понимает ли она, как сильно ее ждет человек, который сегодня переступит порог дома.

Но это было не мое дело.

— Ничего, госпожа. Я проверю комнаты.

Селеста поймала мой взгляд в зеркале.

— Ты сегодня сама не своя.

— Плохо спала.

— Из-за подготовки?

Я опустила голову.

— Да.

Она поверила.

За последние месяцы Селеста привыкла верить мне во всем, что касалось ее жениха. Я знала, когда он обычно ложился спать, какую пищу не любил, сколько лет прослужил его управляющий. Знала, что у него на правой ладони остался шрам после обрушения моста, а младшая сестра каждую весну пыталась заставить его посадить цветы у главного входа.

Знала, как звали его любимого старого пса.

И знала, что сорок пять дней назад он похоронил мать.

Селеста знала все это тоже.

Она читала каждое письмо, ставила свою подпись и запечатывала конверт фамильной печатью.

Только читала она их совсем иначе.

Для нее это были страницы, которые следовало изучить перед встречей. Для меня они давно превратились в разговор, продолжавшийся даже тогда, когда бумага лежала в ящике стола, а чернила успевали высохнуть.

Я могла вспомнить целые абзацы.

Особенно один.

«Я люблю тебя. Не знаю, как это принято писать, и не хочу просить о таком же ответе. Просто теперь это правда».

Когда я впервые прочитала эти слова, мне пришлось сесть.

Не потому, что я никогда прежде не слышала признаний.

Мне двадцать шесть лет. Я успела побывать влюбленной, целовалась, однажды даже думала, что выйду замуж за помощника аптекаря. Потом выяснилось, что он уже обещал жениться на дочери своего хозяина. Мы расстались без трагедии. Мне было обидно, а через несколько месяцев я перестала о нем вспоминать.

Но после письма Дариана я долго сидела на полу своей комнаты и не могла заставить себя встать.

Он написал эти слова женщине, которая никогда не отвечала ему сама.

А я, написавшая все то, за что он меня полюбил, не имела права даже поблагодарить.

В дверях появилась горничная.

— Госпожа, привезли цветы из оранжереи.

Селеста оживилась.

— Пусть поставят в гостиной. Только не возле окна, там слишком жарко. Лина, проследи.

Я присела, подняла с ковра упавшую жемчужину и положила ее на столик.

— Хорошо.

В коридоре пахло свежим воском. Дом готовился к приезду жениха так, словно ожидал королевскую особу. Лестничные перила натирали уже второй день, серебро на обеденном столе блестело, а кухарка с утра ругалась на поставщика сливок.

Я спустилась в гостиную и попросила переставить цветы подальше от окна.

Один из лакеев, высокий парень по имени Томас, с которым мы иногда ужинали на кухне, спросил:

— Это правда, что северный альфа ростом с дверной проем?

— Если так, ему придется пригнуться.

Томас засмеялся.

— Говорят, он однажды голыми руками удержал повозку, пока из-под нее вытаскивали ребенка.

— Повозку удерживали трое, — машинально поправила я. — Он только первый успел подхватить оглоблю.

— Откуда знаешь?

Я посмотрела на него.

— Читала.

— Ну конечно. Ты же у нас все читаешь.

Он поднял тяжелую вазу и понес ее к стене.

Я осталась возле окна.

Дариан рассказывал о той повозке в седьмом письме. Не хвастался. Написал, что после случившегося долго не мог нормально разжать правую ладонь и боялся, что больше не сможет держать меч. Меня поразило не само происшествие, а его признание: когда мальчика вынесли целым, он отвернулся, потому что у него тряслись руки.

Я тогда ответила, что храбрость, вероятно, и состоит в том, чтобы сделать необходимое, даже если страшно.

Селеста прочитала ответ, заметила два повторяющихся слова и попросила их заменить.

Я заменила.

Дариан написал, что ему стало легче.

Никому из них не было известно, сколько раз я возвращалась мыслями к тому вечеру, представляя незнакомого мужчину, сидящего на краю кровати с больной рукой.

Я отошла от окна.

До его приезда оставалось меньше четырех часов.

Нужно было проверить гостевые комнаты, подготовить документы для господина Дорна и закончить ведомость расходов. Обычные дела, за которые мне платили хорошее жалованье.

Я получила эту работу, когда почти отчаялась найти приличное место.

После смерти матери на мне остались долги за ее лечение и маленький дом, содержать который я не могла. Отец умер еще в мои подростковые годы. Он был оборотнем, мать — человеком, и я родилась полукровкой.

Полного обращения у меня никогда не было. Я немного лучше обычных людей слышала и чувствовала запахи, но этим мои особенности почти исчерпывались.

Некоторые наниматели считали, что девушка с волчьей кровью принесет в дом неприятности. Другие полагали, что я должна соглашаться на меньшую плату, раз мне и так трудно найти место.

Селеста оказалась одной из немногих, кто спросил о моих навыках раньше, чем о происхождении.

Я показала ей образцы почерка, переписанные договоры и рекомендательное письмо Руты Мей, у которой училась переплетному делу.

Селеста просмотрела работы и наняла меня.

За это я была ей благодарна.

Наверное, именно поэтому так долго не замечала, что благодарность постепенно превратилась в оправдание всего, что я делала.

В папке на письменном столе в моей комнате лежал чистый лист.

Еще неделю назад я собиралась написать прошение об увольнении. Потом решила дождаться приезда жениха и передать дела.

Так было разумнее.

Так будет разумнее и завтра, убеждала я себя.

Только с каждым днем уходить становилось труднее.

Я села, вынула лист из папки и написала:

«Госпоже Селесте Дорн».

Перо замерло.

Что я могла объяснить?

Что влюбилась в ее жениха по переписке?

Что каждое утро ждала почтовую карету и узнавала его конверты раньше, чем видела печать?

Что начала ненавидеть собственное имя за то, что никогда не имела права поставить его под самым важным письмом?

Я медленно выдохнула и отложила перо.

Прошение подождет до вечера.

Сейчас я еще могла выполнять свою работу.

К трем часам дом был готов. За следующий час я дважды сверилась с часами.

В половине пятого у ворот раздался стук колес.

Я стояла у стола в кабинете, когда внизу поднялась суета. Лакеи распахнули двери. Кто-то выбежал навстречу прибывшим. С улицы донеслось несколько незнакомых мужских голосов.

Мне следовало остаться наверху.

Я знала это совершенно точно.

Но вместо того, чтобы вернуться к счетам, подошла к окну.

Во двор въехали две повозки. Из первой вышел мужчина в темном дорожном плаще.

Он был высоким, широким в плечах. На вид старше своих тридцати пяти лет не казался, но двигался с той уверенной неторопливостью, которую я прежде замечала у людей, привыкших отвечать за других.

Черные волосы растрепались после дороги. Он снял правую перчатку, чтобы пожать руку господину Дорну, и я вспомнила шрам на его ладони.

В письмах он упоминал его всего дважды.

Почему-то именно эта тонкая светлая полоса заставила меня понять, что перед домом стоит настоящий Дариан Вард.

Не придуманный мною собеседник, не почерк на плотной бумаге.

Живой человек.

Он улыбнулся господину Дорну, повернул голову к входу и что-то сказал сопровождающему.

У меня пересохло во рту.

Я отступила от окна.

Через несколько минут Селеста позвала меня.

— Лина! Где список подарков для гостей?

— На вашем столе, госпожа.

— Нет, я взяла его с собой.

Я вышла в коридор.

Селеста стояла у лестницы, поправляя рукав голубого платья. На ее лице появилось редкое для нее выражение растерянности.

— Я не помню, что он говорил о подарках своей сестре.

— Она любит книги о путешествиях и хорошо разбирается в породах лошадей.

— Да, конечно. А мать?

Я посмотрела на нее.

Она поняла свою ошибку мгновенно.

— Прости, Лина. Я совсем не то хотела сказать.

— Ничего.

Селеста провела ладонью по шее.

— Я нервничаю.

Это признание меня удивило.

— Вы ведь не обязаны ему понравиться с первой минуты.

Она посмотрела на меня так, словно я сказала нечто странное.

— Мы собираемся пожениться.

— Я знаю.

— Тогда желательно понравиться.

Мне захотелось улыбнуться, но не получилось.

Снизу донесся голос господина Дорна:

— Селеста! Дорогая, спускайся!

Она выпрямилась и разгладила юбку.

— Пойдем.

Я сделала шаг назад.

— Мне лучше остаться наверху.

— Не глупи. Он знает, что у меня есть секретарь. Мне понадобятся бумаги для отца.

Она пошла первой.

Я последовала за ней, чувствуя, как сильно бьется сердце.

На середине лестницы увидела Дариана.

Вблизи он оказался еще выше. Серые глаза, темные брови, прямой нос. Никакой сказочной красоты, которую любят описывать в балладах. На подбородке темнела короткая щетина, словно он не успел привести себя в порядок после дороги. У виска виднелась небольшая светлая полоска старого шрама.

Он смотрел только на Селесту.

Так внимательно, с такой открытой надеждой, что мне стало стыдно.

— Госпожа Дорн, — произнес он.

Селеста остановилась на последней ступеньке.

— Господин Вард.

Он взял ее протянутую руку и наклонился.

— Наконец-то.

Одно слово.

Я слышала его так отчетливо, будто он произнес его рядом с моим ухом.

Наконец-то.

Сколько раз я представляла, как он произнесет это при встрече?

Селеста улыбнулась.

— Дорога была тяжелой?

— Дольше, чем я рассчитывал. На восточном тракте ремонтируют мост. Пришлось сделать крюк.

— Надеюсь, вы не слишком устали.

— Сейчас уже нет.

Он сказал это просто.

Селеста заметно расслабилась.

Господин Дорн, довольный приемом, предложил гостю пройти в гостиную. Я собиралась незаметно отойти, когда Селеста оглянулась.

— Лина, подойди.

Пришлось приблизиться.

— Это моя помощница, Лина Весс. Она ведет переписку и помогает с делами дома.

Дариан повернулся ко мне.

Я заставила себя посмотреть ему в лицо.

— Рада знакомству, господин Вард.

— Взаимно, госпожа Весс.

Он говорил спокойным, низким голосом.

Именно таким, каким я почему-то всегда его представляла.

Мне захотелось рассмеяться над собственной глупостью. Голос мог оказаться совершенно другим. Он мог говорить быстро, заикаться от волнения, иметь неприятную привычку повышать тон.

Но голос был именно таким.

— Селеста упоминала, что вы помогаете ей с письмами, — сказал он. — Должно быть, работы немало.

— В последнее время было достаточно, господин Вард.

— Особенно по моей вине, полагаю.

Он улыбнулся.

Я опустила глаза.

— Ваши письма никогда не были обременительными.

Только произнеся это, поняла, что сказала слишком много.

Секретарю не следовало оценивать личную переписку хозяев.

Но Дариан не удивился.

— Рад это слышать.

Он повернулся к Селесте, и разговор продолжился.

Я отошла к двери.

Никто не заметил, как я сжала пальцы, пытаясь унять дрожь.

Господин Дорн предложил гостю вино. Дариан отказался, попросил воды и оглянулся на сопровождающего.

— Марек, корзина у тебя?

Мужчина у двери кивнул.

В гостиную внесли небольшую плетеную корзину, накрытую темной тканью.

— Это вам, — сказал Дариан Селесте. — Небольшая вещь с дороги.

Селеста улыбнулась.

— Как мило.

Он снял ткань.

В корзине лежали яблоки.

Зеленые, с желтоватыми боками, небольшие и явно кислые.

Я узнала сорт с первого взгляда.

Северная кислица.

Мама покупала такие осенью на рынке, когда на более сладкие яблоки не хватало денег. Она запекала их с небольшим количеством меда, а я всегда съедала одно сырым, пока она не видела.

Позднее я написала об этом Дариану.

Не потому, что хотела рассказать о счастливом детстве.

Он спросил, какая мелочь могла заставить меня улыбнуться в самый плохой день.

Я ответила правду.

Тогда мне казалось, что это безобидная подробность. Ничего такого, что могло бы повредить кому-либо.

Дариан достал из корзины одно яблоко.

— Не уверен, что это именно тот сорт. Пришлось расспросить нескольких торговцев. Один даже пытался убедить меня, что яблоки с красными боками ничуть не хуже.

Селеста растерянно посмотрела на плод.

— Вы привезли мне яблоки?

— Вы написали, что любите кислые. Без меда.

Она на мгновение замерла.

Я увидела, как в ее глазах мелькнуло узнавание.

Она действительно читала то письмо.

— Ах да, — произнесла она. — Конечно.

Дариан улыбнулся.

— Надеюсь, угадал.

— Несомненно. Это очень внимательный подарок.

Он протянул ей яблоко.

Она приняла его двумя пальцами.

Я вспомнила, как однажды Селеста отодвинула тарелку с кислыми фруктами и сказала, что не понимает людей, которым нравится портить себе удовольствие.

Сейчас она держала яблоко и старалась выглядеть довольной.

А я стояла возле двери, прижав ладонь к животу, потому что мне вдруг стало трудно дышать.

Он запомнил.

Среди разговоров о болезни матери, государственных делах, дорогах и торговых договорах Дариан запомнил мои яблоки.

Привез их через полстраны.

И отдал другой женщине.

— Лина, — позвала Селеста. — Передай корзину на кухню. Пусть оставят часть фруктов к ужину.

Я подошла.

Дариан передал корзину мне, придерживая ее за ручку.

Его пальцы оказались совсем близко к моим.

Я заметила старый шрам, пересекающий ладонь.

— Осторожно, — сказал он. — На дне лежит стеклянная банка. Мед с северных пасек.

— Благодарю.

— Это для госпожи Дорн, — пояснил он. — Хотя, насколько я помню, она предпочитает яблоки без него.

Он произнес это с такой теплой насмешкой, что я едва удержала лицо неподвижным.

— Я передам, господин Вард.

Он отпустил ручку.

Я вышла из гостиной.

Только добравшись до коридора, позволила себе остановиться.

Пальцы болели от того, как крепко я держала корзину.

На кухне было шумно. Кухарка спорила с помощницей из-за пирога. Томас пытался стащить с подноса кусок сыра.

Я поставила корзину на стол.

— От господина Варда, — сказала я. — Просили подать часть яблок к ужину.

Кухарка заглянула внутрь.

— Кислятина какая.

— Зато хорошие, — ответила я.

— Откуда знаешь?

— Я этот сорт люблю.

Она вынула одно яблоко и протянула мне.

— Тогда держи. Все равно госпожа не станет есть столько.

Я покачала головой.

— Не надо.

— Да бери. Не отравлены же они.

Я взяла яблоко.

Оно было прохладным, твердым, с маленькой темной точкой возле черенка.

Я долго смотрела на него, прежде чем положить в карман фартука.

Съесть его сразу не смогла.

К вечеру дом немного успокоился.

Гость переоделся после дороги. Селеста ушла к себе поправить прическу. Господин Дорн велел подать ранний ужин, потому что хотел обсудить с будущим зятем поставки зерна до приезда представителей торгового дома на следующей неделе.

Меня тоже пригласили к столу.

В дни, когда после еды планировалась работа с документами, Селеста иногда оставляла меня рядом. Это было удобнее, чем отправлять за каждой нужной бумагой слугу.

Обычно я сидела у дальнего края стола и молчала, если меня не спрашивали.

Сегодня мне хотелось оказаться где угодно, только не там.

Я надела простое темное платье, переложила в его карман яблоко, убрала волосы и проверила, не осталось ли на пальцах чернил.

На левой руке все равно темнело небольшое пятно у ногтя.

Я потерла его влажным полотенцем.

Чернила не сошли.

Когда вошла в столовую, все уже собрались.

Дариан сидел справа от господина Дорна. Без дорожного плаща он выглядел не таким суровым. На нем была темно-серая рубашка с узкими манжетами, а волосы, еще слегка влажные после умывания, были зачесаны назад.

Селеста сидела напротив него.

Господин Дорн оживленно рассказывал о состоянии южных дорог.

Я заняла свое место.

Сначала разговор шел исключительно о делах.

Зерно, пошлины, ремонт мостов, количество возов, которые могли пройти через перевал до первых снегов.

Мне было проще слушать это, чем наблюдать, как Дариан смотрит на невесту.

— Если северная дорога будет закрыта раньше обычного, мы потеряем почти две недели, — заметил господин Дорн.

— Поэтому я и просил не назначать последнюю отправку на конец осени, — ответил Дариан.

— Наши люди уверяют, что успеют.

— Ваши люди не отвечают за обвалившиеся мосты.

Господин Дорн нахмурился.

— Вы не слишком доверяете управляющим, Вард.

— Доверяю достаточно, чтобы читать их отчеты.

Я опустила глаза в тарелку.

Дариан говорил спокойно. Он не пытался произвести впечатление и не смягчал каждое возражение улыбкой.

Селеста включилась в разговор, уточнив стоимость перевозки.

Они быстро нашли общий язык.

Это не должно было меня удивлять. Селеста разбиралась в торговых делах не хуже отца. В доме часто говорили, что после свадьбы ее участие в управлении принесет пользу северной стае.

Я сама считала это разумным.

Дариану нужна была жена, которая смогла бы стоять рядом с ним во время сложных переговоров.

Селеста прекрасно подходила.

Мне оставалось только не вспоминать, как он однажды написал, что мечтает вечером вернуться домой, сесть у окна и услышать от любимой женщины, что произошло за день.

Не получить отчет.

Просто услышать.

— Лина, — обратился ко мне господин Дорн, — где последняя ведомость по южным поставкам?

— В синей папке, господин.

— Я просил положить ее в кабинет.

— Она лежит на вашем письменном столе, рядом с расчетами за прошлый месяц.

— Вы уверены?

— Да.

Он кивнул и продолжил разговор.

Селеста бросила на меня благодарный взгляд.

Через несколько минут подали запеченную рыбу.

Я почти не чувствовала вкуса еды.

Дариан повернулся к Селесте.

— Кстати, я хотел спросить. Вы по-прежнему думаете, что в будущем доме нам хватит маленькой библиотеки?

Она подняла глаза.

— Библиотеки?

— Мы говорили об этом весной.

Я крепче сжала вилку.

Седьмое письмо.

Он писал, что в родовом доме слишком много комнат, построенных для гостей и торжеств. Ему хотелось устроить небольшую библиотеку возле кухни, чтобы зимой там можно было читать и пить чай, не разжигая огромный камин в главной гостиной.

Я ответила, что мне нравятся маленькие комнаты. В них легче разговаривать.

Селеста задумалась.

— В Ровене уже есть библиотека, верно?

— Большая. Но я говорил о другой.

— Ах да. Помню. Думаю, это можно устроить.

— Вы тогда написали, что предпочли бы комнату с окнами на сад.

— На сад, — повторила Селеста.

— Да.

Она улыбнулась.

— Если это возможно, разумеется.

Дариан кивнул.

Но я заметила, как он немного откинулся на спинку стула.

Не разочарованно.

Скорее так, словно ему не удалось продолжить разговор, на который он рассчитывал.

Мне захотелось вмешаться.

Сказать, что северная сторона дома наверняка будет холодной. Что библиотеку лучше устроить над кухней или возле южной стены. Что у небольших окон есть свое преимущество: зимой можно сидеть рядом и смотреть, как снег ложится на карниз.

Я могла бы сказать все это.

И он ответил бы.

Мы опять начали бы разговаривать.

Только на этот раз я сидела бы перед ним, а не пряталась за бумагой.

— Лина, вы совсем ничего не едите, — заметила Селеста.

Я вздрогнула.

— Простите. Задумалась.

— О работе?

— Да.

Дариан посмотрел на меня.

— Настолько много дел?

— Перед вашим приездом накопилось несколько срочных ведомостей.

— Надеюсь, мы не слишком усложнили вам жизнь.

— Нисколько, господин Вард.

Он чуть приподнял бровь.

— Вы всегда так отвечаете?

Я растерялась.

— Как?

— Будто любая просьба ничего вам не стоит.

Господин Дорн рассмеялся.

— Прекрасное качество для секретаря.

Мне стало неприятно, хотя хозяин, скорее всего, не хотел меня обидеть.

— Это зависит от просьбы, — сказала я.

Дариан улыбнулся.

— Справедливо.

Разговор вернулся к торговле.

А я поняла, что он впервые за весь вечер по-настоящему посмотрел на меня.

Не как на работницу дома.

Как на человека, которому задал вопрос и услышал ответ.

От этой маленькой, совершенно обычной вещи мне стало еще тяжелее.