Читать книгу Между двумя временами (Нина Арден) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Между двумя временами
Между двумя временами
Оценить:

3

Полная версия:

Между двумя временами


Из серой дождевой дымки постепенно проступил Меритон — длинная улица с лавками, трактиром, аптекой, конторой поверенного и домами, стоявшими настолько близко, что запахи, новости и ссоры не задерживались у границ участка. Город оказался меньше, чем я представляла по роману, но значительно более шумным и живым; запахи мокрой шерсти, угольного дыма, навоза, свежего хлеба и мяса сразу разрушили остатки книжной условности. Экран телевизора предусмотрительно их не передавал. Именно поэтому прогулки по Меритону для зрителя всегда казались такими располагающими.

Едва карета замедлила ход, стало заметно, что наше появление не осталось без внимания. Разговоры на улице на мгновение стихали, вслед экипажу оборачивались, возле дверей лавок люди задерживались чуть дольше. Кто-то разглядывал герб на дверце, кто-то - меня, стараясь делать это не слишком откровенно и всё же сохраняя вид обычного любопытства.

В небольшом городе, вероятно, этого вполне хватало. Имя обрастало достоверностью с каждым новым взглядом, случайным вопросом и пересказанной подробностью. Стоило Меритону привыкнуть к Анне Харкорт, как ещё вчера чужое имя начинало жить собственной жизнью. Но с той же лёгкостью всё могло повернуться наоборот: одного нового слуха хватало, чтобы знакомые подробности сложились в совсем другую историю.

Возле лавки перчаточника карета остановилась, и пришлось спуститься. Я привычно хотела отказаться от протянутой руки, но взгляд леди Мэри остановил меня раньше, чем движение стало заметным. Здесь даже такой пустяк мог оказаться частью роли: как подать руку, как ступить на мостовую, насколько естественно принять помощь. Поэтому помощь лакея я всё-таки приняла, позволив Анне Харкорт сделать ещё один маленький шаг в глазах окружающих.

Внутри пахло кожей, крахмалом и угольным дымом. Пока мистер Аллен снимал мерку с моей руки, его жена поддерживала разговор сначала о дороге, потом о погоде и почти незаметно об Индии. Вопрос о Калькутте прозвучал настолько буднично, что ответ вырвался раньше, чем я успела сверить его с придуманным прошлым. Большую часть времени, сказала я, мы провели в Бомбее. И только произнеся это, вспомнила, что в документах значился Мадрас.



Перчатки были важной частью костюма обеспеченной дамы. Их надевали для прогулок, визитов, поездок и танцев, подбирая материал и длину в зависимости от случая. Особенно ценились тонкие лайковые перчатки, хорошо облегавшие руку. В специализированных лавках покупательницам могли снимать мерки для подходящего размера. Покупка сопровождалась беседой, поэтому торговые заведения одновременно служили местом распространения светских новостей.


Леди Мэри не дала паузе затянуться и с такой естественностью перевела разговор на моё здоровье, что миссис Аллен, кажется, ничего не заметила.

В эту минуту дверь открылась, впустив миссис Филлипс, полную, оживлённую женщину в сливовом капоре, чья искренняя сердечность, похоже, легко распространялась и на самые личные обстоятельства окружающих. Присоединившись к разговору, она сразу выразила тревогу о моём здоровье, сообщив несколько противоречивых слухов о состоянии Анны Харкорт, и перешла к незамужним мужчинам с такой лёгкостью, словно вопросы болезни, капитала и брака составляли одну естественную тему.

— В Меритоне человека считают существующим только после того, как о нём как следует поговорили, — заметила она. — Поэтому, дорогая мисс Харкорт, можете быть уверены: здесь вас приняли самым основательным образом.

— Надеюсь, общество всё-таки оставило мне хотя бы несколько черт характера, которые я смогу выбрать самостоятельно.

Миссис Филлипс рассмеялась.

— Боюсь, с этим лучше не медлить. Впрочем, не только Меритон проявляет к вам интерес. Мистер Крейн, поверенный вашего отца, написал моему мужу и особенно просил сообщить, настолько ли вы оправились, чтобы подписывать бумаги.

— Именно подписать? — переспросила я. — Он объяснил, почему это так срочно?

— Только заботой о вашем состоянии и необходимостью привести бумаги в порядок. Хотя мой супруг заметил, что обычно поверенные сначала спрашивают, способен ли человек принять посетителя, и лишь потом способен ли он подписывать распоряжения.

Имя Крейна заставило меня коснуться цепочки под платьем. В тот же момент в стекле витрины мелькнуло отражение мужчины, стоявшего через улицу. Высокий, неброско и аккуратно одетый, со светлым шрамом на левой щеке.

Наши взгляды встретились. На несколько мгновений всё вокруг будто отдалилось, а под пальцами особенно ясно ощущался холодный металл часов. Мужчина первым отвёл глаза, повернулся и скрылся за углом конторы поверенного.

Из Меритона мы отправились в Лукас-Лодж, неподалёку от Лонгборна. По дороге леди Мэри немного рассказала о хозяевах. Сэр Уильям Лукас когда-то занимался торговлей, позднее получил рыцарское достоинство и с тех пор, по её словам, относился к светской жизни с особым усердием. Леди Лукас занималась домом и семейством, а их старшая дочь Шарлотта считалась девушкой разумной, спокойной и внимательной к тому, что происходило вокруг.

Сэр Уильям встретил нас с радушием человека, однажды представленного при дворе и с тех пор воспринимавшего любезность как общественную обязанность.



Сэр Уильям Лукас — добродушный, обходительный джентльмен, некогда занимавшийся торговлей и позднее удостоенный рыцарского звания. Знакомство с королевским двором стало предметом его особой гордости. Он тщательно запоминает имена гостей, их родственные связи и семейные обстоятельства, иногда помогая себе небольшими записками. За несколько чрезмерной церемонностью скрывается человек, который хорошо помнит, как неприятно бывает оказаться незамеченным.


Мы приехали не первыми. В гостиной заканчивался утренний визит: пожилая соседка поднялась с кресла, а сопровождавший её молодой родственник держал шляпу и явно ждал момента, когда можно будет проститься, не нарушив ни одного из невидимых правил приличия. Сэр Уильям, однако, не позволил их уходу превратиться в поспешное отступление. Он успел представить нас друг другу, напомнил леди Мэри, где именно встречался с этой дамой, справился о здоровье её сестры и только после этого проводил обоих до дверей.

Молодой человек вышел заметно спокойнее, чем вошёл, а пожилая дама, до того сжимавшая ридикюль обеими руками, прощалась с улыбкой.

Когда дверь за ними закрылась, сэр Уильям поправил манжету. На тёмной ткани оставалась тонкая белая полоска мела.

— Вы записываете имена? — спросила я.

Он рассмеялся и вынул из кармана маленькую карточку. Несколько фамилий были расположены столбцами, рядом стояли родственные связи и короткие пометки: «плохо слышит», «сестра в Бате», «не спрашивать о сыне».

— Память, мисс Харкорт, является добродетелью лишь у тех, кому она дана в достаточном количестве. Остальным приходится помогать ей карандашом.

— А мел на манжете?

— Напоминает заглянуть в карман до того, как я назову вдову девичьей фамилией или осведомлюсь о здоровье человека, которого похоронили весной.

Я снова посмотрела на карточку. Старательная любезность сэра Уильяма казалась мне профессиональной привычкой человека, однажды допущенного ко двору и с тех пор решившего распространять церемониал на всё графство.

— Вы действительно запоминаете всё это ради каждого посетителя?

Сэр Уильям убрал карточку, и улыбка на его лице стала менее парадной.

— Когда меня впервые представили при дворе, один джентльмен трижды переспросил мое имя и всякий раз произносил его иначе. К тому времени у меня были и состояние, и положение в обществе, однако рядом с ним я снова почувствовал себя мальчиком из торговой лавки, которому велено ничего не трогать чистыми перчатками. Его величество, к слову, оказался любезнее. Это обстоятельство я счёл полезным уроком.

— Поэтому в вашем доме никто не должен ждать, пока его имя запомнят с третьей попытки?

— В моём доме каждый должен знать, что его появление заметили по хорошей причине.

В этот момент дверь снова открылась, но на этот раз сэру Уильяму не понадобились ни карточка, ни мел на манжете.

— Шарлотта, наконец-то. Мисс Харкорт уже успела составить обо мне мнение, и я опасаюсь, что без вашей помощи оно может оказаться окончательным.

Шарлотта вошла с той спокойной уверенностью женщины, которой не требовалось становиться центром комнаты, чтобы понимать всё, что в ней происходит. Она поздоровалась с леди Мэри, затем со мной и задержала на мне внимательный взгляд. Я устала от новых лиц и ожидания очередных вопросов об Индии, а при каждом движении за окном невольно проверяла, не появился ли мужчина со шрамом.

Поэтому Шарлотта лишь предложила пересесть ближе к огню и заметила, что возвращение в страну, которую почти не помнишь, вероятно, утомляет сильнее самого пути, особенно если все вокруг убеждены, будто знают твоё прошлое лучше тебя.

Фраза была произнесена без особого значения, однако я посмотрела на неё внимательнее.

— Вы не задаёте вопросов о путешествии, хотя остальные считают его наиболее интересной частью моей жизни.

— Вы выглядите так, будто за сегодняшний день уже говорили о себе больше, чем хотели, — ответила Шарлотта, подвигая ко мне чашку. — Мне показалось невежливым просить ещё один рассказ только ради собственного любопытства.

— Вы всегда так быстро замечаете то, что другие обходят вниманием?

— Не всегда. Но если не можешь позволить себе говорить громче всех, то приходится внимательнее слушать. Обычно окружающие не замечают такого умения и потому не пытаются его отнять.

Шарлотта поправила чашку на подносе и посмотрела на небольшую гостиную, где сэр Уильям продолжал рассказывать леди Мэри о своём пребывании при дворе.

— Иногда достаточно иметь место, где можно закрыть дверь и не ждать, что тебя попросят уступить комнату более важному гостю. Когда такое место есть, остальное устраивать немного легче.

— Но разве место стоит того, чтобы ради него терпеть всё остальное?

Шарлотта не ответила сразу; она выровняла ложечку на блюдце, словно простое движение позволяло точнее выбрать слова.



Шарлотта Лукас не стремится привлекать внимание красотой или остроумием. Спокойная, рассудительная и наблюдательная, она умеет услышать то, о чём собеседник предпочитает умолчать. Она хорошо понимает цену независимости, особенно для женщины, которой ещё предстоит искать своё место в обществе.


— Не всё. Но женщина без собственного дохода редко получает именно тот выбор, который предпочла бы. Иногда приходится сначала понять, от чего ты зависишь сейчас и что изменится, если согласишься на другое.

Перед уходом сэр Уильям начал подробно расспрашивать о моём детстве за границей и годах, проведённых вместе с отцом в Индии. Однако Шарлотта незаметно перевела разговор на дорогу и погоду. Она сделала это так естественно, что сэр Уильям не заметил перемены темы, а мне осталось лишь встретиться с ней взглядом и коротко наклонить голову.

Мы успели выехать на главную улицу, когда над площадью ударил колокол, возвещавший конец торговли. До этой минуты рынок казался беспорядочной массой навесов, корзин и голосов; теперь он начал складываться, как огромный механизм, в котором каждый знал собственное движение.

Торговки затягивали холст над непроданными овощами. Мальчики собирали с земли обрывки бечёвки, годные для следующей недели. Гуси, до сих пор теснившиеся в плетёной загородке, разом подняли крик, когда хозяин попытался направить их к дороге. Между двумя рядами телег проталкивали небольшое стадо овец, и наша карета остановилась: ни кучер, ни животные не собирались признавать преимущество другого.

Леди Мэри постучала тростью в крышу, но не велела расчищать путь. Через стекло мы наблюдали, как за несколько минут Меритон понемногу меняется. Прилавок с лентами разбирали, и доски одна за другой оказывались на плечах подмастерья; корзины с яблоками исчезли под промасленным полотном; мясник смыл с камня кровь ведром воды, после чего та розовой полосой ушла к сточной канаве. У булочной считали медные монеты. Хозяйка отделяла дневную выручку от денег на муку, а девочка рядом заворачивала оставшиеся хлебцы в чистую ткань и передавала их женщине с младенцем, дождавшись, пока хозяин отвернётся к счётам.

Одна овца вырвалась из общего потока и метнулась к витрине аптекаря. Погонщик бросился следом, поскользнулся на мокрой соломе и едва удержался на ногах. Животное уже собиралось втиснуться между нашей каретой и телегой, когда старуха, торговавшая травами, спокойно выставила перед ним широкую корзину. Овца остановилась, оскорблённая неожиданным препятствием, а подоспевший мальчик набросил ей на шею верёвочную петлю и вернул к стаду.

Никто не аплодировал. Старуха подняла рассыпавшиеся пучки, мальчик получил от погонщика подзатыльник, овцы заняли всю ширину улицы и двинулись дальше. А вокруг снова складывали товар, считали деньги и закрывали лавки, словно никакого маленького бегства вовсе не случилось.

Раньше я представляла Меритон несколькими гостиными, залом собраний и улицей, по которой должны пройти знакомые герои. За этим привычным образом проступал настоящий город, совершенно не обязанный существовать ради их встреч. Здесь кормились окрестные дома, принимали почту, чинили колёса, ссужали деньги, продавали ткань в долг и к вечеру считали, хватит ли полученного до следующего рынка. Даже сплетни путешествовали вместе с товарами, от одной корзины к другой, из лавки в экипаж, из экипажа к чужому обеденному столу.



В английских городках начала XIX века рынки обеспечивали продуктами жителей и окрестные поместья. Здесь продавали овощи, хлеб, мясо, птицу, ткани и хозяйственные товары, а в установленные дни торговали живым скотом. Многие расчёты производились наличными, но постоянным покупателям могли отпускать товары в долг. Город существовал не как декорация для светских встреч — он кормил окрестные дома, чинил, продавал, ссужал деньги и каждый вечер подводил собственный итог


Последняя телега наконец освободила середину площади, и наша карета снова тронулась. У церковной стены ещё теснилось стадо, дальше улица постепенно опустела, дома остались позади, и вскоре впереди показался Лонгборн.

На дорожке шли две молодые женщины. Леди Мэри назвала сестёр, хотя я уже знала их имена и ни одна не была похожа на знакомый экранный образ. При виде Джейн я сразу вспомнила её будущую тихую любовь к Бингли, которую Дарси позднее примет за равнодушие; рядом с Элизабет столь же быстро возник в памяти знакомый финал — её свадьба с Дарси.

Джейн оказалась выше, чем я представляла, светловолосая, с той мягкостью в движениях, которая делала её красоту особенно заметной. Она придержала ветку для сестры и чуть замедлила шаг, когда та остановилась.

Рядом шла Элизабет — быстрее, свободнее. Подол платья успел испачкаться, щёки разрумянились от ветра, и во всей её походке чувствовалась та уверенность, с которой привыкаешь полагаться в первую очередь на себя.

В какой-то момент Элизабет подняла голову. Наши взгляды встретились всего на несколько секунд, и знакомое книжное имя вдруг стало живым человеком. В её взгляде было любопытство, чуть настороженное и слишком внимательное, чтобы принять меня без вопросов. Мне же, наоборот, было известно о ней куда больше, чем следовало знать при первой встрече: будущие ошибки, письмо Дарси, бегство Лидии и замужество Шарлотты, всё то, что для неё ещё не началось.

К Харкорт-Хаусу мы вернулись под вечер. К тому времени усталость брала своё, поэтому руку лакея я приняла без споров и позволила Бетси помочь мне подняться в спальню. Накидку сняла младшая горничная, перчатки забрала Бетси, капор на несколько минут остался на стуле в передней, а затем одежду перенесли наверх. Все эти мелкие перемещения почему-то остались в памяти, хотя тогда я ещё не знала, что очень скоро придётся вспоминать, через чьи руки прошли мои вещи и кто мог добраться до карманов.

В спальне приготовили небольшую жестяную ванну. Четырёх вёдер горячей воды едва хватило, чтобы покрыть дно, камин прогревал только половину комнаты, а простыня, постеленная на металл, вряд ли могла сделать купание по-настоящему удобным. И всё же эта скромная роскошь показалась спасением. После чужих взглядов, вопросов и целого дня, проведённого под именем Анны Харкорт, хотелось хотя бы несколько минут провести в тёплой воде и снова почувствовать себя просто собой.

Я взяла принесённую наверх накидку, и из её кармана выскользнула сложенная вчетверо узкая полоска бумаги. Сначала я подумала, что это какая-нибудь записка из лавки, но не могла вспомнить, откуда она взялась.

Я развернула её.

Ровным чужим почерком было написано:

«Мисс Харкорт следует помнить: имя принадлежит тому, кто способен доказать его».

Чернила ещё слабо пахли, на обороте сохранился след красного сургуча, а бумага была сложена ровно и аккуратно, словно её готовили передать из рук в руки. По отдельности всё это могло ничего не значить. Но записка слишком хорошо ложилась рядом с тем, что уже произошло за день: вопросами о том, могу ли я подписывать бумаги, появлением мужчины со шрамом и той лёгкостью, с которой окружающие начинали принимать меня за Анну Харкорт.

У меня похолодели руки. В течение дня я всё быстрее отзывалась на «мисс Харкорт», рассказывала вымышленное прошлое и позволяла окружающим создавать новую личность повторением. Записка напоминала: право на это имя принадлежит не мне, а тому, кто контролирует доказательства.

Я медленно опустилась в воду и некоторое время просто сидела, привыкая к теплу. День постепенно отпускал: Меритон, новые лица, бесконечная необходимость следить за каждым словом, мужчина со шрамом, которого невольно хотелось искать среди прохожих.

Даже встреча с Джейн и Элизабет пока не успела стать чем-то отдельным. Она осталась где-то рядом со всем остальным — слишком неожиданным и слишком тесно уместившимся в один день.

Когда стало немного спокойнее, я снова вернулась мыслями к записке. Вспомнила, где снимала накидку, кто подходил к карете, лицо мужчины со шрамом, слова миссис Филлипс, вопросы Крейна. Всё это явно было связано между собой, но еще слишком слабо, чтобы увидеть целую картину.

Разумнее всего было сразу показать записку леди Мэри, но я остановилась. Я не знала, кто в этом доме и кому передаёт услышанное, а потому сложила лист и оставила при себе.

Сначала я хотела разобраться сама.



В начале XIX века даже богатые английские дома обычно не располагали отдельными ванными комнатами с водопроводом. Переносную жестяную или медную ванну ставили в спальне, поближе к камину. Воду нагревали на кухне и приносили вёдрами, а после купания вручную вычерпывали и выносили. На холодное металлическое дно могли стелить ткань.

Глава 3. Цена привычек

Вода постепенно остывала, а записка всё ещё оставалась у меня в руке. На мгновение мелькнула совершенно нелепая мысль: уронить её в ванну и смотреть, как расплываются чернила, избавляя меня от необходимости прямо сейчас решать, что делать дальше. Наверное, за такие мелочи разум и цеплялся, когда всё остальное отказывалось укладываться в привычные объяснения.

За дверью послышались шаги Бетси. Я быстро сложила записку и спрятала её под полотенце. Лишь когда бумага исчезла из виду, пришло запоздалое и довольно неприятное понимание: решение пока никому её не показывать было принято без раздумий. Осторожность снова слишком легко превращалась в знакомую привычку сначала действовать самой и только потом посвящать остальных в происходящее.

Через мгновение Бетси вошла с кувшином горячей воды. Поставив его возле ванны и внимательно посмотрев на меня, она предложила позвать младшую горничную и добавить ещё несколько вёдер. Я отказалась, но, пока она не успела уйти, попросила помочь вспомнить, что происходило с моей одеждой после возвращения из Меритона.

— Накидку с меня сняли в передней, верно? Я почти не помню, что было потом.

— Младшая горничная сняла её, мисс, а я помогла вам подняться наверх. Накидка какое-то время оставалась на стуле, пока мы не вернулись за одеждой.

— Там кто-нибудь ещё проходил?

Бетси помедлила. По её лицу было видно, что разговор перестал казаться ей ещё одной попыткой восстановить память после болезни.

— Через переднюю постоянно ходят слуги, особенно когда экипаж только вернулся. Дворецкий был неподалёку, один из лакеев заносил вещи, потом проходила горничная. Почему вы спрашиваете?

— Я пытаюсь понять, мог ли кто-нибудь подойти к моей одежде так, чтобы этого никто не заметил.

Вместо того чтобы расспрашивать дальше, Бетси начала по памяти перебирать всех, кого видела внизу после нашего возвращения. Почти одновременно понадобилась помощь, чтобы выбраться из ванны, и вскоре младшая горничная появилась с подогретой простынёй. Они помогали мне подняться и укутывали в тёплую ткань, а девушка поглядывала то на Бетси, то на меня, явно стараясь понять, зачем понадобился такой подробный разбор вечерней суеты.

— Мисс Харкорт, — произнесла наконец младшая горничная, — я не знаю, имеет ли это значение, но сегодня возле боковой двери был незнакомый мужчина. Он сказал, что ждёт ответа для поверенного.



В английских поместьях парадный и служебный входы имели разное назначение. Через боковые двери ежедневно проходили торговцы, посыльные и работники, доставлявшие припасы. Молодые слуги, строго подчинявшиеся домашней иерархии, не всегда решались расспрашивать уверенного незнакомца о его полномочиях. Обычный хозяйственный порядок мог обернуться слабым местом в безопасности дома.


Бетси перестала поправлять простыню.

— Какой мужчина?

— Я его не видела раньше. Он спросил, где обычно оставляют вещи приезжих, и я решила, что речь идёт о каком-нибудь поручении. Говорил так, словно всё уже было согласовано и объяснять ему ничего не требовалось.

От последних слов стало не по себе, и остатки тепла после ванны словно исчезли.

— Вы хорошо его рассмотрели?

Девушка не сразу ответила, пытаясь припомнить подробности.

— Лица я толком не разглядела, потому что он держал шляпу низко и стоял немного в стороне от двери. Но на левой щеке у него была светлая полоса, похожая на старый шрам. Дальше передней он не проходил и ничего при мне не трогал, а когда увидел дворецкого, сразу ушёл.

Совпадений становилось слишком много.

Бетси медленно повернулась.

— Почему же ты никому об этом не сказала? Если незнакомый человек расспрашивал о вещах мисс Харкорт, это стоило хотя бы упомянуть.

Девушка смутилась, крепче придерживая край простыни.

— Я подумала об этом потом, но тогда он держался так, будто его действительно прислал поверенный и все в доме знают, зачем он пришёл. Он ничего не взял, не пытался войти дальше и не делал ничего такого, что я могла бы назвать нарушением. Мне показалось, что, если я начну задавать вопросы или побегу к дворецкому, окажется, что распоряжение было известно всем, кроме меня, и я только выставлю себя глупой.

Бетси не ответила сразу, причины молчания были ей слишком хорошо понятны.

— В доме, где каждый знает своё место, иногда хватает говорить так, будто своё место знаешь и ты, — сказала она.

После этого разговора нетрудно было представить, как записка оказалась в кармане. Незнакомцу нужны были лишь несколько минут в передней и вид человека, которому незачем задавать лишние вопросы.

Позже, одна в спальне, я ещё раз перечитала записку и убрала её в запирающийся ящик, решив хотя бы до утра ничего не предпринимать. Сон не приходил: в памяти поочерёдно возникали мужчина у лавки, рассказ младшей горничной и то спокойное самообладание, с которым кто-то всё настойчивее входил в жизнь Анны Харкорт, не спрашивая разрешения.

За завтраком довольно быстро стало заметно, что говорю я меньше обычного. Леди Мэри не стала расспрашивать напрямую, лишь дважды вернулась к поездке в Меритон и, размешивая чай, поинтересовалась, хорошо ли мне спалось. Я постаралась ответить спокойно, хотя записка всё это время оставалась наверху, в ящике моей комнаты.

После завтрака ко мне пришел мистер Прайс, дворецкий Харкорт-Хауса. В его появлении не было той осторожной торжественности, с которой в последние дни ко мне являлись люди, ещё не решившие, как именно со мной следует держаться: как с больной, родственницей хозяйки или просто новой обитательницей дома. У стола он дождался, пока я закончу читать письмо, и положил рядом кожаную папку так точно, будто заранее измерил место, которое она должна занять.

bannerbanner