
Полная версия:
Между двумя временами
Джейн задержалась последней. Их прощание с Бингли состояло всего из нескольких обычных слов и благодарности за танец, но ни один из них не спешил первым отвернуться. Лишь когда сёстры начали звать Джейн, она наконец отошла, а Бингли несколько мгновений смотрел ей вслед. Миссис Беннет заметила это и, судя по её лицу, успела сделать выводы значительно смелее всех остальных.
По пути к двери Элизабет задержалась возле меня и напомнила о приглашении в Лонгборн. Осторожность, с которой в начале вечера мы присматривались друг к другу, исчезла, поэтому я ответила, что отказаться теперь было бы особенно невежливо после того, как мне почти позволили составить первое мнение едва ли не обо всём семействе.
— Почти? — переспросила она.
— Я оставляю себе возможность обнаружить ошибки.
Элизабет улыбнулась и поспешила вслед за Джейн, пока шутка не успела снова превратиться в долгий разговор.
С Кэролайн мы обменялись безупречно учтивыми прощаниями. Если прежняя беседа и оставила между нами что-то неприятное, внешне этого нельзя было заметить. Бингли, напротив, желал леди Мэри доброй дороги с такой сердечностью, будто до следующей встречи должны были пройти месяцы, а не несколько дней.
Дарси подошёл к дверям уже тогда, когда большая часть гостей успела попрощаться. После всего сказанного за вечер новых слов, кажется, не требовалось. Он поклонился сначала леди Мэри, затем мне, и привычная сдержанность уже воспринималась не так однозначно. Моё собственное мнение о нём тоже перестало удобно помещаться в то определение, с которым я приехала сюда несколько часов назад.
На улице всё выглядело спокойно. Дождь успел закончиться, хотя камни ещё блестели от влаги; по мокрой мостовой переступали лошади, из темноты один за другим выплывали фонари экипажей и вскоре снова исчезали за поворотом. Перекликались кучера, хлопали дверцы, из опущенного окна кто-то торопливо договаривал последнее приглашение.
Нашу карету подали ближе к концу. Прайс, помогая леди Мэри подняться, сначала устроил её трость, затем освободил место для меня. Усталость давала о себе знать: после танцев ныли ноги, шпильки неприятно тянули волосы, а платье, недавно казавшееся почти невесомым, к концу вечера ощущалось каждой складкой.
В карете леди Мэри устроила трость у колен и прикрыла глаза с тем видом, который позволял считать это чем угодно, только не признанием усталости. Мне тоже не хотелось нарушать тишину.
Один за другим позади оставались последние экипажи, пока впереди не осталось ничего, кроме тёмной дороги, влажного блеска изгородей и ровного света наших фонарей. Несколько часов назад люди, с которыми я сегодня говорила, существовали для меня прежде всего как знакомые имена и заранее известные судьбы. Теперь у этих имён появились голоса, неловкости и обиды, а вместе с ними — решения, последствия которых я знала, но которые им самим ещё предстояло принять.
Ассамблея осталась позади, а знакомая история впервые стала казаться не такой уж заранее написанной.
Глава 7. За дверями Лонгборна
Через два дня после ассамблеи леди Мэри за завтраком сообщила, что мы нанесём визит в Лонгборн. Сделала она это между просьбой передать тосты и замечанием о том, что к вечеру, вероятно, пойдёт дождь, без малейшего оттенка события, способного изменить привычный порядок дня. Беннеты были её давними соседями, дорога до их дома знакомой, а приглашение мистера Беннета не требовало ни обсуждения, ни особой подготовки.
За окнами лежал холодный ноябрьский свет, иней ещё серебрил траву возле террасы, а в столовой пахло кофе, поджаренным хлебом и чуть отсыревшими поленьями в камине. Леди Мэри спокойно продолжала завтрак, тогда как для меня одно произнесённое ею название изменило всё утро.
После ассамблеи само название Лонгборна звучало особенно. Теперь мне предстояло увидеть этих людей не среди музыки, свечей и чужих взглядов, а в доме, где они просыпались по утрам, спорили, распоряжались слугами, оставляли книги на столах и знали привычки друг друга настолько хорошо, что давно перестали их замечать.
После завтрака мы разошлись готовиться к поездке. Бетси уже проветрила мою комнату и разложила на кровати тёмно-синее шерстяное платье, пелерину с меховой отделкой, перчатки и капор. Для соседского визита не требовалось той суеты, с которой нас собирали к ассамблее. После целого вечера в голубом шёлке под десятками чужих взглядов плотная тёмная шерсть казалась особенно уютной.
На туалетном столике рядом с перчатками лежали часы. Перед самым выходом я привычно убрала их во внутренний карман.
К тому времени, когда появилась леди Мэри, я была полностью готова. Поправив край пелерины на плече, она удовлетворённо кивнула.
— Вы выглядите как женщина, которая собирается пить чай у соседей, а не принимать участие в событии государственного значения.
— После ассамблеи я готова считать спокойным развлечением любой визит.
— Не спешите, — сухо отозвалась леди Мэри. — Боюсь, Лонгборн ещё способен поколебать эту уверенность.
Вскоре мы спускались вниз. Экипаж ждал у крыльца, леди Мэри устроилась первой, я заняла место напротив, кучер тронул лошадей и Харкорт-Хаус медленно скрылся за мокрыми деревьями подъездной аллеи.
После дождей дорога размякла настолько, что карета то и дело уходила колесом в глубокую колею и тяжело выправлялась на более твёрдом месте. Разговаривать при такой тряске не хотела даже леди Мэри, поэтому большую часть пути мы провели молча, предоставив рессорам без особого успеха спорить с английской осенью. Через несколько миль я начала относить хорошую подвеску к тем достижениям цивилизации, о существовании которых не задумываешься, пока однажды не оказываешься без них.
За окном тянулись изгороди, тёмные деревья и поля, ещё не успевшие просохнуть после дождя. За очередным поворотом показался Лонгборн. Дом не поражал величием и, кажется, совершенно в нём не нуждался: потемневший от сырости камень, свежая краска на одной из оконных рам, новая заплата на водосточной трубе и ухоженная подъездная дорога создавали впечатление места, которое давно принадлежит одной семье и потому не обязано никому доказывать собственную значительность.
У крыльца карета замедлила ход и остановилась. Пока лакей помогал леди Мэри выйти, у дверей появился слуга в тщательно вычищенной, хотя явно не новой ливрее. Приняв её трость, он отступил в сторону, пропуская нас внутрь.
Внутри дом оказался проще, чем представлялся с подъездной аллеи. В передней не было ничего нарочито выставленного напоказ: на небольшом столике у двери стояло блюдце с аккуратно заделанной трещиной, кресло возле камина обтянули перелицованной тканью, а служанка, едва заметив движение бровей старшей горничной, без слов переставила чайник на другой край подноса. Такие мелочи говорили о Лонгборне больше парадной мебели и портретов на стенах. Вещи здесь не меняли только потому, что они перестали быть новыми, привычный порядок держался без лишней суеты, а следы прожитых в этих комнатах лет никто особенно не старался прятать под свежей обивкой или позолотой. Достаток чувствовался, но потребности постоянно его демонстрировать не было.

Лонгборн после ноябрьского дождя. Дом Беннетов говорит прежде всего о постоянстве: потемневший камень, подновлённая оконная рама, отремонтированный водосток и аккуратная дорога показывают хозяйство, где за домом следят, но не стремятся каждый след возраста скрыть под новой отделкой. Для сельского дома такая «видимая долговечность» была столь же характерна, как парадные фасады более богатых усадеб.
Хозяйка дома появилась раньше, чем слуга успел закончить объявление, и сразу объяснила многое из того, что я заметила в передней. За внешней суетливостью обнаруживалось удивительное внимание ко всему, что происходило в доме: леди Мэри она усадила ближе к огню, для меня выбрала место у окна и за несколько минут успела справиться о здоровье, дороге, Незерфилде и, разумеется, о впечатлении, которое произвёл мистер Бингли.
Стоило разговору коснуться двух танцев с Джейн, как каждая улыбка Бингли начинала приобретать в её пересказе всё более серьёзное значение. При этом от миссис Беннет не укрылась пропавшая ложечка, между двумя замечаниями о Незерфилде она распорядилась оставить остатки кекса младшей прислуге и напомнила экономке, какое кружево следует снять со старого платья Китти. Темы менялись одна за другой, но домашние дела каким-то образом успевали устраиваться между ними.
Джейн, сидевшая рядом, время от времени мягко возвращала материнские надежды к более скромным размерам. Когда миссис Беннет объявила, что приглашение на второй танец едва ли можно считать случайностью, Джейн только заметила, что мистер Бингли был любезен со всеми. Имя его, однако, заставило её на мгновение замолчать и, смущаясь, она попросила Элизабет передать сахар, хотя сахарница стояла совсем рядом.
— Из Незерфилда сегодня ещё не было известий, — заметила миссис Беннет. — Мисс Бингли, несомненно, должна пригласить Джейн, если там знают, что такое хорошие манеры.
Джейн тихо попросила мать не строить планов за людей, которые ничего не обещали. На это миссис Беннет возразила, что планы существуют именно для того, чтобы обещаниям было куда прийти.

Гостиная была рабочим пространством не меньше, чем местом отдыха. Вышивание, музыка, чтение, разговор и подготовка к визитам существовали одновременно. Молодая женщина могла вести беседу, следить за окружающими и держать в руках работу, к которой за четверть часа так ни разу и не прикоснулась. Рукоделие и музыкальная папка были не декоративными аксессуарами, а привычными предметами повседневной жизни девушек их круга.
Элизабет устроилась у окна с вышиванием, хотя игла почти всё время оставалась без дела. При встрече взглядами мы обменялись улыбками, и я ждала, что она вернётся к разговору, начатому на ассамблее, но она не торопилась. Только иногда, особенно когда речь заходила об ассамблее, её внимание задерживалось на мне дольше, чем требовала обычная вежливость. Любопытство никуда не исчезло, просто Элизабет, в отличие от многих, умела не задавать вопрос прежде, чем для него появится подходящий момент.
Во время одной из пауз к нам подошла Мэри с нотной папкой под рукой и напомнила о моём обещании посмотреть выбранную ею пьесу.
— Разумеется, если вы принесли именно ту музыку, которую действительно хотите играть, а не ту, которой собираетесь кого-то впечатлить.
Она удобнее перехватила папку.
— Я выбрала песню короче прежней, но всё же достаточно серьёзную, чтобы её нельзя было принять за уступку.
— Тогда выбор мне уже нравится. Перед отъездом посмотрим, насколько он оказался удачным.
Обычная серьёзность на мгновение смягчилась, и обратно к фортепиано Мэри вернулась без прежней напряжённости. Раскрывать папку сразу она не стала, словно впервые не чувствовала необходимости немедленно доказывать ценность выбранной музыки.
Тем временем разговор вновь коснулся Джейн и Бингли. И Лидия, до этого вполголоса спорившая с Китти об офицерах и предстоящей прогулке в Меритон, решила, что старшей сестре уделили и так больше внимания, чем следовало оставлять без ответа.
— Лейтенант Денни сказал, что непременно будет у меритонских лавок после полудня, и даже запомнил час с первого раза. Так что, Джейн, для приятной встречи письмо вовсе не обязательно.
Джейн напомнила, что речь шла о приглашении от мисс Бингли, но Лидия не увидела в этом существенной разницы.
— Вы ждёте приглашения, а меня уже ждут.
Давольная собой, она откинулась на спинку кресла, явно считая спор решённым. А Китти тотчас напомнила, что приглашение относилось к ним обеим, но, по мнению Лидии, общая прогулка ещё не делала успех общим. За этим спором Мэри снова открыла папку, Элизабет наконец забыла о вышивании, а миссис Беннет только похвалила младшую дочь за весёлость, так и не спросив, кто именно собирается сопровождать девушек.
Появившийся вскоре мистер Беннет застал как раз конец этого разговора и, выслушав Лидию, заметил, что молодой человек теперь располагает и местом, и временем встречи, а значит, для полного успеха ему остаётся лишь проявить достаточно сообразительности и явиться. Лидия приняла насмешку за поддержку, торжествующе посмотрела на сестёр и тем самым окончательно лишила отца удовольствия от собственного остроумия.
Обычный утренний визит давно превысил положенную четверть часа, но никто не собирался считать минуты. Разговор успел перейти от Бингли к музыке, от музыки к офицерам, а затем снова вернуться к семейным делам, так что правило пятнадцати минут начинало казаться одним из тех светских обычаев, которые особенно строго существуют в объяснениях и куда свободнее в реальной жизни.
Когда возникла наконец естественная пауза, мистер Беннет поднялся и напомнил, что я обещала собирать улики против его характера.
— Было бы нечестно с моей стороны скрыть комнату, где хранится большая их часть. Полагаю, библиотека даст вам достаточно материала для окончательного обвинения.
Леди Мэри без возражений осталась с миссис Беннет. Элизабет только подняла брови, будто заранее представляла, чем может закончиться подобная экскурсия, а я последовала за хозяином дома.
По мере того как мы удалялись от гостиной, голоса становились тише, пока за закрывшейся дверью не остался приглушённый шум семейного разговора. Библиотека оказалась самой спокойной комнатой Лонгборна: две стены занимали книжные полки, у окна стоял письменный стол с раскрытой книгой и несколькими листами бумаги, а кожа на подлокотниках кресла возле камина потемнела и истёрлась там, где годами ложились ладони хозяина. Было нетрудно представить, почему мистер Беннет так охотно искал здесь убежище от остального дома.
Однако на этот раз он привёл меня в библиотеку не ради книг. Подойдя к письменному столу, он отодвинул несколько бумаг, снял с края тяжёлый том о землепользовании и достал из-под него старый конверт с потемневшей печатью Харкортов. Печать была сломана давно, бумага пожелтела по сгибам, а на обороте сохранилась короткая пометка другим почерком.
— Я нашёл это вчера среди бумаг моего отца, которые много лет безуспешно убеждал себя разобрать. Обычно подобные намерения заканчиваются тем, что папка перекладывается с одного края стола на другой, но герб Харкортов на конверте заставил меня проявить неожиданное усердие.
Конверт лёг передо мной, и уже без обычной насмешливости мистер Беннет объяснил, откуда он взялся.
— Мой отец исполнял обязанности мирового судьи. Около десяти лет назад возле полуразрушенной часовни на границе приходов Лонгборна и Меритона нашли слугу, бедняга простудился в дороге и был при смерти от сильной горячки. При нём были ключ и бумаги, связанные с Харкортами. Узнав об этих обстоятельствах, полковник прислал записку с просьбой оставить найденное у моего отца. Позднее бумаги вернули, а одно письмо осталось приколотым к карте участка и, вероятно, так и затерялось среди остальных документов.
Из конверта появился сложенный лист. Развернув его на столе, мистер Беннет продолжил:
— Само происшествие здесь почти не объясняется, зато несколько раз упоминается человек по имени Генри Уилмот. Судя по письму, он работал вместе с Харкортом, занимаясь какими-то опытами, но к тому времени между ними уже произошёл серьёзный разрыв. Причём разногласия, похоже, касались не только самих опытов.
Я придвинулась ближе.
— Чего именно Уилмот требовал от Харкорта?
— Об этом полковник пишет более ясно. Уилмот требовал вернуть ему некие предметы и дать доступ к механизмам. Харкорт считал, что тот не имеет права ни на одно, ни на другое. Что за предметы имеются в виду, не уточняется, но дальше есть несколько любопытных строк.

Библиотека английского землевладельца нередко служила кабинетом и домашним архивом. Среди книг хранились земельные планы, завещания, расписки, письма и документы прежних поколений. Мировые судьи, которыми часто становились местные джентльмены, занимались многочисленными делами своего округа и вели обширную переписку. Поэтому в бумагах отца мистера Беннета вполне могло сохраниться старое письмо, связанное с происшествием десятилетней давности.
Он повернул лист ко мне.
«…Уилмот снова требует вернуть ему предметы и получить доступ к механизмам, хотя не имеет на это ни права, ни разумного основания. Наши с ним опыты зашли дальше, чем он признаёт…»
Несколько следующих слов расплылись от сырости, однако ниже почерк снова становился разборчивым.
«…дама, чьё происхождение нам так и не удалось установить, останется на моем попечении, и до её возвращения я не передам никому…»
Строку я перечитала ещё раз, медленнее.
Мистер Беннет ничего не добавил, лишь указал на последнюю сохранившуюся строку:
«…Генри утверждает, что способен исправить ошибку, но я более не уверен, что он различает исправление и повторение…»
Над этими словами я задержалась дольше. Случайной старой бумагой письмо уже не казалось: когда-то оно относилось к незавершённому делу, а потом затерялось вместе с ним. Уилмот, неизвестные опыты, предметы, которые Харкорт отказывался ему предоставить, и женщина, чьё происхождение не удалось установить, пока существовали в нескольких разрозненных строках. Но каждая из них подходила слишком близко к тайнам, на которые я сама пыталась найти ответ.
Дочитать письмо мистер Беннет мне не мешал и только потом спросил:
— Имя Генри Уилмота вам что-нибудь говорит? Мне, признаться, до вчерашнего дня оно не говорило ровным счётом ничего, поэтому я предпочёл бы не притворяться, будто понимаю события лучше вас.
— Я тоже никогда его не слышала. Но письмо должна увидеть леди Мэри, возможно, в семейных бумагах или старой переписке ей встречалось это имя.
— Разумно. Я охотно покажу ей оригинал письма, если она пожелает его увидеть, однако из библиотеки письмо пока не уйдёт. Оно слишком долго пролежало среди бумаг моего отца, чтобы я начал раздавать документы, происхождение которых ещё толком не выяснил.
Рука было потянулась к листу, но я остановилась. Как бы непосредственно письмо ни касалось Харкортов, найдено оно было здесь и принадлежало архиву Беннетов.
— Тогда позвольте мне переписать хотя бы сохранившиеся строки. Их можно будет показать леди Мэри и с них начать поиски Уилмота в наших бумагах.
Несколько секунд мистер Беннет смотрел на меня, а затем аккуратно сложил лист.
— Копию вы получите, но сделаю её я сам. Не потому, что подозреваю вас в намерении похитить половину моей библиотеки, а потому, что мы знакомы слишком недавно, чтобы я позволял вам свободно распоряжаться семейным архивом. Думаю, даже моя репутация ленивого хозяина допускает иногда подобную осторожность.
Почти шутливый тон не оставлял, однако, места для уступки. Письмо мистер Беннет убрал под тяжёлый том, сверху снова легла карта, и неудовлетворённое любопытство гостьи, похоже, нисколько его не смущало. В библиотеке беспечности в нём оказалось куда меньше, чем в собственной гостиной, и эта способность спокойно провести границу понравилась мне больше, чем если бы письмо сразу оказалось в моих руках.
Вернувшись в гостиную, я почти сразу поймала взгляд Элизабет. Моей рассеянности она, конечно, не пропустила, но при остальных расспрашивать не стала. Тем временем у фортепиано устроилась Мэри, раскрыв перед собой папку. Выбранная песня была проще той, которую Мэри играла на ассамблее, хотя длинная музыкальная фраза требовала как раз той лёгкости, которую Мэри обычно пыталась заменить старанием.
— Сыграйте первую страницу и, если ошибётесь, не останавливайтесь. Пусть музыка идёт дальше прежде, чем вы успеете решить, что одной неверной нотой всё испорчено.
На третьей строке палец всё-таки соскользнул с клавиши. На мгновение Мэри напряглась, но руки не остановились, следующий такт прозвучал тише, но мелодия спокойно продолжилась. Джейн, проходившая к окну, замедлила шаг и осталась дослушать.
Когда стихла последняя нота, Мэри повернулась ко мне, явно ожидая ответа.
— Вот теперь слышна сама песня, а не только старание сыграть без единой ошибки.
Джейн попросила повторить начало, и Мэри, ничего не сказав, снова коснулась клавиш. Первые звуки легли мягче, а прежняя настороженность исчезла, словно одна ошибка, пережитая без остановки, перестала казаться чем-то непоправимым.
К тому времени, когда Мэри закончила играть, визит уже подходил к концу. Миссис Беннет, однако, успела увлечь леди Мэри новым рассказом об общих знакомых, а экипаж всё ещё не подали. Несколькими свободными минутами воспользовалась Элизабет и предложила мне выйти в сад.
Дождь прекратился ещё утром, но дорожки оставались влажными. Яблони сбросили листья, а возле кухонной стены стояли корзины и садовые инструменты, скрытые от парадных окон.
Оглянувшись на дом, Элизабет сказала:
— Странно знать здесь каждый угол и всё же помнить, что однажды нам придётся отсюда уехать. После смерти отца Лонгборн перейдёт к родственнику по мужской линии, а мама и мы сможем оставаться здесь лишь до тех пор, пока новый хозяин это позволит. Она говорит о замужестве слишком часто и слишком громко, но сама опасность от этого не становится выдуманной.

За парадным фасадом английского загородного дома располагался целый хозяйственный мир. Кухонные сады снабжали семью овощами, зеленью и фруктами, во дворах хранили дрова, инструменты и припасы. Служебные входы позволяли прислуге перемещаться незаметно для гостей. Управление этим хозяйством требовало постоянного внимания хозяйки, даже если большую часть физической работы выполняли наёмные слуги.
После этих слов бесконечные разговоры миссис Беннет о будущем дочерей перестали казаться мне одной суетой.
— Сегодня я впервые увидела в ней не только женщину, которая торопит дочерей к алтарю. Она помнит, сколько ложек должно быть на столе, какое кружево можно снять со старого платья и кому из прислуги оставить кекс. Это не отменяет её неловкости, но теперь я хотя бы лучше понимаю, откуда берётся такая настойчивость.
Некоторое время мы шли молча. Затем Элизабет, с привычной иронией, призналась, что мать ждёт приглашения из Незерфилда и успела придумать несколько способов превратить один визит Джейн в три.
— Насколько я успела узнать миссис Беннет, отсутствие подобного плана должно было бы беспокоить вас значительно сильнее.
Элизабет рассмеялась и вспомнила, что на ассамблее подобной снисходительности к её матери с моей стороны не наблюдалось.
От дома донёсся голос миссис Беннет. Элизабет обернулась и предложила возвращаться, пока мать не отправила на поиски Лидию, но вместо парадного входа повела меня дальше вдоль стены.
— Если мы войдём с этой стороны, мама не успеет заметить мокрый подол прежде, чем закончит разговор с леди Мэри.
Боковая дверь вывела нас в узкий коридор, проходивший мимо бывшей детской. Сейчас её использовали как кладовую: у стены стояли сложенные ширмы, детский глобус без части Индийского океана и высокий шкаф с потемневшими дверцами.
Элизабет прошла мимо, но через несколько шагов остановилась, вернулась к шкафу и открыла одну из створок.
По внутренней стороне тянулись карандашные черты. Возле каждой стояли имя и год: Джейн — ровным почерком, Элизабет — чуть выше и с добавленным внизу смешным восклицательным знаком, Мэри, Китти, Лидия. Самая нижняя отметка почти стёрлась от времени. Рядом другой рукой было написано: «Лиззи утверждает, что встала на носки».

В романе Джейн Остин Лонгборн связан наследственным соглашением, по условиям которого имение должно перейти родственнику по мужской линии — мистеру Коллинзу. Пять дочерей Беннет не могли унаследовать эту недвижимость, хотя женщины в Англии имели право владеть иным имуществом. После смерти отца семья рисковала лишиться привычного дома и доходов. Особенно болезненным было то, что вместе с землёй новый владелец получал комнаты и вещи, хранившие память нескольких поколений.
— Миссис Беннет? — спросила я.
В ответ Элизабет кивнула.
— Каждый год в один и тот же день. Отец говорил, что разумные люди растут без письменного подтверждения, но всё равно приходил проверять, кто кого обогнал.
Пальцы её прошли по последней черте Лидии.
— Когда Лонгборн перейдёт мистеру Коллинзу, этот шкаф тоже станет его. Он сможет выбросить его, передвинуть или приказать закрасить наши имена. Самое нелепое в наследовании — чужому человеку достанутся даже доказательства того, как мы здесь росли.

