
Полная версия:
Между двумя временами

Нина Арден
Между двумя временами
Том I
Нет смысла возвращаться ко вчерашнему дню: тогда я была другим человеком.
Льюис Кэрролл
«Алиса в Стране чудес»
Главные места романа

Харкорт-Хаус · Хартфордшир
Старинный загородный дом семьи Харкорт, хранящий семейные традиции и привычный порядок. Его хозяйка — леди Мэри, внимательная к людям и ко всему, что происходит под её крышей.
Меритон · Хартфордшир
Оживлённый провинциальный городок с торговыми лавками, трактиром и конторой стряпчего мистера Филлипса. Здесь пересекаются дороги, новости и интересы соседних семейств.
Лонгборн · Хартфордшир
Усадьба мистера и миссис Беннет. Пять дочерей с разными характерами, отцовская библиотека и гостиная, где семейные заботы неизменно возвращают разговор к замужеству.
Незерфилд-парк · Хартфордшир
Элегантное загородное поместье, арендованное молодым состоятельным джентльменом Чарльзом Бингли. Его сёстры и близкий друг, мистер Дарси, привносят в провинциальное общество привычки большого света.
Лукас-Лодж · Хартфордшир
Гостеприимный дом сэра Уильяма, леди Лукас и их детей, в том числе Шарлотты и Марии. Дружеские визиты, соседские беседы и неизменная готовность хозяина поддержать разговор.
Пемберли · Дербишир
Родовое поместье Фицуильяма Дарси, семейный дом его младшей сестры Джорджианы. Холмы, леса, река с каменным мостом и старинные комнаты, хранящие память нескольких поколений.
Розингс-парк · Кент
Роскошное владение леди Кэтрин де Бёр. Парадные залы, обширные земли и строгий уклад отражают положение и властный характер хозяйки.
Хансфорд · Кент
Тихая деревня по соседству с Розингс-парком. Церковь, пасторский дом с садом и повседневные заботы небольшого прихода, порученного мистеру Уильяму Коллинзу.
Бат · Сомерсет
Знаменитый курорт с золотистыми каменными фасадами, горячими источниками, театром и прогулочными садами. Музыка ассамблей, светские знакомства и прогулки по холмистым улицам задают особый ритм городской жизни.
Веймут · Дорсет
Приморский город на побережье Ла-Манша. Солёный ветер, оживлённая гавань, портовые склады и прогулочная набережная соседствуют с улицами морского курорта.
Лондон
Столица с аристократическими особняками, торговыми улицами, клубами и театрами. Среди её домов — городская резиденция Дарси и дом семьи Гардинер, родственников Беннетов.
На карте представлены реальные города и графства Англии, а также вымышленные поместья и населённые пункты литературного мира романа.
Пролог
Дверь закрылась за моей спиной, и квартира впервые за весь вечер ничего от меня не захотела. Не заговорила чужим голосом, не протянула бокал для тоста, не потребовала улыбнуться в камеру. Только мягко щёлкнул замок, где-то в глубине дома едва слышно заработала вентиляция, а телефон в ладони тут же вспыхнул новым поздравлением.
На экране появилось знакомое имя. Улыбнувшись, я всё же оставила сообщение без ответа. День рождения получился хорошим — именно поэтому к половине первого я устала от людей, которых люблю. В лифте ещё пахло цветами из огромного букета, оставленного в прихожей, на коже держались духи и тёплый воздух ресторана, а длинное вечернее платье с открытой спиной по-прежнему сидело так безупречно, что снимать его сразу не хотелось. Туфли остались у дивана, до зеркала я дошла уже босиком и только там, высвобождая серьгу из запутавшейся пряди, впервые за весь вечер почувствовала, как тихо стало вокруг.
Из маленькой сумки вместе с ключами и картой выскользнул паспорт. Поднимая его с пола, я раскрыла его на странице с фотографией. Под именем стоял год рождения — 1981.
Цифра выглядела значительно убедительнее в паспорте, чем в зеркале.
Отложив паспорт, я повернулась к зеркалу уже затем, чтобы освободить вторую сережку. Волосы, густые и тяжёлые, спускались ниже пояса, при мягком свете прихожей зелёные глаза казались темнее обычного, а кожа на лице и открытых плечах не обнаруживала ни одной морщины, за которую можно было бы зацепиться хотя бы из принципа. Платье подчёркивало фигуру почти без моего участия — годы тренировок сделали своё. Высокая линия груди была единственным, чему в этом отражении я когда-то немного помогла, выбрав хорошего пластического хирурга. И если бы кому-нибудь пришло в голову определять мой возраст на глаз, даже придирчивый человек вряд ли поднялся бы выше тридцати пяти.
Паспорт остался лежать на консоли рядом с ключами.

Праздник удался, жизнь тоже. Ей нравились собственный дом, работа, независимость и возможность ни перед кем не отчитываться за свои решения. Сейчас хотелось только тишины, прохладного шампанского и вечера, который ещё немного принадлежал бы ей одной.
Из прихожей гостиная открывалась почти сразу, огромная и тихая после праздничного шума. Панорамное стекло занимало стену от пола до потолка. За ним река собирала свет мостов, по магистрали текли непрерывные полосы фар, а окна высотных домов уходили вверх и в стороны до тех пор, пока отдельные здания не переставали различаться. Самолёт медленно прошёл над тёмной водой, обозначив себя двумя мигающими огнями.
С такой высоты город казался спокойным. Хорошая иллюзия, если не вспоминать, сколько людей прямо сейчас куда-то опаздывают, отвечают на рабочую почту прямо из кровати, спорят в мессенджерах и обещают себе завтра наконец не открывать телефон раньше завтрака.
На низкой полке возле телевизора, среди книг и случайных вещей из поездок, лежал старый корпус карманных часов. Серебро потемнело возле шарнира, крышку пересекали мелкие царапины, а внутри давно не было ни механизма, ни циферблата. Несколько лет назад он попался мне на блошином рынке в Париже — совершенно бесполезная вещь, которую я вовсе не собиралась покупать и с которой почему-то всё же ушла. Продавец уверял, что корпус английский и относится к началу девятнадцатого века, он говорил это тем уверенным тоном, которым все торговцы антиквариатом вполне успешно заменяют документы.
О цене или возможной ценности тогда не думалось. Куда сильнее заинтересовал знак на внутренней стороне крышки: две пересекающиеся окружности, правая чуть выше левой, а возле места их соединения — короткая неровная черта, словно однажды сорвался резец. Показать её часовщику или специалисту по старым клеймам я собиралась не раз, мысль возвращалась время от времени, но каждый раз её отодвигало что-нибудь более срочное.
По дороге к столовой взгляд задержался на открытой двери кабинета. На столе темнели два монитора, рядом лежал блокнот с завтрашними пометками и закрытый ноутбук. Стоило нажать одну клавишу - и ночь снова наполнилась бы письмами, таблицами, чужими решениями и вопросами, которые все и всегда считали срочными. У двери я задержалась только на секунду, а потом закрыла её: то, что осталось на экранах, вполне могло подождать до утра.
Кухня была залита приглушённым светом. Из холодильника отправились на стол бутылка хорошего шампанского и несколько ягод клубники. Шампанского в бокале оказалось совсем немного, зато холодное стекло приятно легло в ладонь.
С бокалом в руке я вернулась в гостиную, по пути задержав взгляд на спальне в конце коридора. Постель была уже приготовлена, плотные шторы оставлены открытыми, и городские огни ложились на покрывало длинными прямоугольниками. Но идти туда не хотелось. Диван возле телевизора обещал ещё двадцать минут тишины, и в тот момент они казались гораздо привлекательнее сна.
Телефон снова загорелся. На экране сменяли друг друга фотографии с ужина, голосовые сообщения, шутки, обещания продолжить празднование на выходных. Одной подруге было тридцать семь, другой сорок один; кто-то из коллег был младше меня почти на десять лет, кто-то старше. За столом разница в возрасте никого не занимала до тех пор, пока официант не вынес торт с цифрами. Тогда все смеялись так, словно сорок пять были удачной шуткой, придуманной специально для вечера. Я смеялась вместе со всеми.
На одной из фотографий, у самого края стола, виднелся плотный белый конверт. Одна из подруг принесла его в ресторан вместе с подарком и заставила пообещать, что я открою его только дома. На лицевой стороне стояла надпись моим почерком: «Через десять лет». Буквы были крупнее и круглее нынешних.
Вечер десятилетней давности вспомнился не сразу. Мы тогда решили написать себе по три вопроса и отдать конверты друг другу на хранение, чтобы ни переезд, ни уборка, ни внезапный приступ здравого смысла не позволили уничтожить их раньше срока. К затее я отнеслась с той иронией, которая обычно помогает взрослому человеку не слишком долго задерживаться в собственной искренности, но письмо написала.
Бумага внутри почти не изменилась за эти годы. В письме к самой себе я спрашивала, научилась ли наконец уходить из мест, где меня ценят только за работоспособность; сохранила ли рядом людей, перед которыми не требуется постоянно выглядеть сильной, успешной и собранной; и осталось ли у меня желание, которое невозможно объяснить пользой, деньгами, работой или чужими ожиданиями.
На первый вопрос ответ нашёлся сразу. На второй — после небольшой паузы.
На третьем взгляд задержался. Пришлось перечитать строчку ещё раз.
С письмом в руке я поднялась с дивана и подошла к окну.
Внизу продолжал двигаться город. Машины перестраивались между рядами, светились офисные этажи, где явно не собирались домой, по реке медленно шёл поздний теплоход.
Ответ на третий вопрос так и не приходил.
Мне нравился мой дом, нравилась работа, которую я много лет умела делать хорошо, нравилась и финансовая свобода, при которой не приходилось соотносить каждое решение с его стоимостью. Можно было уехать почти куда угодно, купить всё необходимое и немало совершенно необязательного, отказаться от обстоятельств или людей, которые переставали устраивать, и редко задумываться о том, потребуется ли для этого чьё-то разрешение.
Рядом оставались друзья, способные десять лет хранить нелепый конверт.
Жаловаться было бы не только неблагодарно, но и глупо.
Конверт отправился на полку рядом со старым корпусом часов. Телефон снова вспыхнул сообщением, но на этот раз остался лежать экраном вниз.
Я удобно устроилась на диване и включила телевизор.
Начинать что-нибудь новое сегодня совсем не хотелось. Новая история требовала внимания: запомнить имена, понять, кому верить, не пропустить момент, когда какая-нибудь мелочь перестаёт быть мелочью. После целого дня разговоров хотелось чего-то знакомого, где уже никто не мог застать меня врасплох.
Долго выбирать не пришлось: «Гордость и предубеждение», экранизация 1995 года. Пульт вскоре снова оказался в руке. Смотреть все серии подряд я не собиралась. За столько лет они стали настолько знакомыми, что с хронологией можно было обращаться без особого уважения.

Экранизация BBC 1995 года с Колином Фёртом и Дженнифер Эль к 2026 году давно стала телевизионной классикой. Её продолжают пересматривать не только ради романтической истории, но и благодаря тонкой иронии Джейн Остин, великолепным английским пейзажам и атмосфере старинных поместий. Современные технологии позволяют возвращаться к любимым эпизодам в любой момент. И каждый новый просмотр оказывается немного другим: герои не меняются, зато зритель с годами начинает замечать то, что прежде оставалось за пределами его собственного опыта.
Первой попалась гостиная Лонгборна: женские голоса, пять дочерей, мать, способная превратить появление богатого холостяка в семейную кампанию, и отец, предпочитавший встречать домашний хаос хорошей книгой и иронией.
Когда-то миссис Беннет казалась мне просто невыносимой. С возрастом смеяться над ней стало чуть сложнее: за всей этой суетой и бесконечными разговорами о браке постепенно проступал вполне понятный страх. После смерти мужа дом должен был перейти не дочерям, а дальнему родственнику мистеру Коллинзу. Пять девушек росли в доме, который однажды перестал бы им принадлежать, а другого надёжного способа обеспечить себе положение, кроме удачного брака, общество не предлагало.
Коллинз, впрочем, видел в таком устройстве мира нечто вполне естественное. Позднее он сделал предложение Элизабет, одной из дочерей Беннет, и настолько не сомневался в разумности собственного выбора, что её отказ поначалу принял почти за обязательную часть женского кокетства. Получив всё же окончательное «нет», он довольно быстро обратился уже к Шарлотте Лукас, подруге Элизабет, которая смотрела на брак совсем иначе и согласилась.
Я промотала дальше, к балу.
Бингли уже смотрел на Джейн с той открытостью, при которой окружающим следовало бы проявить редкое благоразумие и просто не вмешиваться. Он был богат, добродушен и легко проявлял чувства; Джейн красива, спокойна и настолько привычно искала в людях хорошее, что даже собственную любовь умела выражать так сдержанно, что её можно было принять за простую симпатию.
Между ними всё определилось довольно быстро.
Проблемы появились позже, когда другие люди решили, что лучше понимают и их чувства, и то, каким должно быть их будущее.
Возле стены стоял Дарси.
Молодой Колин Фёрт обладал удивительной способностью молчать так, будто молчание являлось отдельной формой социального неодобрения. Богатый владелец Пемберли, сдержанный среди незнакомых людей и слишком уверенный в границах собственного круга, Дарси в начале истории совершенно не умел распорядиться первым впечатлением и делал всё возможное, чтобы неприязнь к нему казалась вполне заслуженной.
Именно поэтому его было так приятно пересматривать: если уж человек умудрялся почти безупречно испортить первое впечатление, эстетика хотя бы немного смягчала ущерб.
Я улыбнулась и перемотала к Элизабет.
В двадцать лет она нравилась мне безоговорочно. Быстрая, умная, насмешливая, не склонная опускать глаза перед человеком только потому, что он богаче или выше по положению, она ошибалась не из-за недостатка ума, а почти наоборот — слишком доверяла собственной способности понимать людей.
Стоило ей однажды решить, что Дарси высокомерен и неприятен, как всё, что подтверждало первое впечатление, стало замечаться особенно легко.
Джордж Уикхем появился на экране ненадолго — красивый офицер, лёгкий в общении, с рассказом о себе, который слишком хорошо совпадал с уже сложившимся мнением Элизабет. По его словам, покойный отец Дарси хотел обеспечить ему хорошее будущее, а сын не исполнил волю отца и несправедливо лишил Уикхема того, что было обещано.
Пульт перескочил ещё дальше, к Хансфорду.
Эту сцену я никогда не проматывала.
Дарси пришёл признаться Элизабет в любви и за несколько минут каким-то образом сумел одновременно сообщить, насколько сильно её любит, и подробно перечислить всё, что делало эту любовь, по его мнению, крайне неудачной: семью, положение, связи, собственную борьбу с чувством.
Каждый раз я думала, что для подобного тоже требовался определённый талант — сделать женщине предложение и успеть оскорбить её прежде, чем она даст ответ. Элизабет ответила соответственно: отказала, напомнила о Джейн и Бингли, об истории Уикхема, которой поверила, и о высокомерии, которое Дарси до этого момента считал скорее особенностью характера, чем проблемой.
Раньше мне хотелось поддерживать каждую её реплику. Теперь я чаще замечала паузы Дарси.
Не потому, что он внезапно оказался прав. Просто с годами мне всё чаще встречались люди другого типа, плохо говорившие о чувствах, зато привыкшие устранять последствия. Они настолько долго отвечали за решения, что однажды начинали путать способность решить чужую проблему с правом решить её за другого. В работе я встречала таких мужчин. Иногда и в собственном отражении, хотя и без Пемберли.
Я отпила шампанское и позволила сцене идти дальше.
Позднее выяснялось, что история Уикхема была далеко не полной правдой. Младшая сестра Элизабет, Лидия, шумная, безрассудная, обожавшая офицеров и совершенно уверенная, что внимание окружающих существовало прежде всего для ее удовольствия, сбегала с ним, поставив под угрозу репутацию всей семьи. Вместо красивых объяснений Дарси делал то, что умел лучше всего, занимался последствиями, находил Уикхема, договаривался, платил и возвращал происходящему хотя бы внешнее подобие порядка.
Бингли возвращался к Джейн.
Элизабет приходилось признать, что быстрый ум не защитил её от предубеждения. Дарси — что одной искренности чувства было мало, если вместе с любовью другому человеку предлагалось ещё и собственное превосходство.
К концу романа Джейн выходила замуж за Бингли, Элизабет — за Дарси, и все главные линии сходились в давно знакомом финале. Наверное, именно эта предсказуемость и была одной из главных прелестей истории, которую я знала столько лет.
В ней заранее было известно, кто лгал, кто ошибался, кто оказывался лучше первого впечатления и кто в конце выбирал кого. В настоящей жизни никто не выдавал последнюю страницу до начала разговора, у Остин последняя страница никуда не исчезала и всякий раз ждала именно там, где закончилась в прошлый раз.
Я перемотала к Пемберли.
Среди воды и зелени почти бесшумно появился дом, словно его не столько построили, сколько однажды вписали в этот пейзаж и с тех пор он остался его естественной частью.
За настоящим окном тем временем прошла новая волна машин. Самолёт, который прежде двигался над рекой, уже снижался к невидимому аэропорту. Телефон коротко завибрировал на столе, а за закрытой дверью кабинета ждали письма, которые утром потребуют ответа раньше, чем остынет первый кофе.
На экране никто никуда не торопился, и, наверное, именно тогда ответ на третий вопрос впервые начал складываться во что-то определённое. Жить в начале девятнадцатого века мне не хотелось: слишком многое в собственной жизни я ценила именно потому, что никогда не была вынуждена обходиться без этого. Но ненадолго оказаться там представлялось совсем другим делом.
Меня привлекала не столько сама эпоха, сколько её неизбежный ритм, в котором между событием и ответом оставалось пространство. Письмо нужно было сначала написать, затем отправить и после этого ждать, пока оно дойдёт; чтобы увидеть человека, приходилось ехать к нему, а законченный разговор невозможно было через тридцать секунд возобновить сообщением только потому, что в голову пришёл ещё один аргумент.
Современная жизнь, наоборот, незаметно приучила считать скорость безусловным достоинством. Работа над одним сезоном ещё не успевала закончиться, а мысли уже переходили к следующему; переговоры сменялись совещаниями, за ними появлялись письма и сообщения, догонявшие человека в машине, аэропорту, ресторане и дома. Возможность ответить немедленно постепенно становилась обязанностью, и порой новый разговор начинался раньше, чем предыдущий успевал закончиться хотя бы внутри.
Мне нравился этот мир, его свобода, удобство и скорость, и менять его на другую жизнь я вовсе не собиралась. Но иногда хотелось ненадолго выйти из привычного ритма и оказаться там, где ускорить происходящее просто нельзя, сколько бы ни хотелось.
Поэтому несколько дней в Пемберли казались почти идеальным подарком. Только не внутри уже написанного романа и уж точно не на месте Элизабет. Мысль войти в чужую историю с намерением что-то исправлять, кого-то спасать или объяснять её героям, как им следовало бы жить, меня не привлекала. Гораздо интереснее было бы увидеть этот мир таким, каким он мог существовать без экрана, пройти по парку Пемберли, услышать живую английскую речь начала девятнадцатого века, почувствовать, насколько настоящее прошлое отличалось от его красивой телевизионной версии, и однажды проснуться утром без телефона, зная, что время, проведённое в ожидании, никто не сочтёт потерянным.
Ну и встретить Дарси тоже хотелось бы.
Как раз в этот момент на экране снова появился Колин Фёрт, и я не удержалась от улыбки. Если судьба когда-нибудь решит исполнить заведомо невозможное желание, требовать заодно точного соответствия кастингу было бы, пожалуй, уже слишком. Впрочем, фантазия вполне могла позволить себе отсутствие скромности.
Кажется, ответ на третий вопрос наконец нашёлся. Мне не хотелось ни великих перемен, ни другой жизни взамен собственной, только короткой передышки в совсем другом времени, после которой можно было бы спокойно вернуться домой. Именно уверенность в возвращении и делала это желание таким лёгким. Мир был знаком до последней страницы, я знала его людей, их ошибки и финал и впервые могла представить будущее, где не пришлось бы всё время принимать решения на ходу.
Шампанского в бокале оставалось совсем немного. Я взяла последнюю клубнику и удобнее устроилась среди подушек, чувствуя прохладную ткань дивана открытой спиной. Волосы снова попали под плечо, и я высвободила их, перекинув вперёд; туфли всё ещё стояли там, где я их бросила, возле раскрытой сумки блестели серьги, а на полке лежал кремовый конверт с вопросами женщины, которой я была десять лет назад.
Рядом серебрился пустой корпус часов.
Смена кадра на экране на мгновение высветила крышку, и отражённый свет попал прямо в глаза. Я протянула руку, собираясь лишь отвернуть её, но металл под пальцами был неожиданно тёплым, словно его совсем недавно держали в ладони.
Внутри всё выглядело по-прежнему: две пересекающиеся окружности, правая чуть выше левой, короткая неровная черта у пересечения. Проведя по ней пальцем, я на мгновение почувствовала, будто насечка стала глубже, но при втором взгляде ничего необычного уже не увидела.
Просто старая царапина.
На экране еще Дарси что-то говорил Элизабет, но слова уже растворялись в тихом шуме квартиры. За стеклом двигались огни машин, над рекой снижался очередной самолёт, а мысль встать и дойти до спальни становилась всё менее привлекательной. Корпус часов так и оставался в ладони.

Для АнныПемберли — не убежище от настоящего, а возможность на короткое время прикоснуться к другому ритму жизни. Без всякого намерения остаться там навсегда.
Через минуту глаза закрылись. Последняя мысль оказалась настолько нелепой, что осторожная формулировка ей была не нужна.
Туда бы. Ненадолго.
В тот медленный, невозможный мир, который казался мне безопасным только потому, что я была уверена: я знаю, чем всё закончится.
Глава 1. Чужое имя
Я открыла глаза и сразу почувствовала, что комната мне не принадлежит, хотя сначала разум ещё пытался объяснить происходящее гостиницей, чужим домом или особенно убедительным сном. Правая рука сама потянулась по простыне к тому месту, где дома обычно лежал телефон. Пальцы встретили только холодную ткань.
Над кроватью висел тёмно-зелёный полог с потёртой бахромой, тяжёлые кисти медленно покачивались возле подушки, а на столике вместо телефона лежали книга в кожаном переплёте, подсвечник и фарфоровая чашка. Воздух пах холодным камнем, золой, воском и сухой лавандой; за узким окном серело утро, и всё вокруг обладало той плотностью настоящего, которой обычно не хватает сновидениям.
Несколько минут я оставалась неподвижной, будто стоило пошевелиться, и происходящее окончательно перестало бы быть сном. Затем всё-таки приподнялась на локте, и мир качнулся так резко, что к горлу подступила тошнота.
Вместе со слабостью пришло первое облегчение. Плечо отозвалось знакомой болью, под коленом сохранился старый шрам, ладони были теми же, а спутанные каштановые волосы тяжело лежали на груди. Я торопливо провела руками по лицу, плечам, рукам, словно собирая подтверждения того, что хотя бы со мной самой ничего не произошло.
Последним ясным воспоминанием оставалась собственная гостиная: свет города за стеклом, бокал на столе и Пемберли на экране. Перед сном мне действительно хотелось хотя бы ненадолго оказаться там — в другой скорости, среди дорог, писем и людей, чьи судьбы казались заранее известными.
В темно-зелёном пологе над головой эта мысль уже не выглядела удачной шуткой.
Я не знала, случилось ли невозможное или разум собрал для меня особенно жестокую иллюзию. Несомненным оставалось только одно: я была сама собой. Во всём остальном ещё предстояло разобраться.

