Полукровка для альфы. Ты писал «люблю» другой

Достаточно было сказать несколько слов.

«Господин Вард, письма писала я».

Но что потом?

Рассказать при управляющем, как я отвечала на его признания?

Объяснить, что Селеста все читала и подписывала?

Признаться, что каждый раз ждала его ответа?

Он вернул ведомость.

— Еще раз спасибо, госпожа Весс.

— Не за что.

Дариан ушел.

Управляющий принялся собирать бумаги.

Я смотрела на дверной проем, пока он не кашлянул.

— Госпожа Весс, мне нужно отправить копию до вечера.

— Конечно.

Я опустила глаза к документам.

Руки снова дрожали.

После его ухода я долго не могла сосредоточиться.

Меня мучила странная мысль.

В письмах я всегда находила правильные слова. Даже когда плакала над чужими признаниями, могла сесть за стол, высушить лицо и написать такой ответ, от которого Дариану становилось легче.

А сегодня он задал мне несколько простых вопросов, и я едва не потеряла способность говорить.

Может быть, это и было доказательством того, что он меня совершенно не знал.

Он любил женщину, которая умела быть спокойной и мудрой на бумаге.

В жизни я могла растеряться, ошибиться, рассердиться. Забыть нужное слово или заплакать из-за яблока.

Я никогда не показывала ему эту себя.

Даже если бы призналась, не было никакой уверенности, что настоящая Лина Весс понравилась бы ему.

К вечеру дом опять наполнился голосами.

Селеста вернулась с прогулки довольная, хотя немного устала. Она велела принести чай в свои комнаты и попросила меня разобрать почту.

Писем оказалось немного: два приглашения, уведомление из лавки тканей и записка от родственницы.

Я разложила их по папкам.

Селеста переоделась и села у зеркала с чашкой чая.

— День прошел неплохо, — сказала она.

— Я рада.

— Дариан очень внимателен.

Я промолчала.

— Только все время возвращается к письмам.

Она отпила чай.

— Наверное, это пройдет, когда мы лучше узнаем друг друга.

Я не нашлась с ответом.

Селеста оглянулась.

— Что с тобой сегодня, Лина? Ты почти не разговариваешь.

— Устала.

— Тогда заканчивай с почтой и иди отдыхать.

Я поставила последнюю папку на полку.

Прошение лежало в кармане.

Сейчас.

Нужно было просто достать его.

— Госпожа Селеста...

Она подняла глаза.

— Да?

Я сунула руку в карман и коснулась сложенного листа.

Но Селеста вдруг сказала:

— Подожди. Я хотела тебя кое о чем спросить.

Я остановилась.

— Слушаю.

Она поставила чашку на блюдце.

— Сегодня в саду Дариан снова говорил о матери. Потом, когда мы остались вдвоем, он упомянул один из последних вечеров, когда она еще была в сознании.

У меня похолодели пальцы.

— Что именно он сказал?

— Что часто вспоминает наш разговор после того вечера.

Селеста нахмурилась.

— Я, разумеется, помню, что мы писали ему соболезнования. Но он говорил о каком-то случае раньше. Когда он вышел из комнаты матери, потому что больше не мог там находиться.

Я медленно убрала руку из кармана.

Этот случай я помнила.

Дариан рассказал о нем в тринадцатом письме.

Он просидел возле матери почти всю ночь. Ренна не могла заснуть, звала его, забывала, что он только что приносил ей воду, просила переставить кресло, хотя уже не могла в нем сидеть.

В какой-то момент Дариан не выдержал.

Сказал, что больше не знает, чего она от него хочет.

Сразу пожалел, но слова уже прозвучали.

Он вышел в коридор, закрыл дверь и несколько минут стоял там, ненавидя себя.

Когда вернулся, мать тихо попросила его не сердиться.

Он написал мне об этом.

Вернее, Селесте.

Я отвечала несколько часов.

Потому что вспомнила, как однажды сказала собственной матери, что устала.

Мама тогда попросила прощения.

И я много лет не могла простить себе этот разговор.

Поэтому в ответном письме написала:

«Ты не обязан быть добрым каждую минуту, чтобы любить ее. Ты устал. Ты испугался. Ты сказал то, чего не хотел. Но потом вернулся. Не превращай несколько плохих минут в доказательство того, что все остальное было напрасно».

Это было самое честное письмо из всех, что я написала ему.

И самое чужое для Селесты.

Она смотрела на меня, ожидая объяснения.

— Он сказал, что именно после моего ответа смог снова зайти к матери без стыда, — продолжила она. — Но я не помню, что мы ему тогда написали.

Я почувствовала, как сердце тяжело ударило в груди.

Селеста взяла со столика маленький блокнот.

— Лина, найди мне это письмо. И объясни, пожалуйста, что именно он имел в виду, вспоминая тот вечер у постели матери.

Я не двинулась.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Что такое?

Я могла принести письмо.

Прочитать ей каждую строку.

Подсказать, что ответить, если Дариан снова заговорит о матери.

Сделать то, за что мне платили.

Он поверил бы Селесте.

Поблагодарил бы ее.

Возможно, даже поцеловал.

Я представила, как он берет ее руку и говорит, что никогда не забудет те слова.

Слова, которые я написала, когда сама плакала по матери.

И вдруг поняла, что больше не могу.

Не потому, что хотела отнять у Селесты жениха.

Не потому, что надеялась занять ее место.

Просто я больше не могла смотреть, как чужая женщина принимает благодарность за то единственное, что действительно было моим.

Селеста отложила блокнот.

— Лина?

Я подняла голову.

— Госпожа, нам нужно поговорить.

Она нахмурилась.

— О чем?

Я почувствовала в кармане сложенное прошение.

Бумага была уже влажной от моей ладони.

— О письмах, — ответила я.

И впервые за семь месяцев испугалась не того, что Дариан узнает правду.

Я испугалась, что Селеста попросит меня солгать еще раз.

Глава 2. То, что он запомнил

Селеста не сразу ответила.

Она сидела перед зеркалом, придерживая пальцами жемчужную серьгу, которую собиралась снять. В отражении я видела, как медленно менялось выражение ее лица.

— О письмах? — переспросила она.

— Да, госпожа.

— Что с ними?

Я посмотрела на дверь. За ней время от времени проходили слуги, слышались шаги и приглушенные голоса.

— Вы позволите закрыть?

Селеста нахмурилась.

— Лина, ты меня пугаешь. Что случилось?

— Ничего нового. Просто нам давно следовало это обсудить.

Я подошла к двери, осторожно прикрыла ее и вернулась к письменному столу.

Селеста сняла вторую серьгу.

— Говори.

Я столько раз представляла этот разговор, что теперь не могла выбрать, с чего начать.

Мне хотелось сказать ей, что Дариан приезжал не только ради выгодного союза. Что он любил женщину, которой рассказывал о самых тяжелых днях своей жизни. Что она должна понимать, какую ответственность принимает вместе с его чувствами.

Но я была секретарем.

Селеста платила мне за работу, а не за советы о собственной помолвке.

— Господин Вард воспринимает наши письма гораздо серьезнее, чем вы думаете, — сказала я.

Она недоуменно посмотрела на меня.

— Разумеется, серьезно. Мы собираемся пожениться.

— Я не о договоренностях. О личных письмах.

— А что с ними не так?

— В них есть вещи, которых вы мне не диктовали.

Селеста положила серьги на бархатную подушечку.

— Лина, я прекрасно помню, как мы работали. Ты составляла ответы, я их читала.

— Я знаю.

— И что?

Я с трудом заставила себя продолжить:

— Вы помните письмо, в котором он рассказывал, как сорвался на мать?

— Ты только что напомнила.

— Ответ тогда написала я. Не по вашим указаниям.

— Я его прочитала и согласилась отправить.

— Но слова о том, как трудно бывает ухаживать за больным человеком, я написала из собственного опыта.

Селеста некоторое время молчала.

Потом откинулась на спинку стула.

— Я понимаю, к чему ты ведешь.

Мне стало страшно.

— Правда?

— Ты считаешь, что я должна была сама писать все письма.

Я опустила глаза.

— Не совсем.

— Тогда объясни. Я ведь не заставляла тебя подделывать мою подпись. Все ответы проходили через меня. Если мне не нравилась фраза, я просила ее изменить.

— Да.

— И я никогда не просила тебя писать ничего неприличного или унизительного.

— Нет, госпожа.

— Так в чем дело?

Я смотрела на ее руки.

Красивые, ухоженные пальцы. Светлые ногти. Золотое кольцо с небольшим изумрудом.

Она действительно не понимала.

Для нее не было большой разницы между красивым письмом, которое составлял секретарь, и речью, которую для важного выступления готовил помощник.

Но Дариан не просил о красивой речи.

Он писал женщине, которую хотел однажды обнять.

— В том, что господин Вард отвечает не на формальности, — сказала я. — Он делится с вами тем, о чем не говорит другим. А некоторые наши ответы заставляют его думать, что вы переживали то же самое.

Селеста провела пальцем по краю стола.

— Я потеряла мать, Лина. Ты ведь знаешь.

— Знаю.

— Разве я не могу понять, каково это?

— Можете. Но вы не рассказывали мне о своих чувствах. Я использовала свои.

Она выпрямилась.

— Ты обвиняешь меня в обмане?

— Я пытаюсь объяснить, почему больше не хочу писать такие письма.

Эти слова прозвучали громче, чем я рассчитывала.

Селеста замерла.

За окном ударила о подоконник ветка. Я слышала, как на улице стучали копыта и где-то вдалеке торговец выкрикивал цену свежей рыбы.

В комнате стало удивительно тихо.

— Ты хочешь отказаться от части своих обязанностей? — спросила она наконец.

— От личной переписки, в которой мне приходится придумывать чувства за другого человека.

Селеста поднялась.

— Я никогда не просила придумывать чувства. Я просила помогать мне выражать мысли.

— Но иногда мыслей не было.

Она резко повернулась.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я почувствовала, что краснею.

— Простите. Я не хотела вас обидеть.

— Уже обидела.

— Я знаю.

Селеста подошла к окну и остановилась спиной ко мне.

Я не стала оправдываться.

В этом доме она могла приказать мне уйти, написать плохую рекомендацию или вообще отказаться выплатить премию за последние месяцы. И хотя основное жалованье мне полагалось по договору, спорить с богатой семьей было бы неприятно.

Но сейчас меня пугало другое.

Я действительно причинила ей боль.

Селеста никогда не называла себя прекрасной рассказчицей или знатоком человеческих душ. Она управляла складами, вела переговоры, замечала выгодные предложения раньше собственного отца.

И считала, что этого достаточно, чтобы стать хорошей женой.

Возможно, она была права.

Просто не для мужчины, который полюбил ее по моим письмам.

— Ты думаешь, я ему не понравилась? — неожиданно спросила она.

Я подняла голову.

Селеста продолжала смотреть в окно.

— Я видела, как ты наблюдала за нами. Вчера за столом, сегодня в саду. Ты будто все время ждешь, что я скажу что-нибудь не то.

— Я не имею права оценивать ваши отношения.

— Но оцениваешь.

Я не ответила.

Она повернулась.

Впервые за весь разговор в ее лице было не раздражение, а неуверенность.

— Я ему не понравилась, Лина?

Мне захотелось подойти и обнять ее.

Селеста редко показывала слабость. Обычно она находила способ решить проблему прежде, чем окружающие понимали, что та возникла.

Но сейчас передо мной стояла женщина, которая готовилась к браку с почти незнакомым мужчиной и боялась, что не оправдала его ожиданий.

— Он был очень внимателен к вам, — ответила я.

— Это не одно и то же.

— Вы произвели хорошее впечатление. Я видела, как он слушал вас за ужином.

Селеста слабо улыбнулась.

— Когда мы говорили о зерне.

— Вы прекрасно разбираетесь в торговле.

— А он, кажется, рассчитывал разговаривать о чем-то другом.

Я промолчала.

Она подошла к креслу и села.

— Отец уверен, что нам подходит этот брак. Я тоже так думаю. Дариан умен, у него хорошая репутация. Мне нравится, что он не пытается спорить ради спора и умеет слушать. Разве этого мало для начала?

— Нет, госпожа.

— Тогда почему ты смотришь на меня так, словно я собираюсь сделать что-то ужасное?

У меня сжалось горло.

Потому что я сама сделала ужасное.

И боялась, что теперь расплачиваться придется всем троим.

— Я просто не хочу больше писать о том, чего не знаю, — ответила я.

Селеста некоторое время рассматривала меня.

— Хорошо.

Я не сразу поверила, что услышала правильно.

— Что?

— Больше не будешь составлять личные признания. Если понадобится ответить на приглашение или согласовать поездку, подготовишь обычное письмо. Все остальное я скажу сама.

Я почувствовала облегчение, от которого даже закружилась голова.

— Благодарю, госпожа.

— И не нужно так смотреть. Я не собираюсь заставлять тебя делать то, что тебе неприятно.

Она взяла чашку с остывшим чаем.

— Только найди мне тот ответ. Про его мать.

Облегчение исчезло.

— Зачем?

— Я хочу перечитать его. Не могу же я забывать такие вещи, если они для него важны.

Это была разумная просьба.

Я кивнула.

— Найду.

— И, Лина...

Я остановилась у двери.

— Да?

— В следующий раз, если тебя что-то беспокоит, говори сразу. Не надо ходить вокруг меня с таким видом, будто я тебя собираюсь казнить.

Она попыталась улыбнуться.

Я ответила ей тем же.

— Хорошо, госпожа.

В коридоре я прислонилась к стене и закрыла глаза.

Разговор состоялся.

Я больше не буду писать любовные письма вместо Селесты.

Наверное, следовало почувствовать радость.

Но мне было только страшно.

Потому что теперь Дариану придется узнать настоящую женщину, которую он собирался сделать своей женой.

А мне — смотреть, как он это делает.

На следующее утро Селеста отправила меня в город.

Нужно было забрать несколько книг из переплетной мастерской, передать управляющему портовых складов новые расчеты и заказать бумагу для семейного архива.

Дел было достаточно на полдня.

Я обрадовалась возможности выйти из дома.

После приезда Дариана мне все чаще казалось, что стены особняка медленно сдвигаются. За каждой дверью мог оказаться он. Каждый чужой смех заставлял меня прислушиваться.

Сегодня я могла хотя бы несколько часов не думать о том, где он находится.

Я ошиблась.

Когда вышла во двор, возле крыльца уже стояла открытая повозка.

Селеста поправляла перчатки, а Дариан разговаривал с кучером.

— Лина! — позвала хозяйка. — Прекрасно. Мы как раз собирались выезжать.

Я остановилась.

— Госпожа?

— Дариан захотел посмотреть город. Мы решили проехать через торговую площадь, а потом прогуляться вдоль набережной. Ты ведь тоже едешь в эту сторону?

— Да, но у меня несколько поручений.

— Значит, поедешь с нами до площади. Заодно покажешь, где сейчас делают хорошую бумагу.

Я хотела возразить, но не нашла подходящего повода.

Селеста уже забиралась в повозку.

Дариан подал ей руку, потом повернулся ко мне.

— Доброе утро, госпожа Весс.

— Доброе утро.

Он посмотрел на тяжелую папку у меня под мышкой.

— Позвольте помочь.

— Благодарю, я справлюсь.

— Я не сомневался.

Он отступил, освобождая проход.

Его ответ почему-то заставил меня улыбнуться.

Я устроилась на сиденье напротив Селесты.

Дариан сел рядом с ней.

Повозка тронулась.

Первые несколько минут мы ехали молча. Потом Селеста начала показывать гостю знакомые здания, рассказывать о торговых семьях и о том, как за последние годы выросла западная часть города.

Дариан слушал внимательно.

Я старалась смотреть на улицу.

После ночного дождя Линд пах мокрым камнем, хлебом и дымом из печных труб. На перекрестке два мальчишки спорили из-за сломанного колеса игрушечной тележки. Возле булочной женщина в зеленой шали покупала корзину пирогов.

Обычная жизнь продолжалась.

Мне стало немного легче.

— А где вы живете, госпожа Весс? — неожиданно спросил Дариан.

Я повернула голову.

— Сейчас в доме господина Дорна.

— Я имел в виду до службы.

— В восточном квартале. Неподалеку от старой мельницы.

— Вы родились в Линде?

— Да.

— И никогда не бывали на севере?

— Нет.

Он улыбнулся.

— Значит, вы еще не видели настоящей зимы.

— У нас тоже идет снег.

— На два дня, если верить Селесте.

Хозяйка рассмеялась.

— Иногда на три.

Я пожала плечами.

— Мне вполне хватает.

— Вы говорите так, словно снег вас чем-то обидел, — заметил Дариан.

— Он обычно появляется в тот день, когда мне нужно идти за покупками в самой неподходящей обуви.

Он засмеялся.

И я снова испытала то странное чувство, которое не покидало меня со вчерашнего вечера.

Я знала, как он смеется над письмами.

Вернее, представляла.

Иногда он отвечал шуткой на мою шутку, и я улыбалась над бумагой, воображая, что мы сидим друг напротив друга.

А теперь он действительно смеялся.

Селеста посмотрела на нас.

— Лина терпеть не может холод.

— Не сам холод, госпожа. Мокрые ноги.

— Разве есть разница?

— Огромная.

Дариан покачал головой.

— У нас вы бы быстро научились выбирать сапоги.

Я хотела сказать, что никогда не окажусь в Ровене.

Что мне незачем учиться носить северные сапоги.

Но вовремя прикусила язык.

— Вероятно, — ответила я.

Селеста принялась рассказывать о зимних приемах в городе.

Дариан слушал ее, а я смотрела на его руки.

Он повернул правую руку ладонью вверх, и тонкая светлая полоса шрама была отчетливо видна.

Интересно, ноет ли у него сегодня рука? Ночью снова шел дождь. Я едва не спросила, но отвернулась к улице.

На торговой площади повозка остановилась возле большого здания с каменными колоннами.

Селеста вышла первой.

Дариан помог ей спуститься, затем протянул руку мне.

Я на мгновение замерла.

Отказаться было бы невежливо. Он подавал руку из обычной учтивости.

Я положила пальцы на его ладонь.

Она оказалась теплой и твердой.

Я почти сразу отпустила ее.

— Благодарю.

— Не за что.

Судя по его спокойному виду, он не придал нашему короткому прикосновению никакого значения.

Селеста оглянулась.

— Лина, мы сначала зайдем к книготорговцу. Ты ведь говорила, что переплетчик находится рядом?

— Через две улицы.

— Прекрасно.

Мы направились к книжной лавке.

Я знала ее с детства. Владелец, пожилой господин Ферн, когда-то покупал у мамы учебные тетради, а после ее смерти несколько раз помогал мне найти небольшую работу.

В лавке пахло бумагой, кожей и пылью.

Я невольно вдохнула глубже.

Дариан заметил.

— Любите книги?

— Очень.

— Какие?

Я почему-то растерялась от такого простого вопроса.

— Разные.

Он усмехнулся.

— Исчерпывающий ответ.

Селеста направилась к полке с дорогими альбомами.

— Лина может часами перебирать старые издания. Особенно если они повреждены.

— Потому что старые книги часто можно восстановить, — возразила я.

— А мне всегда кажется, что проще купить новую.

Я улыбнулась.

— Иногда новой не существует.

Дариан посмотрел на меня.

— Это уже звучит убедительнее.

Господин Ферн вышел из-за прилавка.

— Лина Весс! Рад видеть. Ты опять за своими старыми развалинами?

— Сегодня по делу, господин Ферн.

— Так я и поверил.

Он тепло пожал мне руку.

— Как поживает Рута?

— Хорошо. Я собиралась заглянуть к ней после обеда.

— Передай, что заказанные нитки пришли. И скажи ей, что я все еще жду обещанный переплет.

— Передам.

Селеста подошла ближе.

— Лина, ты знакома с хозяином?

— Много лет, госпожа.

Я представила их друг другу.

Господин Ферн сразу принялся показывать Селесте дорогие книги с цветными иллюстрациями. Дариан задержался возле полки с дорожными записками.

Я остановилась рядом с коробкой поврежденных изданий, которые лавочник продавал почти за бесценок.

Там лежала небольшая книга в темно-синей обложке.

Я осторожно подняла ее.

Корешок разошелся, несколько страниц выпадали, но бумага оставалась хорошей.

Это было старое собрание рассказов о северных дорогах.

Я раскрыла книгу.

На полях кто-то аккуратно отмечал расстояния между поселениями.

— Интересная вещь? — спросил Дариан.

Я не услышала, как он подошел.

— Да.

— Что там?

Я показала раскрытую страницу.

— Здесь записаны старые названия деревень. Некоторые сейчас уже не используются. А это, кажется, поправки прежнего владельца.

Он наклонился ближе.

Мне пришлось задержать дыхание.

— Это дорога к Ровену, — сказал он.

— Я заметила.

— Но переправа здесь указана неправильно.

— Возможно, тогда она находилась дальше по течению.

Дариан внимательно посмотрел на карту.

— Верно. Старый мост разобрали еще при моем деде.

Я улыбнулась.

— Значит, книга действительно старая.

Он провел пальцем над страницей, не касаясь бумаги.

— Вы собираетесь ее купить?

— Нет. Просто смотрю.

— Почему?

Я подняла глаза.

— Потому что пришла не за покупками.

Он посмотрел на цену, написанную карандашом на обороте.

— Она недорогая.

— Для вас, вероятно.

Я сказала это спокойно, без упрека.

Но Дариан сразу убрал руку.

— Простите.

Мне стало неловко.

— Вы ничего плохого не сказали.

— Все равно вопрос был неудачный.

Я закрыла книгу и положила ее обратно.

— Я иногда помогаю Руте восстанавливать старые переплеты. У меня еще остались инструменты. Может быть, когда-нибудь куплю что-нибудь подобное просто для удовольствия.

— Вы умеете переплетать книги?

— Немного.

— Это объясняет, почему вы так осторожно их держите.