
Полная версия:
Между двумя временами
— Леди Мэри просила передать вам домашние счета, мисс Харкорт. Вы упоминали о дополнительных расходах на уголь и горячую воду.
Голос звучал негромко, ровно и совершенно без желания понравиться. Лет ему могло быть около шестидесяти; седина заметно тронула виски, чёрный сюртук сидел безупречно, а лицо оставалось настолько спокойным, что о его отношении чаще говорили короткие паузы перед ответом, чем выражение. Очень скоро стало понятно, почему в его присутствии остальные слуги держались по особому: никто не вытягивался демонстративно и не замолкал, однако разговоры становились короче, движения точнее, а любая заминка будто сама собой находила решение раньше, чем успевала превратиться в долгие объяснения.
Через Прайса проходила большая часть практической жизни дома: распоряжения леди Мэри, экипажи, посыльные, неожиданные посетители и люди, которым требовалось попасть дальше передней. Из любопытства он вопросов не задавал и не спешил сообщать то, о чём его не спрашивали, зато обладал неприятно полезной привычкой замечать мелочи, которые остальные считали слишком незначительными, чтобы запоминать.
В папке оказались аккуратно сведённые записи о расходах на уголь, свечи, стирку и дополнительную работу прислуги, связанную с моими вечерними ваннами.
— Я хотела, чтобы эти расходы не ложились на дом только потому, что мне трудно привыкнуть к местным представлениям о водоснабжении.

Мистер Прайс. Дворецкий Харкорт-Хауса. Седина на висках, строгий чёрный сюртук и спокойное лицо выдавали человека, привыкшего руководить без лишних слов. Его трудно было удивить несколькими вёдрами горячей воды; куда больше его занимало, кто отвечает за распоряжения и последствия. В Харкорт-Хаусе авторитет Прайса держался не на громком голосе, а на внимании к мелочам. В состоятельном английском доме дворецкий был старшим среди мужской прислуги. Он принимал посетителей и визитные карточки, ведал винным погребом, столовым серебром и сервировкой, руководил лакеями и следил за запиранием дверей. Женской прислугой обычно распоряжалась экономка.
Поверх папки последовал едва заметный взгляд.
— Дом способен пережить несколько дополнительных вёдер горячей воды, мисс Харкорт. Значительно труднее бывает пережить распоряжение, которое меняет привычный порядок и при этом не объясняет людям, кто отвечает за последствия.
Спросить, как именно в Харкорт-Хаусе распределялись подобные расходы, я не успела: дверь открылась, и в комнату вошла леди Мэри. Прайс встретил её появление совершенно спокойно, и я заподозрила, что папка оказалась у меня не без её участия.
— Вижу, Прайс начал знакомить вас с обязанностями, которые обычно замечаешь лишь тогда, когда дом становится твоей заботой, — сказала она, подходя к столу.
Прайс подвинул папку в её сторону. Леди Мэри села рядом со мной и быстро просмотрела несколько строк, пока не дошла до суммы, включавшей уголь, работу прислуги и доставку.
— Теперь вы видите, почему хозяйка дома интересуется не только тем, чего ей хочется, но и тем, сколько человеческого труда стоит каждое удобство. По той же причине мать пяти дочерей сначала спрашивает о доходе мужчины и лишь потом получает роскошь поинтересоваться его характером. Один визит врача или неудачный сезон способен уничтожить сбережения, которую семья собирала месяцами.
На несколько мгновений она снова углубилась в счета.
— Причина понятна, — сказала я. — Но от этого сам расчёт не становится справедливее, особенно если от женщины ожидают, что её будущее будет зависеть от дохода человека, которого она ещё даже не выбрала.
Папка закрылась под ладонью леди Мэри.
— Семейные расчёты редко бывают справедливы. Поэтому полезнее знать их настоящую цену, чем делать вид, будто чувств достаточно, чтобы отменить арифметику.
— Тогда женщине тем более следует уметь считать самой, даже если окружающим приятнее замечать у неё хороший цвет лица.
Леди Мэри больше не возвращалась к расходам, но её последняя фраза ещё не раз вспоминалась мне в течение дня. С приближением ассамблеи всё труднее было воспринимать её как обычное светское мероприятие. Впервые мне предстояло провести целый вечер в большом обществе под именем Анны Харкорт и увидеть, насколько легко они примут эту версию меня. Нужно было помнить, когда лучше промолчать, как отвечать на вопросы и как быстро здесь успевают составить мнение о женщине, ещё прежде чем кто-нибудь заинтересуется тем, что она сама думает.
После обеда, когда до ассамблеи оставался ещё день, Бетси принесла голубое платье, поднесла его к свету и на складках шёлк стал серебряным. Во время примерки в зеркале появилась женщина, которой в обществе едва ли дали более двадцати семи лет. Отражение казалось таким естественным, что на секунду перестало спорить с тем, что я знала о собственной жизни.
И тогда совершенно некстати вспомнился Дарси. Ещё неделю назад он был для меня лицом на экране и именем на странице, человеком, на которого можно было смотреть, не рискуя встретить ответный взгляд. Завтра всё должно измениться. Я увижу его живым, и он впервые увидит меня. Казалось бы, привычка иметь дело с куда более серьёзными вещами должна избавить от волнения перед встречей с красивым незнакомцем, однако теория, как часто случалось, оказалась совершенно беспомощна перед голубым шёлком, зеркалом и самой мыслью о встрече с мужчиной, чью жизнь я знала задолго до знакомства.
Я всё ещё стояла перед зеркалом, когда дверь открылась и в комнату вошла леди Мэри. Она остановилась возле Бетси, оценила платье тем быстрым взглядом, которым обычно проверяла одновременно качество работы, уместность результата и вероятность будущих осложнений, а затем посмотрела на меня.
— Прежде чем завтра появиться на ассамблее, стоит выяснить, способны ли вы пройти контрданс, не объявив войну партнёру и ближайшим двум парам.
Бетси попыталась скрыть улыбку. Роль кавалера досталась ей: она встала напротив, присела в коротком реверансе и протянула руку. Леди Мэри уселась у камина, положила трость поперёк колен и принялась отбивать ею счёт по ковру.
Первые восемь шагов дались без труда. Сложнее пришлось на повороте, где нужно было довериться руке Бетси и позволить ей задать направление. Само это оказалось непривычным, даже противоестественным. Вместо того чтобы последовать за лёгким движением её ладони, я потянула в свою сторону, ещё немного и мы столкнулись бы плечами.
— Вы спорите даже ладонью, — заметила леди Мэри.
— Я всего лишь пытаюсь не наступить Бетси на ногу.
— Иногда для этого полезно допустить, что у Бетси тоже есть ноги и твёрдое намерение их сохранить.
Начать пришлось заново, и на этот раз я решила просто следовать за Бетси, не пытаясь заранее просчитать каждый следующий шаг. Однако взгляд по привычке всё равно забегал вперёд, стараясь охватить комнату целиком. Следующий переход уже складывался в голове, движение начиналось чуть раньше нужного мгновения, и после нескольких таких попыток Бетси мягко удержала мою руку.
— Не смотрите на всю комнату, мисс. Сейчас вам нужна только моя рука. Когда я отпущу, тогда и посмотрите на следующего партнера.
Совет был до смешного простым, но именно поэтому оказался полезным: запомнить шаги было легче, чем отказаться от привычки заранее ими распоряжаться. Когда мы начали снова, я постаралась оставить всё внимание на руке Бетси. Нажим чуть изменился, ладонь едва повернулась, и тело последовало за движением раньше, чем я успела проверить, правильно ли всё делаю. Руки разошлись, затем снова встретились в середине, и на этот раз фигура завершилась без прежнего желания самой задавать направление.
Трость у камина наконец умолкла.
— Вот видите. Четыре такта чужого руководства, и ваша независимость всё ещё при вас.
— Не делайте далеко идущих выводов по одному удачному повороту.
— В моём возрасте начинаешь ценить даже самые скромные признаки того, что совет был услышан.
На этот раз в реверансе Бетси не было спрятанной улыбки, только тихое удовольствие человека, чьему знанию наконец позволили оказаться полезным без лишних возражений.
Я ответила поклоном.
На этом леди Мэри сочла урок вполне успешным и позволила Бетси перейти к следующей части подготовки к завтрашнему вечеру.

Английский контрданс танцевали не изолированными парами, а длинными рядами, где мужчины и женщины стояли друг напротив друга. Участники по очереди выполняли фигуры, менялись местами и партнёрами, точно следуя музыке. Ошибка одного сбивала соседей, поэтому важны были не только выученные шаги, но и внимание к общему рисунку. Умение танцевать считалось необходимой частью светского воспитания.
Голубое платье снова вынесли к свету, поправили посадку лифа и ещё раз проверили длину юбки. К тому времени, когда примерка закончилась и Бетси помогла мне переодеться, шаги контрданса всё ещё крутились в голове, смешиваясь с десятком других правил, которые здесь приходилось усваивать одновременно. Леди Мэри ушла заниматься своими делами, и вечер начал складываться в привычную домашнюю последовательность, когда в Харкорт-Хаус прибыл посыльный с письмом от Сэмюэла Ривза.
Он писал о наследственных бумагах полковника Харкорта. Среди них обнаружилась опись листов с расчётами и схемами, но самих листов не оказалось. Ривз спрашивал, не хранятся ли они в Харкорт-Хаусе, и просил, если найдутся, сохранить их отдельно и никому не передавать.
Письмо пришлось перечитать дважды. Само существование ещё одной части бумаг Харкорта уже требовало объяснения.
— Возможно, Ривз опасается, что бумаги попадут в руки, которым не предназначены, например Крейну.
Под пальцами леди Мэри письмо медленно расправилось на столе.
— Возможно. Но этого он не написал. Скорее пытался выяснить, есть ли такие бумаги в Харкорт-Хаусе.
— Крейн пытался узнать, способна ли я подписывать документы. А сейчас нас просят беречь бумаги, о существовании которых мы даже не знали.
— Именно поэтому нам следует сначала выяснить, что это за бумаги, а потом решать, имеет ли Крейн к ним какое-либо отношение. Очень легко начать подозревать человека, если заранее ждёшь от него худшего.
Слова леди Мэри напомнили о том, чего я сама до сих пор ей не рассказала. Со вчерашнего вечера в запирающемся ящике моей комнаты лежала записка.
«Мисс Харкорт следует помнить: имя принадлежит тому, кто способен доказать его».
До сих пор я воспринимала эти слова как угрозу, предназначенную именно мне. Но теперь рядом с ними возникли неизвестные бумаги Харкорта, расчёты и схемы, и прежняя уверенность начала исчезать. Возможно, записка относилась не только ко мне и моему имени.
Я ещё некоторое время смотрела на письмо Ривза, потом решилась.
— Мне нужно кое-что вам показать.
Оставив леди Мэри внизу, я поднялась в спальню, достала записку из ящика и вскоре положила её перед ней.
Леди Мэри прочитала один раз, затем ещё раз, медленнее.
— Когда именно вы её получили?
— После возвращения из Меритона.
— Следовательно, человек мог приблизиться к вам или к вашим вещам вчера, а вы позволили провести ночь, не предупредив ни меня, ни Прайса, ни слуг, среди которых он мог снова появиться.
— Я хотела сначала понять, с чем имею дело.
— Нет, Анна. Вы решили сначала разобраться во всём сами. Между тем этот человек мог вернуться в дом или обратиться к кому-нибудь из слуг. Мне не нужно было знать, зачем он это сделал. Мне следовало знать, что он вообще здесь был.
Я собиралась напомнить, что несколько строк без подписи ещё не обязательно означали угрозу, но собственный довод вдруг прозвучал настолько слабо, что произносить его не имело смысла.
Леди Мэри немедленно вызвала дворецкого. Она показала ему письмо Ривза и мою записку, коротко рассказала о человеке со шрамом и попросила выяснить, кто мог приблизиться к моей накидке. Дальше Прайс действовал сам. После наступления темноты двери должны были оставаться запертыми, имена посыльных записывали, а тех, кто находился в передней после нашего возвращения, Прайс собирался расспросить по одному, спокойно и без лишнего шума. Он велел проверить боковой вход, узнать, кто в течение дня открывал двери, и сразу сообщать ему, если какой-нибудь незнакомец снова станет расспрашивать обо мне или моих вещах.
Начал Прайс с моей спальни. Он осмотрел замок и оконную защёлку, проверил камин, пространство под кроватью и пол возле двери, а затем расспросил Бетси, кто входил сюда после нашего возвращения и оставалась ли комната без присмотра. Говорил он спокойно, задавая один вопрос за другим и каждый раз возвращая разговор к тому, что Бетси действительно видела, если она начинала предполагать. Ночной горшок тоже стойко перенёс осмотр, сохранив то же голубое достоинство, с каким пережил моё первое утро.
Закончив осмотр, Прайс сам отправился в Меритон, чтобы расспросить людей, видевших мужчину со шрамом, и проверить всё, что ещё можно было установить по его вчерашнему появлению.
После этого леди Мэри велела пригласить стряпчего мистера Филлипса без супруги, что в Меритоне было равнозначно объявлению чрезвычайного положения.
Пока ждали стряпчего, леди Мэри объяснила, насколько непрочным оставалось моё положение с юридической точки зрения. Пока права на наследство не были окончательно подтверждены, значительная часть капитала находилась под управлением Крейна, и при возникновении сомнений он мог задержать выплаты или потребовать дополнительных подтверждений. После недавней горячки достаточно было неблагоприятного заключения врача, чтобы поставить под вопрос мою способность самостоятельно распоряжаться делами, а если к этому добавятся противоречия в документах и поведении, дело вполне могло закончиться назначением попечителя.
Чем дольше она говорила, тем отчётливее становилась неприятная вещь: мало было назвать себя Анной Харкорт и иметь бумаги, подтверждавшие это имя. Здесь оно держалось на приходских записях, подписях, письмах и, главное, на памяти людей, которые могли подтвердить рассказ о моей жизни или одним словом поставить его под сомнение. Даже деньги, считавшиеся моими, ещё не означали, что я могу свободно ими распоряжаться.
— Получается, женщине в моём положении проще всего было бы найти человека, чьё имя никто не станет оспаривать вместе с её собственным.
Леди Мэри посмотрела на меня внимательнее.
— Если вы имеете в виду мужа, то общество действительно сочло бы ваше положение значительно более определённым. Но я бы не называла это простой защитой.
— Потому что вместо поверенного и возможного попечителя появляется мужчина, который получает законное право принимать решения уже как супруг.
— Именно. Брак способен сделать женщину менее уязвимой перед одними людьми, одновременно отдавая гораздо больше власти другому. Закон весьма охотно предлагает одну зависимость в качестве лекарства от другой.

Безопасность большого английского дома зависела прежде всего от людей. В распоряжении прислуги были замки, засовы, ключи, свечи и ночное дежурство; привычного электрического освещения и сигнализации не существовало. Дворецкий следил за посетителями и запиранием входов, а слуги знали распорядок комнат. Надёжность такой системы определяли дисциплина, наблюдательность и доверие внутри дома.
Пальцы леди Мэри невольно коснулись кольца и медленно повернули его. Впервые в этом движении увиделась не просто привычка вдовы, а память о том порядке вещей, который ей самой когда-то пришлось узнать на собственном опыте.
Здесь брак означал гораздо больше, чем личный выбор: от него зависело, какими деньгами женщина сможет распоряжаться сама, какое место займёт среди окружающих и как часто решения за неё будут принимать другие. Разговоры о доходе будущего мужа, ещё недавно казавшиеся карикатурой на эпоху, понемногу переставали быть смешными. За привычными расспросами о состоянии теперь виделось другое: от этих цифр нередко зависело, какой окажется вся дальнейшая жизнь женщины.
Завтрашняя ассамблея также начинала казаться совсем не такой пустой формальностью, как ещё несколько дней назад. После первого появления в Меритоне моё отсутствие на ассамблее немедленно дало бы повод для разговоров о болезни, безумии или семейном скандале. Если же я войду в зал рядом с леди Мэри, буду разговаривать, танцевать и отвечать на самые обычные вопросы, окружающие увидят её племянницу, которую никто не считает нужным ни прятать, ни опекать больше положенного.
Вскоре из Меритона вернулся Прайс. В перчаточной лавке подтвердили, что мужчина в коричневом пальто действительно заходил туда: выбрал самые дешёвые перчатки, оставил новую гинею и даже не стал ждать сдачи. Письмо Ривза тоже не стало понятнее. Действительно ли оно вышло из конторы Ривза, никто подтвердить не мог. Знакомого имени на конверте было уже слишком мало, чтобы ему доверять.
После наступления темноты в Харкорт-Хаус приехал местный поверенный мистер Филлипс.
Для небольшого города его работа не ограничивалась составлением бумаг. К нему обращались с договорами и долговыми расписками, завещаниями и земельными делами; через него же нередко шла переписка с поверенными из других городов, когда требовалось что-то подтвердить или выяснить на месте. Поэтому само по себе письмо Крейна, адресованное Филлипсу, не выглядело необычным. Крейну было проще обратиться к человеку, хорошо знавшему Меритон и его жителей, чем самому искать тех, кто мог подтвердить состояние наследницы в Хартфордшире.

В Англии провинциальные стряпчие занимались завещаниями, долговыми обязательствами, земельными сделками и наследственными бумагами. Личность наследника и подлинность подписей имели существенное значение. Если возникали серьёзные сомнения в способности человека управлять имуществом, вопрос мог перейти к судебной процедуре; одних соседских слухов для лишения прав было недостаточно. Поэтому осторожность Филлипса — не уклончивость, а профессиональная обязанность.
По сравнению с супругой держался он неожиданно сдержанно: говорил осторожно, с выводами не торопился, а в самом запросе Крейна, прочитав его от начала до конца, поначалу ничего настораживающего не нашёл.
— В просьбе подтвердить, что вы сейчас находитесь в Харкорт-Хаусе, я ничего необычного не вижу. Если мистер Крейн действительно занимается наследством, ему необходимо знать, где находится наследница и можно ли с ней вести дальнейшие дела.
Палец остановился на следующей строке.
— А вот здесь любопытнее. Он просит подтвердить не только ваше пребывание в доме, но и то, способны ли вы понимать вопросы, узнавать документы и подписывать бумаги.
— Он имеет право это спрашивать?
— Спросить может. Другое дело, обязан ли кто-нибудь ему отвечать. При оформлении наследства естественно удостовериться в личности и проверить бумаги. Но здесь мистер Крейн интересуется не только этим. Его отдельно занимает, понимаете ли вы содержание документов и можете ли сами распоряжаться тем, что вам достанется.
Филлипс снова посмотрел на письмо, будто хотел убедиться, что не придаёт нескольким строкам лишнего значения.
— На эту часть я отвечать не стал. Соседи могут подтвердить, что видели вас, разговаривали с вами, знают, где вы живёте. Но судить по их словам о том, насколько вы способны понимать документы и сами вести свои дела, было бы совсем другим делом. Если мистера Крейна действительно беспокоит состояние вашего рассудка, одних расспросов в Меритоне для этого мало.
После короткой паузы в голосе появилась лёгкая насмешка.
— Впрочем, моя жена успела рассказать о вашем появлении едва ли не половине Меритона. Если мистер Крейн решит собирать сведения среди соседей, недостатка в желающих помочь ему не будет. Содержание наших семейных счетов, вероятно, остается единственной тайной лишь потому, что книги я прячу лучше писем.
— Значит, сам запрос всё-таки может быть обычной частью оформления наследства?
— Вполне. Если оставить в стороне всё, что вам известно о мистере Крейне, само письмо не выглядит особенно необычным. Я бы не стал видеть дурное намерение в каждом подобном вопросе только потому, что человек, который его задаёт, вам не нравится.
Филлипс ещё раз взглянул на дату и только тогда повернулся к леди Мэри.
— Но, насколько я понял из вашего рассказа, это не первый случай, когда мистер Крейн интересуется памятью мисс Харкорт.
— Не первый. Предыдущее письмо пришло ещё до её появления в моём доме.
На этот раз Филлипс не сразу вернулся к лежавшим перед ним бумагам.
— Тогда нужно внимательнее посмотреть на даты. Нынешний запрос ещё можно объяснить тем, что мисс Харкорт действительно перенесла тяжёлую болезнь и несколько дней находилась без сознания. Но что Крейн знал, когда отправлял первое письмо? Если он спрашивал о её памяти, ещё не получив известий о горячке, хотелось бы понять, что побудило его задать именно этот вопрос.
— Этого мы не знаем.
— И потому обвинять его я бы не стал. Но этот вопрос не выпускал бы из виду. То, что мистер Крейн занимался частью дел полковника Харкорта, ещё не означает, что ему было известно всё содержимое его бумаг. Тем более частные распоряжения, которые полковник не собирался ему показывать.
Следом на стол легло второе письмо.
— Тогда посмотрите и это. Оно пришло сегодня от Сэмюэла Ривза, прежнего поверенного полковника.
При имени Ривза настороженность Филлипса заметно ослабла. К бумаге он отнёсся спокойнее, хотя всё же прочёл её целиком, проверил адрес, дату и подпись и лишь потом перевернул лист.
— Ривза здесь знают давно, и потому его имя само по себе вызывает меньше вопросов, чем имя Крейна. Но давнее знакомство с человеком ещё не доказывает, что именно он написал это письмо. Курьер получил его по дороге сюда, а откуда письмо попало к нему, мы не знаем. Я бы сначала попытался проследить его путь и только потом решал, насколько можно полагаться на подпись.
— Значит, пока относиться к нему так же осторожно, как ко всему остальному?
— Осторожно — да. Подозрительно — не обязательно. Это разные вещи, и в вашем положении лучше не путать одно с другим.
Когда мистер Филлипс уехал, оба письма отправились в старый железный ящик семейства Харкорт, где хранились самые важные семейные бумаги. Заодно к завтрашней ассамблее прибавилось несколько наставлений от леди Мэри: не оставаться наедине с незнакомцами, не принимать писем из чужих рук, не соглашаться на тайные встречи и ни при каких обстоятельствах не обсуждать наследство во время танца. Последнее лишало меня лишь небольшой части предполагаемых развлечений, но леди Мэри почему-то не сочла замечание особенно остроумным.
Оставшись вдвоём, мы вернулись к записке, и мне пришлось пообещать, что впредь я не стану скрывать ничего, что может представлять опасность для поместья или его обитателей. Выслушав меня, леди Мэри заметила, что даже такая формулировка по-прежнему оставляет за мной право самой решать, что считать опасным.
— Полностью отказаться от собственного суждения я всё равно не смогу. Но могу сначала рассказывать о том, что произошло, а потом решать, что всё это значит.
Леди Мэри несколько мгновений молчала, опираясь обеими руками на трость.
— Этого я и хочу. Прайс знает, кто входит в этот дом, Филлипс разбирается в бумагах и законах, а на мне остаются люди под этой крышей. Если вы будете приходить к нам лишь тогда, когда всё решили для себя, мы узнаем о случившемся слишком поздно, чтобы каждый успел сделать своё.
После этого завтрашняя ассамблея окончательно перестала казаться просто первой встречей с героями знакомой книги. Впервые сразу половина местного общества увидит меня рядом с леди Мэри. Со мной будут говорить, танцевать, задавать обычные вопросы, а потом разъедутся по домам со своим мнением об Анне Харкорт. И от того, каким окажется это мнение, могло зависеть гораздо больше, чем мне хотелось признавать.
К ночи меры предосторожности стали вполне ощутимыми. Дверь спальни пришлось запереть изнутри, а в коридоре по распоряжению Прайса остался один из конюших, которому доверили ночное дежурство. Для него вынесли старое кресло и оставили свечу. На столике возле кровати остались только часы; письмо Ривза и записка лежали в железном ящике внизу.
Время от времени из коридора доносился скрип кресла: конюший менял положение, устраиваясь поудобнее.
Глава 4. Свет, который не скрывает
В день ассамблеи Харкорт-Хаус проснулся раньше меня: сначала по коридору пронеслись быстрые шаги, затем за стеной опустилось на пол ведро, внизу хлопнула дверца печи, и вскоре по дому тянуло угольным дымом, горячим металлом и подгоревшим крахмалом. Из соседней комнаты доносился спор Бетси с младшей горничной о температуре утюга; та защищалась с уверенностью человека, успевшего обжечь два пальца и потому считавшего себя знатоком.

