
Полная версия:
Между двумя временами

Даже в богатом английском доме спальня начала XIX века мало напоминала современную. Полог над кроватью защищал от сквозняков, комнату согревал камин, а воду для умывания приносила прислуга. Кувшин, таз и ночной горшок оставались привычными предметами обстановки. Роскошь дорогих тканей и мебели вполне уживалась с бытовыми неудобствами, которые современному человеку трудно представить.
Комната понемногу возвращала внимание к себе. На комоде стояли кувшин, таз и сложенное полотенце, а под кроватью обнаружился ночной горшок с крышкой, мгновенно возвращавший исторической романтике её реальную себестоимость. Для человека, любившего историю и английскую литературу, время угадывалось довольно легко: Англия начала XIX века уже успела обзавестись парламентскими дебатами, сложной системой титулов и мужскими галстуками, требовавшими отдельного образования, но всё, что относилось к человеческой физиологии, по-прежнему предпочитала держать возле кровати. Ирония помогла ненадолго, а потом страх вернулся, но уже вместе с вполне практическими вопросами.
Объяснений по-прежнему находилось три: необычайно последовательный сон, тяжёлое расстройство сознания или событие, которому в моём мире нашлось бы место только в дешёвом сериале. Сон слишком плохо сочетался с холодом простыни, тошнотой и болью в плече; второе объяснение предполагало врача, которого поблизости явно не было. Третье оставалось настолько нелепым, что поневоле приходилось считаться и с ним. После нескольких глотков воды пришла ещё одна, несколько запоздалая мысль: насколько безопасным здесь вообще могло быть водоснабжение.
Почти сразу за дверью послышался осторожный стук.
— Мисс Харкорт, вы проснулись?
Молодой женский голос звучал так уверенно, что ошибка казалась маловероятной. Выходило, здесь меня уже знали, пусть и под именем, которое мне самой ничего не говорило.
— Войдите, пожалуйста.
Собственный голос прозвучал хрипло и неожиданно знакомо, одно из немногово, что в этой комнате по-прежнему бесспорно принадлежало мне.
В комнату вошла молодая служанка в сером шерстяном платье, белом переднике и чепце, с дымящимся кувшином в руках. При виде меня она резко остановилась и вода плеснула через край. В выражении лица смешались облегчение, испуг и такое неподдельное участие, что впервые после пробуждения всё вокруг перестало сводиться к чужой комнате и приметам другой эпохи.
Передо мной стоял живой человек.

Бетси. Молодая служанка Харкорт-Хауса в рабочем шерстяном платье, белом переднике и чепце. Горничные вставали раньше хозяев, разжигали камины, приносили воду, чистили комнаты и помогали дамам одеваться. Их рабочую одежду составляли практичное платье, передник и чепец. Постоянно находясь рядом с хозяевами, служанки нередко первыми узнавали о семейных радостях, болезнях и тайнах.
— Благодарение Господу, сударыня. Леди Мэри начала опасаться, что доктор оказался прав и вы можете не прийти в сознание.
— Для первого разговора это довольно тревожное вступление. Расскажите, пожалуйста, что произошло и сколько времени я провела в этой кровати.
На щеках девушки проступил румянец.
— Пять дней, мисс. Иногда вы открывали глаза, говорили несколько слов, но никого не узнавали и снова засыпали. Доктор приезжал трижды, велел держать вас в тепле, а в первый день хотел пустить кровь. Леди Мэри сказала, что человек, уже лишившийся сознания, не обязан отдавать врачу ещё и оставшиеся силы.
Пять дней объясняли многое: слабость, сухость во рту, спутанные волосы. Но главный вопрос никуда не исчезал. Как я здесь оказалась? В мыслях сразу возникли бокал на столе, телефон в пустой комнате, друзья, которые сначала удивились бы моему молчанию, а потом начали тревожиться. Это было куда болезненнее, чем вид чужой комнаты. Моё исчезновение касалось не только меня.
— Как вас зовут? — спросила я, цепляясь за то немногое, что пока можно было выяснить.
— Бетси, мисс. Я приставлена помогать вам, пока вы не окрепнете.
— Благодарю вас, Бетси. Возможно, я буду задавать странные вопросы или временами говорить резче, чем следует. Только не принимайте это на свой счёт.
В её взгляде мелькнула настороженность, будто подобные предупреждения от молодых дам здесь звучали нечасто. Кувшин опустился возле таза, окно приоткрылось, впуская в комнату прохладный воздух.
— Леди Мэри ждёт вас к завтраку, если вы сможете спуститься. Но велела не торопить вас и не позволять вставать без помощи.
— Прежде чем решать, смогу ли я спуститься, мне нужно понять, где именно я нахожусь и какой сегодня день.
На несколько секунд Бетси притихла.
Потом назвала Харкорт-Хаус и дату: ноябрь 1811 года.
Я не вскрикнула только потому, что человек редко улучшает плохую новость громкостью реакции. Несколько секунд не удавалось вдохнуть, а всё вокруг словно отодвинулось: остались лишь собственный пульс и тихое потрескивание огня. Между этой комнатой и моей квартирой лежало двести пятнадцать лет.
Когда ноги коснулись пола, холод досок немного привёл меня в чувство. Дышать стало легче, хотя сама дата всё ещё не укладывалась в сознании.
Сразу захотелось понять, что происходит там, в 2026 году. Существую ли я по-прежнему? Сколько времени прошло?
Но спросить об этом было некого. Бетси могла рассказать только о последних пяти днях здесь, а всё остальное оставалось за пределами её мира. Из достоверного оставалось совсем немного: здесь прошло пять дней, а имя Анны Харкорт появилось у меня ещё до того, как я пришла в сознание.
— Вы совсем ничего не помните? — тихо спросила Бетси. — Леди Мэри предупреждала, что память может возвращаться не сразу.
— Я помню слишком многое, но ничего из того, что вы ожидаете услышать. Легче считать, что горячка перепутала воспоминания, иначе мой ответ только напугает вас.
Бетси не выглядела удовлетворённой, однако в её тревоге не было любопытства ради сплетни. Она, вероятно, пять дней наблюдала, выживу ли я.
На кровати были разложены простое утреннее платье, чулки, нижняя юбка и короткий корсет. Последний я взяла в руки с явным сомнением и всё-таки спросила, нельзя ли обойтись без него. По выражению Бетси стало понятно, что просьба почти равнялась покушению на порядок вещей. Без должной основы, объяснила она, платье ляжет дурно, и эта перспектива тревожила её едва ли не сильнее возможного возвращения горячки.
В итоге сошлись на том, что шнуровку затянут лишь настолько, насколько необходимо.
Само одевание всё равно оказалось сложнее, чем хотелось. До части застёжек было не дотянуться, слои ткани требовали определённой последовательности, в которой Бетси ориентировалась куда увереннее меня. И раздражала скорее не многослойность платья, а постоянная необходимость принимать чужую помощь там, где я привыкла обходиться без неё.
Стоило мне поднять руку и зеркало повторило то же движение. От этой простой нелепой проверки подступили слёзы. Собственное тело оставалось последним, в чём не приходилось сомневаться, единственной связью с жизнью, о которой здесь никто ничего не знал.
За дверью существовала Анна Харкорт со своим именем и прошлым. Но это чужое имя пока не отменяло меня прежнюю, даже если в этом доме не было ни одного человека, способного подтвердить, что та жизнь вообще была.

Под платьем английской дамы 1811 года скрывались сорочка, чулки, корсет и нижняя юбка. Корсеты эпохи Регентства были легче позднейших викторианских моделей и прежде всего поддерживали грудь под завышенной талией платья. Некоторые застёжки позволяли одеваться самостоятельно, но состоятельным женщинам обычно помогали горничные. Даже простой утренний туалет требовал привычки, сноровки и времени.
Впрочем, собственное отражение давало и некоторое преимущество, которым было бы неразумно пренебрегать. Для окружающих я должна выглядеть женщиной брачного возраста, привыкшей говорить с мужчинами с почтением. Пока они принимали меня за ту, кем я здесь считалась, это могло служить защитой. Но вместе с ней неизбежно придется играть роль, и я уже чувствовала будущую усталость от необходимости притворяться менее опытной, менее уверенной и менее осведомлённой, чем была на самом деле.
Пока Бетси закрепляла волосы, я заметила на стенах семейные портреты. Мужчины в париках смотрели с уверенностью людей, ожидавших благодарности потомков за факт рождения, а женщины улыбались сдержанно, словно художник предупредил их, что слишком заметное удовольствие может снизить стоимость брачного договора. На одном полотне была изображена молодая женщина в серебристо-сером платье с прямым и вызывающим взглядом.
В малой гостиной у камина сидела она же, только сорок лет спустя. Волосы совершенно побелели и были убраны под кружевной чепец. Лицо пересекали глубокие морщины, правая рука лежала на трости, однако взгляд сохранил ту же ясность и внимательность.
Леди Мэри смотрела на меня спокойно и сосредоточенно, без тени праздного любопытства. Казалось, увиденное она сопоставляла с каким-то заранее сложившимся представлением и пока не могла решить, совпадает ли одно с другим. Наконец трость указала на кресло напротив камина, и лишь когда я села, её лицо немного смягчилось.

В Англии 1811 года вдова могла вернуться в родительский дом и при наличии имущественных прав или семейной договорённости управлять поместьем. Леди Мэри Харкорт — вдова, после смерти мужа вернувшаяся в родовое поместье и предпочитающая вновь называться фамилией своей семьи. Серебристые волосы убраны под кружевной чепец, годы оставили глубокие морщины, но не изменили ясного, проницательного взгляда. Она опирается на трость, держится с достоинством и не терпит пустословия. За внешней строгостью скрываются острый ум, сухое чувство юмора и твёрдая привычка самостоятельно распоряжаться своей судьбой.
— Итак, вы всё-таки решили не умирать, хотя доктор в последние дни настойчиво готовил нас к менее удобному исходу. Должна признаться, я предпочитаю ваш выбор, хотя он несколько осложняет всё, что придётся выяснять.
— После того как вы отказали врачу в кровопускании, умереть было бы неблагодарностью и довольно сомнительной оценкой ваших усилий, — ответила я. — Бетси рассказала мне об этом вместе с тем, что я провела в постели пять дней, нахожусь в Харкорт-Хаусе и считаюсь здесь мисс Анной Харкорт. Пока это всё, что мне известно о собственной жизни в этом доме.
На этот раз леди Мэри не стала скрывать улыбки, хотя взгляд оставался серьёзным.
— Значит, Бетси всё-таки не сумела удержаться от соблазна сообщить вам половину истории до завтрака. Я просила её отвечать только на те вопросы, которые нельзя отложить, потому что не знала, в каком состоянии вы проснётесь и насколько многое сможете вспомнить самостоятельно.
Последние слова заставили меня насторожиться.
— Именно память, судя по всему, беспокоит вас больше самой болезни. Бетси спрашивала, помню ли я что-нибудь, а теперь вы говорите так, словно заранее допускали, что с этим могут возникнуть затруднения.
Отрицать очевидное леди Мэри не стала. Положив ладонь на набалдашник трости, она некоторое время смотрела в огонь перед ответом.
— Когда человек пять дней лежит в горячке и временами не узнаёт людей, некоторое беспокойство о памяти вполне естественно. Однако в вашем случае была ещё одна причина для осторожности, и именно поэтому я предпочитаю сначала услышать вас, а потом рассказывать то, что содержится в бумагах. Если я начну с готовой истории, мне будет трудно понять, что из услышанного вы действительно помнили, а что просто повторяете вслед за мной.
В её объяснении не было ничего неправдоподобного, и именно это тревожило сильнее открытого подозрения.
— Тогда спрашивайте, — сказала я. — Хотя боюсь, мои ответы окажутся значительно менее полезными, чем вам хотелось бы.
— Начнём с самого простого. Когда утром вы посмотрели в зеркало, вы узнали себя?
Перед глазами снова появилось отражение, рука, поднятая в порядке проверки, и странное облегчение, когда зеркало безошибочно повторило движение.
—Да. Я узнаю себя совершенно точно, помню свою жизнь и понимаю, кем была до того, как проснулась здесь. Только ни этот дом, ни фамилия Харкорт, ни люди, которых мне полагается знать, не имеют отношения к моим воспоминаниям.
Леди Мэри медленно кивнула, на мгновение в её лице проступило выражение человека, услышавшего именно тот ответ, которого одновременно ждал и опасался.
— Тогда хотя бы кое-что становится понятнее. Здесь вас называют Анной Харкорт, потому что под этим именем вы были доставлены в мой дом. Согласно документам, вы дочь моего младшего брата Эдварда, полковника Харкорта, который много лет служил далеко от дома и последние годы провёл в Индии.
Имя ничего мне не сказало, а вот слово «дочь» не сразу уложилось в сознании.
— Я правильно понимаю, что вы должны быть моей тётей, хотя до сегодняшнего утра я не знала ни о вас, ни о вашем брате?
— С документами спорить трудно, однако я предпочла бы пока сказать осторожнее: бумаги называют вас моей племянницей. Сама я вас никогда не видела, поэтому родственные чувства не дают мне особого преимущества перед здравым смыслом.
В её голосе прозвучала сухая ирония, которая неожиданно сделала ситуацию менее абсурдной.
— А вашего брата вы видели давно?
— В последний раз почти двадцать лет назад. После этого мы переписывались, но нерегулярно, и Эдвард никогда не отличался склонностью подробно сообщать семье о своей частной жизни. Поэтому, когда ко мне привезли молодую женщину без сознания, а вместе с ней письма, документы и имя Анны Харкорт, дочери полковника Эдварда Харкорта, выбор был невелик. Я могла принять вас в дом или начать с расспросов у постели женщины, которая едва открывала глаза. Первое показалось мне разумнее.
— Ваш брат сам сообщил, что его дочь должна приехать?
После этого вопроса она ненадолго замолчала, и впервые за всей её осторожностью проступило настоящее сомнение.
— Эдвард умер три месяца назад. После его смерти мне сообщили, что вы вскоре должны прибыть в Англию, вступить в наследство и некоторое время прожить здесь под моим покровительством. По представленным мне бумагам всё выглядело так, будто ваше возвращение было предусмотрено самим Эдвардом ещё при жизни, а последний поверенный брата мистер Крейн лишь получил полномочия завершить наследственные формальности, распорядиться частью расходов и проследить, чтобы подготовленные документы дошли до тех людей, которым предназначались.
Имя было новым, и не вызывало у меня ничего, кроме естественного желания понять, почему посторонний мужчина получил столько власти над делами женщины, которую я должна изображать.
— Вы хорошо его знаете?
Леди Мэри покачала головой.
— Основным поверенным Эдварда много лет оставался Сэмюэл Ривз, однако в последние годы он тяжело болел и постепенно отходил от практики, поэтому часть дел передавали другим конторам. О Крейне я впервые услышала после смерти брата, когда он представил документы, из которых следовало, что незадолго до этого выполнял для Эдварда отдельную юридическую работу и уполномочен завершить некоторые наследственные дела. Бумаги выглядели подлинными, полномочия были оформлены надлежащим образом, поэтому поначалу его участие не показалось мне странным.
Здесь леди Мэри заговорила медленнее:
— Но ещё до того, как вас привезли в мой дом, мистер Крейн просил сообщить ему, в каком состоянии окажется Анна Харкорт, будет ли она узнавать людей и сможет ли вспомнить обстоятельства собственной жизни. Именно это я не могу объяснить обычной работой поверенного.
— Если он работал с бумагами вашего брата ещё при его жизни, то вполне мог знать о наследстве и даже о моём будущем появлении. Но предполагать заранее, что я не узнаю собственного прошлого, совсем другое. Для этого ему пришлось бы увидеть нечто большее, чем завещание или распоряжение о капитале.
— Именно поэтому я не знаю, сообщил ли ему Эдвард больше, чем счёл нужным сообщить мне, или мистер Крейн прочёл бумаги, которые ему никогда не предназначались. Пока обе возможности остаются предположениями, и я не намерена выбирать для нас наиболее удобное объяснение без подтверждений.
— Значит, спрашивать его прямо не стоит.
— Не раньше, чем мы сами поймём, какой вопрос следует задать. Поверенные особенно хорошо отвечают тогда, когда заранее знают, какой именно порядок им предстоит защищать.

В английском доме гостиная служила не только местом приёма посетителей. Здесь читали, писали письма, музицировали и беседовали в семейном кругу. Камин, ковры, мягкие кресла и небольшие столики создавали уют, а фамильные портреты напоминали о происхождении и положении владельцев. Богатство обстановки говорило о статусе семьи ещё до того, как хозяева успевали представиться.
После короткой паузы леди Мэри продолжила:
— Поэтому предлагаю пока не торопиться ни с доверием к документам, ни с обвинениями. Вы расскажете мне то, что считаете возможным, я покажу вам бумаги и предметы, с которыми вас привезли, а потом мы решим, что именно мистеру Крейну следует знать о вашем состоянии.
— Это кажется разумным, — ответила я. — Правда, должна предупредить, что мой рассказ, скорее всего, покажется вам значительно менее правдоподобным, чем его документы.
Леди Мэри чуть подняла брови.
— После последних пяти дней я готова временно расширить представления о правдоподобии. Однако до того, как вы испытаете их пределы, вам следует поесть, потому что даже самая необыкновенная история выглядит гораздо менее убедительно, если рассказчица теряет сознание посреди первого абзаца.
Она позвонила, и через несколько минут в столовой стали сервировать завтрак. Судя по количеству блюд, представления этого дома о восстановлении после горячки заметно отличались от моих. На столе появились яйца, холодная ветчина, свежий хлеб, масло, джем, небольшой кувшин сливок и серебряный кофейник, рядом с которым поставили сахарницу с щипцами. Для человека, несколько дней прожившего исключительно на воде и бульоне, всё это выглядело одновременно чрезвычайно привлекательным и несколько чрезмерным.

В состоятельных английских домах завтрак обычно подавали поздним утром. На столе могли появиться хлеб, булочки, масло, варенье, яйца, холодное мясо, чай, кофе или шоколад. Особенно ценились хорошая фарфоровая посуда и серебряные приборы. Чай, кофе и сахар были дорогими привозными продуктами, запасы которых нередко хранили под замком.
Леди Мэри тем временем спокойно налила себе кофе и продолжила завтрак с видом человека, для которого появление предполагаемой племянницы без памяти было обстоятельством серьёзным, но всё же не настолько, чтобы позволить яйцам остыть. Её невозмутимость успокаивала лучше любых заверений. После пробуждения всё вокруг словно требовало немедленного объяснения, а для неё утро по-прежнему складывалось из привычных вещей: огня в камине, писем возле тарелки, распоряжений слугам и завтрака, который следовало съесть горячим.
Несколько минут мы ели молча, и постепенно эта самая обычная утренняя тишина начала успокаивать. За окном моросил дождь, в камине оседало прогоревшее полено, дворецкий тихо переставлял посуду, а леди Мэри время от времени поглядывала на письма, лежавшие у камина, не торопясь возвращать разговор к тому, что ожидало нас после завтрака.
Мне эта отсрочка тоже была нужна. Я знала дату, чужое имя, под которым оказалась в этом доме, и о существовании какого-то Крейна, заранее допускавшего, что с моей памятью что-то будет не так. Для одного утра этого хватало с избытком. Перед тем, как рассказывать леди Мэри события, в которых между моей квартирой и этой гостиной лежало двести пятнадцать лет, стоило хотя бы закончить кофе и убедиться, что я действительно способна просидеть за столом дольше нескольких минут.
Когда завтрак подошёл к концу, леди Мэри отложила салфетку и не сразу заговорила, словно оставляя мне последнюю возможность отказаться от обещанной невероятной истории.
— Полагаю, вы достаточно окрепли, чтобы испробовать пределы моего представления о правдоподобии, — произнесла она. — Рассказывайте так, как считаете нужным, а я постараюсь не перебивать раньше, чем пойму хотя бы основную часть.
Поставив чашку на блюдце, я впервые задумалась не о том, что произошло со мной, а о том, как это может прозвучать для женщины, живущей в 1811 году. Можно было принять подготовленную для меня биографию, сослаться на горячку и выиграть время, однако после всего, что леди Мэри е рассказала о письмах и странном интересе Крейна к моей памяти, солгать означало бы лишиться единственного преимущества — возможности вместе с ней выяснять, для кого и зачем была приготовлена жизнь Анны Харкорт.
— Моё настоящее имя другое, и я не Анна Харкорт, никогда не жила в Индии и не знала полковника Эдварда Харкорта. Я родилась в 1981 году. Последнее, что я помню до пробуждения здесь, — моя квартира в 2026-м. Если моя память не обманывает меня целиком, между моей жизнью и этой комнатой лежит двести пятнадцать лет.
Ни крика, ни движения к колокольчику не последовало, только рука леди Мэри на трости стала неподвижной. Долгий взгляд задержался на мне, не пытаясь проверить, узнаю ли я собственное лицо, а словно пытаясь понять, можно ли обнаружить безумие по тому, насколько спокойно человек сообщает невозможное.
— Вы говорите об этом с удивительной уверенностью для женщины, которая ещё утром не знала, где находится.
— Уверена я только в том, что помню свою жизнь. Всё остальное пока выглядит настолько нелепо, что я не стала бы требовать от вас поверить мне на слово.
После небольшой паузы она сказала:
— Тогда расскажите о той жизни, которую помните. Не о двух столетиях и не о вещах, которых я всё равно не смогу представить, а о том, что было вашим.
Ответить оказалось труднее, чем назвать дату. Постепенно в рассказе появился дом над большим городом, работа, занимавшая слишком много времени и всё же остававшаяся моей по собственному выбору, друзья, давно ставшие семьёй, и возможность свободно распоряжаться собственной судьбой. Чем больше обычных подробностей звучало вслух, тем дальше становился оставленный мир: каждая из них переставала быть отвлечённым воспоминанием и снова превращалась в конкретную потерю.
Леди Мэри слушала без вопросов. И только когда рассказ закончился, едва заметная перемена в её лице дала понять, что услышанное подействовало на неё сильнее перечисления будущих открытий или исторических событий.
— Вы говорите разумно, и это несколько осложняет возможность списать всё на горячку. Однако разумная речь сама по себе ещё не доказывает путешествия через два столетия.
— Разумеется, не доказывает. Я могу назвать события, которые для вас ещё не произошли: смерть принцессы Шарлотты, появление железных дорог, избирательные права женщин, их профессиональную работу и возможность вполне сознательно прожить жизнь, не выходя замуж. Но сейчас это будут всего лишь слова, а человек с достаточно богатым воображением способен придумать будущее не хуже моего.
На губах леди Мэри мелькнула едва заметная улыбка.
— Возможность женщины добровольно оставаться незамужней мне по-прежнему кажется самой фантастической частью вашего рассказа.
— Многие мужчины моего времени разделяют ваше сомнение, хотя закон давно перестал оказывать им прежнюю поддержку.
Улыбка задержалась лишь на мгновение, затем выражение её лица снова стало серьёзным.
— Пока оставим будущее в покое и займёмся настоящим, поскольку оно хотя бы находится в пределах этого дома. Возможно, вам стоит узнать, как именно вы сюда попали и что было при вас, когда вас привезли. До сих пор я не рассказывала подробностей, потому что хотела сначала услышать ваше собственное изложение.
Из её рассказа следовало, что почтовая карета доставила меня из гостиницы недалеко от Меритона без сознания. О дороге кучеру было известно лишь необходимое: место для молодой женщины оплатили заранее, при ней находились документы на имя Анны Харкорт, а сопровождавшая будто бы молодую леди пожилая компаньонка задержалась в Лондоне из-за болезни и должна была позднее прислать оставшийся багаж. Все расходы якобы проходили через контору Крейна, однако ни кучер, ни люди, встретившие карету в Меритоне и отправившие затем в Харкорт-Хаус, не могли сказать, где именно началось моё путешествие и кто передал меня под их попечение.

