Полукровка для альфы. Ты писал «люблю» другой

После ужина господин Дорн попросил принести документы.

Я поднялась первой.

В кабинете на столе действительно лежала синяя папка. Рядом я нашла ведомость, которую закончила утром, и несколько расписок за прошлую неделю.

Когда вернулась, мужчины уже обсуждали стоимость перевозки по восточной дороге.

Селеста стояла у камина.

Она казалась довольной.

И почему бы ей не быть довольной?

Ее жених оказался образованным, влиятельным мужчиной, умеющим говорить по делу. Он не был груб, не пытался демонстрировать власть над чужим домом и явно относился к будущему браку серьезно.

Я положила бумаги на стол.

Господин Дорн раскрыл ведомость.

— Вот. Восемьдесят четыре воза до середины месяца.

— Семьдесят восемь, — сказала я, прежде чем успела подумать.

Все повернулись ко мне.

У меня похолодели руки.

— Простите.

Господин Дорн нахмурился.

— Что значит семьдесят восемь?

— Шесть возов учтены дважды. Они вернулись на склад после поломки оси, а потом были внесены в список повторно при новой отправке.

Он посмотрел в бумаги.

— Где это указано?

Я приблизилась к столу.

— Здесь, господин. Вот первоначальная запись. А вот повторная, через четыре дня. Номера совпадают.

Дариан наклонился над ведомостью.

На его правой ладони снова показался шрам.

Я отвернулась от руки и сосредоточилась на цифрах.

— Груз не потерян, — объяснила я. — Просто количество отправок отличается от количества повозок. Если считать объем зерна, нужно брать эту строку.

Господин Дорн внимательно изучил записи.

— Почему управляющий не исправил?

— Я отправила ему замечание вчера. Ответа пока нет.

Дариан провел пальцем вдоль строки.

— Значит, для перевозки потребуется больше дней, чем мы рассчитывали.

— При нынешнем количестве повозок — да, — ответила я.

— На сколько?

Я мысленно пересчитала.

— Если не будет задержек на мосту, приблизительно на три. Но лучше заложить четыре.

Дариан посмотрел на меня.

— Хорошо.

Он просто принял мои расчеты, и мне стало легче дышать.

Господин Дорн закрыл папку.

— Лина, завтра подготовьте исправленную ведомость.

— Конечно.

— И отправьте копию управляющему.

— Сделаю.

Я вернулась к своему месту.

Дариан снова обратился к хозяину.

— Тогда давайте обсудим, какие грузы отправить первыми.

Они говорили еще около получаса.

Я отвечала, когда требовались цифры или сведения о прежних поставках.

В какой-то момент совсем перестала думать о письмах.

Мне нравилась моя работа.

Я умела разбираться в чужих небрежных записях, замечала ошибки, которые другим казались мелочами, и получала удовольствие, когда запутанный список превращался в понятную таблицу.

Когда-то мама говорила, что у меня голова устроена как хороший шкаф: все лежит по своим местам, но только я знаю, где какой ящик.

Папа смеялся и отвечал, что шкаф, который невозможно открыть без хозяйки, не особенно удобен.

Я невольно улыбнулась.

— Что-то забавное? — спросил Дариан.

Я подняла голову.

Он смотрел на меня поверх бумаг.

— Вспомнила отца.

— Надеюсь, в хорошем смысле.

— В хорошем.

— Тогда не буду мешать.

Он снова склонился к ведомости.

Я отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Потом вспомнила, что отец умер двенадцать лет назад и уже никогда не услышит этой истории.

А Дариан вообще ничего о нем не знает.

В письмах я ни разу не назвала настоящего имени отца.

Не могла.

Я написала только о его шутках и о том, как мама сердилась, когда он заносил домой мокрые сапоги.

Селеста могла читать это спокойно. Она знала о моей семье достаточно, чтобы понимать, что воспоминания не ее, но в них не было имен и дат, способных вызвать прямой вопрос.

Теперь, сидя в нескольких шагах от Дариана, я с болезненной ясностью понимала, как далеко все зашло.

Он мог спросить Селесту об отце.

О матери.

О том, как пахла наша маленькая кухня после дождя.

И она не знала бы, что ответить.

Я должна была остановиться гораздо раньше.

В начале все казалось обычной работой.

Селеста диктовала письма, я записывала. Потом она начала оставлять мне короткие заметки.

«Поблагодарить за цветы».

«Ответить о погоде».

«Написать, что согласна на перенос визита».

Я составляла красивые, но совершенно безличные ответы.

Однажды Дариан прислал письмо, в котором рассказывал, что его мать перестала выходить в сад. Болезнь усилилась, и он не знал, стоит ли заставлять ее гулять.

Селеста прочитала письмо между двумя встречами.

— Напиши что-нибудь утешительное, Лина. Ты ведь хорошо умеешь.

Я села за стол.

Написала, что человеку иногда нужен покой больше, чем прогулка. Что можно поставить кресло возле окна и открыть его, если позволяет погода.

Потом добавила от себя:

«Когда мама болела, я иногда так старалась сделать для нее что-нибудь полезное, что забывала просто посидеть рядом. Теперь мне часто кажется, что она хотела именно этого».

Я понимала, что пишу о собственной матери.

Не о Селестиной.

Но хозяйка прочитала письмо и подписала.

А Дариан ответил спустя шесть дней.

Он написал, что перенес материнское кресло к окну. Впервые за несколько недель они спокойно поговорили, не обсуждая лекарства и лечение.

«Вы оказались правы, — написал он тогда. — Ей было нужно мое время, а не очередное решение».

Я помнила это предложение дословно.

И помнила, как впервые захотела, чтобы следующая его благодарность предназначалась мне.

После этого я должна была остановиться.

Но не остановилась.

За окном стемнело.

Господин Дорн наконец объявил, что дела можно отложить до утра.

Селеста предложила гостю пройти в гостиную и выпить чаю.

Я стала собирать бумаги.

— Лина, — сказал господин Дорн, — оставьте папку здесь. Завтра продолжим.

— Хорошо.

Селеста направилась к двери. Дариан задержался, пропуская ее вперед.

Я взяла несколько листов, которые необходимо было переписать, и случайно уронила один на пол.

Бумага скользнула под край стола.

— Простите, — пробормотала я, наклоняясь.

Дариан оказался рядом быстрее меня.

Он поднял лист и протянул.

— Пожалуйста.

— Благодарю.

Наши пальцы не соприкоснулись.

Он посмотрел на мои руки.

— Чернила.

Я сразу спрятала левую ладонь.

— Они плохо отмываются.

— Знаю.

Я удивленно подняла глаза.

Он повернул свою руку ладонью вверх.

Шрам пересекал кожу от основания большого пальца почти до запястья.

— После того моста я несколько месяцев писал так неровно, что управляющий заставил меня пользоваться песком для просушки чернил. Иначе размазывал половину страницы.

Я знала.

Он писал об этом.

Даже приложил однажды лист, на котором показал, насколько испортился его почерк.

Я тогда ответила, что буквы выглядят вполне прилично, хотя одна напоминает перевернутую подкову.

В ответ он прислал целую строку одинаковых букв и попросил выбрать лучшую.

Я обвела третью.

Селеста, прочитав мой ответ, только пожала плечами.

— Вы привыкли? — спросила я.

— К чему?

— К шраму.

Он посмотрел на ладонь.

— Почти. Иногда рука ноет перед дождем. Но писать я уже научился.

— Это заметно.

Я осеклась.

Дариан поднял брови.

— Вы видели мой почерк?

— Конечно. Я разбираю часть переписки госпожи Дорн.

Он кивнул.

— Тогда сочувствую вам. В дороге он становится особенно скверным.

Мне пришлось улыбнуться.

— Я встречала гораздо хуже.

— Даже так?

— Один поставщик пишет свои счета настолько неразборчиво, что мы в прошлом месяце приняли слово «овес» за «осел».

Дариан неожиданно рассмеялся.

Не громко, но совершенно искренне.

— Надеюсь, осла не доставили вместо овса?

— Нет. Но управляющий уже успел написать сердитый ответ.

Он снова улыбнулся.

Я почувствовала, как у меня потеплели щеки.

— Господин Вард! — позвала из коридора Селеста.

Он обернулся.

— Иду.

Потом посмотрел на меня.

— Спасибо за помощь с ведомостью, госпожа Весс.

— Это моя работа.

— Тем не менее.

Он вышел.

Я осталась возле стола, сжимая лист бумаги, и не знала, что было хуже: когда он смотрел на Селесту так, словно хотел наконец увидеть женщину из писем, или когда смотрел на меня без всякого ожидания.

Потому что во втором случае я могла позволить себе быть обычной.

Сказать глупость об осле, испачкать пальцы, засмеяться.

И он улыбался мне, ничего не зная о том, сколько раз я мысленно произносила его имя.

Я собрала документы и вернулась в свою комнату.

Там было прохладно.

Я закрыла окно, зажгла лампу и достала из кармана яблоко.

За день оно немного согрелось.

Я положила его на стол рядом с незаконченным прошением.

Затем открыла нижний ящик.

В нем лежали мои черновики.

Не все. Большинство я сдавала вместе с чистовиками, а ненужные листы уничтожала. Но несколько страниц сохранила для работы: варианты фраз, исправления, короткие записи о том, что следовало уточнить у Селесты.

Среди них находился черновик последнего ответа.

Я вынула его.

«Дариан, я рада, что ты приедешь. Мне страшно думать о нашей встрече, потому что на бумаге легче быть смелой. Там можно остановиться посреди фразы и выбрать другие слова. В жизни придется говорить сразу.

Я надеюсь, что мы понравимся друг другу такими, какие есть».

Последнюю строчку Селеста попросила заменить.

— Слишком тревожно, — сказала она тогда. — Он может подумать, что я неуверенна в нашем будущем.

В чистовике получилось:

«Дорогой Дариан, с нетерпением жду нашей встречи. Уверена, что мы прекрасно поладим».

Селеста подписала письмо.

Я отправила его.

Теперь, сидя за своим столом, смотрела на зачеркнутые слова и впервые за долгое время не могла придумать им достойного оправдания.

Я обманула человека.

Даже если не начинала с намерением обмануть.

Даже если каждое письмо проходило через руки хозяйки.

Даже если сначала это была просто работа.

Он полюбил мысли и чувства, которые Селеста согласилась назвать своими.

А я позволила ему поверить.

Я сложила черновик и убрала обратно.

Потом взяла яблоко и откусила маленький кусочек.

Оно оказалось таким кислым, что у меня свело скулы.

Я тихо рассмеялась.

— Угадал, — сказала я пустой комнате.

И заплакала.

Не сразу.

Сначала только защипало глаза. Потом я села на кровать, положила яблоко на блюдце и закрыла лицо ладонями.

Я плакала беззвучно, чтобы не услышали за дверью.

Это было унизительно.

Мне двадцать шесть лет, я умею зарабатывать, веду счета крупного торгового дома, могу составить договор и спорить с управляющими, которые вдвое старше меня.

А сейчас реву из-за мужчины, который привез моей хозяйке корзину фруктов.

Я вытерла лицо рукавом.

Потом встала, умылась холодной водой и вернулась к столу.

Нужно было закончить прошение.

«Прошу освободить меня от занимаемой должности после передачи текущих дел...»

Я написала еще две строки и остановилась.

Снизу донесся смех Селесты.

Я узнала его сразу. Хозяйка редко смеялась так свободно.

Несколько секунд спустя раздался голос Дариана.

Слов я не разобрала.

Даже мой более тонкий слух не позволял слышать разговоры сквозь толстые стены, если двери были закрыты.

И все же я знала, что он там.

Сидит возле камина.

Может быть, снова рассказывает о Ровене. О своей сестре. О старой собаке, которая уже почти не слышит хозяйских шагов.

Или слушает Селесту.

Возможно, все будет хорошо.

Возможно, они действительно полюбят друг друга после свадьбы.

Селеста умна. Дариан порядочен. У них много общего, кроме писем.

А мне останется только уехать.

Я дописала прошение.

Поставила свое имя.

Лина Весс.

Два коротких слова, которые никогда не появлялись в письмах Дариану Варду.

На следующее утро я проснулась раньше обычного.

Ночью шел дождь. В саду мокли дорожки, с ветвей падали тяжелые капли.

Я открыла окно, вдохнула холодный воздух и несколько минут просто стояла, пытаясь собрать мысли.

Вчерашний вечер казался мне странным сном.

Но на столе лежало яблоко с маленьким следом от зубов.

Значит, все произошло.

Я убрала его в ящик, чтобы не видеть, и спустилась к завтраку.

На кухне уже работали.

Томас чистил серебряные подносы, кухарка проверяла выпечку.

— Доброе утро, госпожа Весс, — протянул он с преувеличенной важностью.

Я поморщилась.

— Что опять?

— Говорят, вы вчера поправили самого господина Дорна.

— Я поправила цифры.

— А господин Вард вас похвалил.

— Он сказал «хорошо».

— Суровые северяне на большее не способны.

Я взяла кусок хлеба.

— Томас, если тебе нечем заняться, на кухне полно посуды.

— Все, ухожу.

Он подхватил поднос и исчез за дверью.

Я улыбнулась.

Мне нравился Томас. Он мог болтать без остановки, но никогда не расспрашивал о том, о чем я не хотела говорить.

Когда-то он спросил, правда ли я могу обращаться в волчицу.

Я ответила, что если бы умела, давно бы откусила ему нос за бесконечные разговоры.

С тех пор вопрос больше не возникал.

После завтрака я направилась в кабинет Селесты.

Сегодня предстояло подготовить документы для прогулки, проверить список завтрашних гостей и переписать исправленную ведомость.

Один из счетов оказался испорчен водой. Я попросила принести копию из архива.

Когда вернулась к столу, Селеста уже вошла.

Она выглядела необычно оживленной.

— Лина, он совсем не такой, как я ожидала.

Я подняла голову.

— Кто?

— Дариан, конечно.

Она подошла к окну.

— Я думала, он окажется гораздо суровее. Отец говорил, что северные альфы грубоваты, особенно в делах.

— Господин Вард производит хорошее впечатление.

— Да. И очень хорошо разбирается в торговле.

Она улыбнулась.

— Правда, иногда задает странные вопросы.

Я замерла с пером в руке.

— Какие?

— О доме. О том, как я люблю проводить вечера. Вчера несколько раз вспоминал какие-то мелочи из писем.

Я заставила себя пожать плечами.

— Наверное, ему приятно, что вы обсуждали будущее.

— Возможно. Но он, кажется, все воспринимает слишком буквально.

Селеста подошла к столу и взяла один из листов.

— Помнишь, мы писали о маленькой библиотеке?

— Помню.

— Я ведь не всерьез собиралась проводить вечера в тесной комнате с книгой. У меня будут обязанности. В Ровене наверняка принимают гостей, устраивают собрания.

Я молчала.

Она продолжила:

— Я не против библиотеки, разумеется. Но иногда мне кажется, что он представляет себе жену совсем не так, как я представляю себя.

— Вы можете сказать ему об этом.

Селеста взглянула на меня.

— Конечно, скажу. Просто не хочется начинать знакомство со споров.

— Это не обязательно будет спор.

— Ты плохо знаешь мужчин, Лина. Они не любят, когда им сразу возражают.

Я вспомнила вчерашний разговор о ведомости.

Дариан не рассердился, когда я поправила цифры.

Но мне не хотелось спорить с Селестой.

— Возможно, вы правы.

Она снова посмотрела в окно.

— Сегодня мы будем гулять по саду. Отец считает, что нам нужно немного времени вдвоем.

— Это хорошая мысль.

— Ты пойдешь с нами до беседки. Возьмешь папку со списком гостей. Потом можешь вернуться.

Я кивнула.

Она ушла выбирать обувь.

Я осталась одна.

И несколько минут смотрела на незаконченный документ, не различая букв.

Селеста не была плохой женщиной.

Она не собиралась причинять Дариану боль.

Просто он принимал ее письма за обещания, а она считала их приятным способом поддерживать знакомство.

Я же знала, как сильно меняется значение обычных слов, когда человек начинает в них верить.

В сад мы вышли ближе к полудню.

Дождь закончился. Дорожки успели подсохнуть, листья на кустах блестели от влаги.

Дариан ждал у крыльца.

Сегодня он был в темном сюртуке без украшений. На плечах сидел так плотно, что я невольно заметила, насколько он крупнее мужчин из нашего дома.

Селеста протянула ему руку.

Он поцеловал ее пальцы.

Мне пришлось отвернуться.

Мы прошли вдоль дорожки к фонтану.

Дариан спрашивал о городе, Селеста рассказывала о новых складах и благотворительном обществе, которому ее семья перечисляла деньги.

Разговор шел хорошо.

Я почти успокоилась.

Затем Селеста остановилась возле куста поздних роз.

— Посмотрите, какие красивые.

Дариан наклонился к одному из цветов.

— Моя мать очень любила такие.

Селеста мягко улыбнулась.

— Мне жаль, что я не успела с ней познакомиться.

— Мне тоже.

Они помолчали.

Я стояла на несколько шагов позади, прижимая папку к груди.

Дариан посмотрел на розы.

— В последние недели она почти не выходила из комнаты. И все равно каждый день спрашивала, распустились ли цветы.

Селеста коснулась его руки.

— Это очень грустно.

— Да.

Он накрыл ее ладонь своей.

Я отвела глаза.

Потом услышала:

— Вы ведь помните, что написали мне тогда?

Вопрос прозвучал негромко.

У меня сразу пересохло во рту.

Селеста не убрала руку.

— Конечно.

— Я часто вспоминал ваши слова.

Он не стал повторять их вслух, и я была ему за это благодарна.

Я знала, о каких словах он говорил.

«Не требуйте от себя терпения каждую минуту. Усталость не означает, что вы любите меньше».

Я написала это в тот вечер, когда получила его тяжелое письмо о матери.

Моя собственная мама перед смертью почти перестала вставать. Иногда она просила меня просто посидеть рядом, а я бегала за врачом, лекарствами, чистым бельем, убеждая себя, что делаю все необходимое.

После похорон мне еще долго казалось, что я отдала ей слишком мало времени.

Поэтому я написала Дариану то, что сама хотела когда-то услышать.

Не знала, правильно ли это.

Просто хотела, чтобы ему было немного легче.

Дариан отпустил руку Селесты.

— Простите. Я не собирался портить прогулку тяжелыми воспоминаниями.

— Вы ничего не испортили.

Она сказала это искренне.

И я снова подумала, что он мог бы быть счастлив с ней.

Если бы только полюбил настоящую Селесту, а не ту женщину, которую я придумала из собственной жизни.

У беседки я передала папку хозяйке.

— Список гостей и время завтрашних встреч, госпожа.

— Благодарю, Лина.

Я присела в коротком поклоне.

Дариан повернулся ко мне.

— Вы не останетесь?

Вопрос застал меня врасплох.

Селеста ответила раньше:

— У Лины еще много работы. Она уже потратила на нас половину утра.

— Тогда не стану задерживать.

Он чуть наклонил голову.

— Хорошего дня, госпожа Весс.

— И вам, господин Вард.

Я пошла обратно по дорожке.

Каждый шаг давался тяжело.

Позади раздался тихий смех Селесты.

Я не обернулась.

В доме меня ждали бумаги.

Я села за стол и несколько часов занималась счетами.

Это помогло.

Числа ничего не знали о любви. Они требовали внимания, не ожидали красивых признаний и не могли вдруг посмотреть на меня серыми глазами.

К середине дня я закончила ведомость.

Проверила расчеты дважды, поставила дату и отложила чистовик для господина Дорна.

Потом достала прошение об увольнении.

Еще раз прочитала.

Все было правильно.

Никаких объяснений, никаких жалоб.

Я просила освободить меня после передачи дел и выплатить жалованье за отработанное время.

Оставалось вручить бумагу Селесте.

Я сложила лист втрое и убрала в карман платья. Вручу вечером, после ужина. Так будет проще.

В середине дня ко мне заглянул один из управляющих.

Он принес исправленную накладную и попросил помочь разобраться с расхождением между двумя поставками.

Мы просидели над документами почти час.

Когда я наконец подняла голову, в дверях стоял Дариан.

Он не вошел сразу.

— Простите, не хотел мешать.

Управляющий поспешно встал.

— Господин Вард.

— Продолжайте. Я ищу господина Дорна.

— Он в западном крыле, — ответила я. — Проверяет документы перед завтрашней встречей.

— Благодарю.

Он уже собирался уйти, когда заметил лежащую передо мной ведомость.

— Это исправленный список?

— Да.

— Могу взглянуть?

Я протянула ему лист.

Он подошел ближе.

От него пахло холодным воздухом, кожей дорожных ремней и чем-то свежим, похожим на влажную древесину.

Он внимательно прочитал расчеты.

— Здесь вы тоже учли задержку на мосту?

— Да. И возможное ухудшение погоды.

— Хорошо.

Он поднял глаза.

— Вы давно занимаетесь такими документами?

— С тех пор, как поступила на службу к госпоже Дорн.

— До этого?

— Училась переплетному делу. Немного работала у мастера.

— И предпочли счета книгам?

Я улыбнулась.

— В книгах обычно меньше жалованье.

Он рассмеялся.

Управляющий тоже усмехнулся — с запозданием, словно не сразу понял шутку.

— Разумный выбор, — сказал Дариан.

Потом снова посмотрел на лист.

— У вас очень аккуратный почерк.

Я почувствовала, как сжалось горло.

— Спасибо.

— Почти как печатный.

Я заставила себя ответить спокойно:

— Моя мать учила детей грамоте. Она считала, что плохой почерк заставляет других людей тратить время.

Дариан кивнул.

— Хорошее правило.

Я посмотрела на него. Похоже, он ничего не подозревал: письма Селесты были написаны моей рукой, но он знал об этом заранее. Для состоятельной женщины вполне обычно пользоваться услугами писца.

Ему просто понравился аккуратный документ.

И все же на секунду мне показалось, что я стою перед открытой дверью, за которой лежит вся правда.