
Полная версия:
Между двумя временами

В день первого бала Анны Харкорт-Хаус проснулся ещё затемно. Горничные гладили бельё, готовили платье, проверяли швы, спорили о температуре утюга. Анна с удивлением наблюдала, сколько людей занято её единственным выходом в свет. В прежней жизни хватило бы нескольких часов и вызова такси. Здесь за красотой вечера стоял труд целого дома.
В прежней жизни сборы к вечеру могли занять несколько часов и спокойно умещались между записью к парикмахеру и вызовом такси. Здесь за одним появлением в обществе стояла работа портнихи, кухарки, горничных, лакея и кучера. На кровати одна за другой появлялись нижние юбки, Бетси то и дело проверяла швы, и за всей этой суетой заметным становилось то, о чём я никогда не задумывалась: безупречный вид одной женщины создавался руками нескольких других, которым о собственном внешнем виде думать было просто некогда.
После записки, найденной в накидке, и рассказа о незнакомце со шрамом к привычным хлопотам перед ассамблеей прибавились меры, о которых в другое время никто бы и не подумал. Экипаж перед выездом осмотрели особенно тщательно, за обоими входами велели следить внимательнее, а конюшему предстояло всю дорогу простоять на запятках.
Оставался ещё один вопрос, куда менее заметный на фоне всех этих приготовлений: куда деть часы на время ассамблеи.
— Возьму с собой. После записки и человека у боковой двери оставить их даже в запертой комнате кажется мне опасным.
Пальцы коснулись цепочки под одеждой. В дневных нарядах часы были незаметны, но лёгкий голубой шёлк оставлял гораздо меньше места для подобных тайников, особенно если впереди был целый вечер танцев.
Леди Мэри заметила мой жест и посмотрела на разложенный на кровати наряд.
— В таком случае мало решить, что часы останутся при вас. Нужно ещё устроить так, чтобы после первой же фигуры контрданса они не оказались на полу.
Бетси рассматривала лиф, осторожно раздвигая складки и прикидывая, где можно устроить тайник, не нарушив посадки ткани.
— В рукаве будет видно, мисс, а если опустить ниже, при ходьбе они начнут биться о ногу. Лучше спрятать их здесь, с внутренней стороны. Небольшой карман можно сделать глубже, а цепочку закрепить выше, тогда всё останется на месте и при ходьбе, и во время контрданса.
— Делайте. И не жалейте ниток. Я предпочту лишний стежок объяснениям о том, каким образом фамильные часы оказались под ногами у половины Меритона.
Бетси придвинулась к свету и занялась шитьём. Вскоре между складками с внутренней стороны лифа появился небольшой тайник, снаружи совершенно незаметный. Когда всё было готово, она закрепила цепочку и попросила меня пройтись по комнате, повернуться, ускорить шаг, а напоследок наклониться, словно проверяла платье не здесь, а посреди ассамблеи.

Мода начала XIX века на лёгкие платья с завышенной талией заметно изменила женские карманы. Объёмные съёмные карманы, прежде скрывавшиеся под широкими юбками, стали менее удобными, и дамы чаще пользовались небольшими сумочками — ридикюлями. Однако потайные карманы не исчезли. Их продолжали изготавливать для личных вещей, а небольшой тайник в подкладке платья вполне соответствовал возможностям искусной швеи.
Пока до окончательных сборов оставалось немного времени, нам принесли чай с хлебом. Перед вечером это оказалось кстати: впереди ждали несколько часов, в течение которых о еде, скорее всего, придётся вспоминать лишь между танцами и разговорами.
Когда поднос унесли, пришло время одеваться по-настоящему. Бетси помогла мне надеть платье и расправила складки юбки. Голубой шёлк в меркнущем свете из окна становился серебристым, а высокая линия талии, узкий лиф и мягкие складки выглядели настолько естественно, что трудно было вспомнить, сколько переделок понадобилось, прежде чем платье наконец село как надо.
Оставалось затянуть шнуровку, и тут всё пошло не так гладко. Стоило ей лечь плотнее, как плечи сами расправились в попытке вернуть привычную свободу дыхания. Бетси сразу ослабила её настолько, чтобы я могла свободно вдохнуть, и, убедившись, что внутренний карман с часами не проступает под голубым шёлком, отошла чуть в сторону. У зеркала она задержалась на несколько мгновений, глядя не столько на платье, сколько на то, как оно смотрелось на мне. Она осторожно коснулась моих плеч, чуть смягчила их линию, затем опустила мои руки ниже и сложила их свободнее перед собой. До тех пор я не возражала, но, когда очередь дошла до подбородка, наши взгляды встретились в зеркале.
— Только не заставляйте меня всё время смотреть в пол. К этому я точно не привыкну.
Бетси улыбнулась и тут же позволила мне поднять подбородок немного выше.
— Нет, мисс. Смотреть в пол вам вовсе не нужно. Просто молодой леди принято стоять чуть спокойнее. Не так, словно она собирается первой начать разговор и непременно выиграть его.
От кровати до окна я прошла ещё раз, стараясь не сутулиться и не изображать робость, а лишь немного смягчить привычную прямоту. Плечи оставались расправленными, но руки лежали спокойнее, подбородок больше не был вызывающе поднят, а взгляд не встречал каждого человека так, словно от него уже требовался ответ.
Однако в зеркале сразу обнаружилась другая крайность: каждое движение стало слишком осторожным, будто за положением плеч, рук и головы приходилось следить отдельно. После нескольких попыток стало ясно, что превращать обычную походку в тщательно выученную позу нет никакого смысла. Бетси оставила лишь несколько мелких поправок, которые делали мою манеру держаться мягче, но не заставляли каждую секунду помнить о собственных руках и плечах.
Когда я снова прошла по комнате, уже не контролируя каждый шаг, Бетси наконец осталась довольна. Голубой шёлк двигался свободно, часы не выдавали себя под складками, а отражение в зеркале выглядело не переодетой женщиной из другого времени, а молодой леди, которой предстояло провести свой первый вечер среди незнакомого общества.
Бетси поправила край рукава и усадила меня перед зеркалом. На туалетном столике ждали шпильки, ленты и щётка; следующие полчаса обещали быть гораздо спокойнее, чем наше упражнение с осанкой, и разговор постепенно потерял ту осторожность, которая обычно появлялась между хозяйкой и служанкой, когда речь заходила о чём-то личном.
Пока Бетси разделяла волосы на пряди и закрепляла их выше затылка, мы заговорили о предстоящей ассамблее, затем о знакомых ей девушках из соседних домов, а от них незаметно перешли к бракам, которые здесь обсуждали не менее обстоятельно, чем погоду или урожай. Я ожидала услышать привычные рассуждения о выгодной партии, хорошем имени или достойном состоянии, но Бетси смотрела на вещи проще. Удачным она считала такой брак, после которого женщине не приходилось каждый месяц бояться, что болезнь, чужое решение или потеря места оставят её без крыши над головой. Собственная кухня, возможность самой распоряжаться хотя бы частью дня и уверенность в завтрашнем утре значили для неё больше блестящего положения.
На этих словах шпилька на мгновение задержалась возле моего виска, и я посмотрела на её отражение.
— Вы часто об этом думаете?
Бетси не отвела глаз, хотя ответила не сразу. Жизнь в чужом доме, объяснила она, поневоле заставляет помнить, что право оставаться в нём существует лишь до тех пор, пока ты можешь работать и остаёшься нужна. Ей хотелось бы выйти за доброго человека, рядом с которым не пришлось бы каждый день угадывать настроение и бояться завтрашнего утра. Любовь она назвала счастьем, но хорошее отношение - удачей, на которую не каждая женщина могла рассчитывать.
Сказав это, Бетси снова занялась волосами, словно разговор касался чего-то настолько обычного, что не требовал ни жалости, ни особой серьёзности. Я вспомнила ключи от собственной квартиры, их привычную тяжесть в сумке. Закрытую за собой дверь и вечер, которым можно распоряжаться самой.
Последней появилась тонкая жемчужная нить с небольшим сапфиром, принадлежавшим матери леди Мэри. Старая огранка удерживала свет внутри и отдавала его медленно. В этом камне было больше убедительности, чем в половине моих документов: племянница не просто принята в доме — ей доверили украшение из семейной памяти.
Когда всё было готово, я снова подошла к зеркалу и задержалась перед ним дольше. До этого взгляд цеплялся за отдельные детали: ткань, швы, внутренний карман для часов, ленты и застёжки. Сейчас впервые можно было увидеть, как всё это смотрится вместе.
Бледно-голубой шёлк мягко двигался при каждом шаге и серебрился там, где на него падал свет. Жемчуг лежал у основания шеи спокойно и неброско, не споря с платьем, а лишь подчёркивая его холодный оттенок. Волосы были подняты выше, чем я привыкла носить, оставляя открытыми шею и линию плеч, и ни одна прядь не выбивалась из аккуратной причёски. Небольшой сапфир, принадлежавший семье леди Мэри, оказался единственным ярким пятном и добавлял наряду ровно столько цвета, чтобы не нарушить его сдержанности.
Передо мной была молодая женщина, которую нетрудно было представить входящей в зал, где её имя успели услышать раньше, чем она произнесёт первое слово. В её облике не было ничего вызывающего, слишком богатого или нарочито эффектного, и, пожалуй, именно поэтому всё выглядело так естественно: хороший шёлк, старое украшение, аккуратно уложенные волосы, спокойная манера держаться. Вместе всё это создавало впечатление, что я здесь не случайно и нет необходимости заранее объяснять своё присутствие.
Дверь открылась, и в комнату вошла леди Мэри в тёмно-синем платье. На груди у неё была брошь с портретом ее покойного мужа сэра Джорджа, которому художник, по словам вдовы, придал благородство, проявлявшееся при жизни далеко не ежедневно. Она остановилась возле меня, неторопливо осмотрела платье, задержалась взглядом на причёске и, убедившись, что цепочка часов нигде не выдаёт себя, наконец позволила себе короткую удовлетворённую улыбку.
— Бетси справилась прекрасно. Платье вам к лицу, и незамеченной вы сегодня едва ли останетесь.
— Даже если очень постараюсь?
— Боюсь, для этого уже поздно. Вы новы для округа, о вас успели услышать достаточно, чтобы захотеть увидеть собственными глазами. К тому же вы сами смотрите на людей так внимательно, что им трудно не заметить вас в ответ.
Пришлось пообещать, что впредь буду смотреть на людей менее пристально. Хотя про себя я всё же не могла отделаться от мысли, что привычка составлять мнение о человеке за первые несколько минут слишком напоминает собеседование, только здесь никто заранее не присылал резюме.
Леди Мэри поправила край рукава, добиваясь, чтобы складка легла ровнее.
— И не торопитесь с выводами. Перед нашим первым танцем сэр Джордж говорил только о лошадях, и я едва не решила, что больше ему сказать нечего. Позже выяснилось, что он просто боялся показаться глупым перед женщиной, которая ему нравилась.
На мгновение её рука задержалась у броши.
— Впрочем, о лошадях он действительно мог говорить мучительно долго.
Всё действительно было готово и оставалось только выйти из комнаты и посмотреть, каким окажется первое впечатление обо мне.
Внизу экипаж стоял у самых ступеней, на запятках устроился конюший, а перед открытой дверцей лакей ещё раз окинул взглядом дорогу и двор.
Для холодного вечера бледно-голубой шёлк сразу показался слишком лёгким, и до кареты пришлось поспешить, придерживая накидку у горла. Ноябрьская темнота быстро сомкнулась вокруг дороги; два фонаря лишь ненадолго выхватывали из неё мокрые изгороди, белые придорожные камни и голые ветви, возникавшие совсем близко от окна.
После урока с Бетси фигуры контрданса уже не казались совершенно непостижимыми. Но одно дело несколько раз пройти их перед камином под стук трости леди Мэри, и совсем другое оказаться среди десятков людей, рядом с незнакомым партнёром, под музыку, которая не станет ждать, пока вспомнится нужный поворот.
Мои попытки снова считать движения про себя, конечно, не остались незамеченными.
— Не превращайте первый танец в испытание. Ошибка в фигуре куда менее заметна, чем попытка остановиться посреди зала и исправить её с видом человека, пережившего государственную катастрофу.
Помолчав, леди Мэри добавила спокойнее:
— Если вас это утешит, мой первый контрданс с сэром Джорджем был далёк от совершенства. Он всё время подходил слишком близко на поворотах и был совершенно уверен, что производит нужное впечатление.
За окном медленно проплывали мокрые деревья, а в её голосе постепенно появилось то особое тепло, с которым вспоминают не сам танец, а человека, давно ставшего частью собственной жизни.
— Позже я поняла, что он просто путал самоуверенность с ухаживанием.
— Вы действительно его любили? — спросила я.
Некоторое время на стекле дрожал свет фонаря.
— Достаточно сильно, чтобы не делать его безупречным после смерти. Тщеславия в нём хватало, леность проявлялась во всём, что не интересовало его лично, а возражения он переносил плохо. Но имена арендаторов помнил, после плохого урожая ренту не повышал и однажды продал любимых лошадей, чтобы починить крыши трёх коттеджей. Правда, до этого они протекали три зимы.
В голосе леди Мэри слышались одновременно и благодарность, и давний счёт за неудобства. Пока она говорила, за окном стали появляться первые огни Меритона, и воспоминание о сэре Джордже постепенно уступило место тому вечеру, который ждал нас.
Впереди показался зал собраний. Днём это было обычное кирпичное здание, но сейчас за высокими окнами горели свечи, у входа теснились экипажи, а кучера и лакеи то и дело освобождали место для вновь прибывающих. В свете фонарей, среди блеска мокрой мостовой и движения у крыльца, здание казалось куда наряднее и значительнее, чем можно было ожидать.
В передней царила организованная теснота. Слуги принимали плащи, дамы поправляли причёски, кто-то искал перчатку, а кто-то жаловался на духоту. Свечи пахли воском, плащи - влажной шерстью, а холод с улицы входил вместе с каждым новым гостем. Светская жизнь эпохи Регентства оказалась куда менее воздушной, чем выглядела на экране: больше дыма, мокрой ткани и чужих локтей.
Неподалёку совсем молодой лакей держал подсвечник, пока пожилая дама искала вторую перчатку. Горячий воск стекал по металлу и уже добрался до его пальцев, но сменить руку он не мог: пламя должно было оставаться на нужной высоте, а всё происходящее выглядеть для дамы совершенно естественно. Лишь когда она ушла, другой слуга на мгновение прикрыл свечу ладонью, позволяя мальчику стереть воск с пальцев о внутреннюю сторону рукава.

Публичные ассамблеи эпохи Регентства собирали семьи местного дворянства и состоятельных горожан. Приезжавшие оставляли верхнюю одежду, переобувались при необходимости и проходили в освещённые свечами залы. Слуги следили за огнём, принимали плащи и обслуживали гостей. Даже при дорогих свечах и многочисленных канделябрах помещение оставалось душным, а великолепие светского вечера требовало непрерывной работы прислуги.
Когда с меня сняли шаль, пальцы сами нашли скрытый карман. Часы были на месте, холодный край корпуса ощущался через шёлк. Я отпустила ткань и немного успокоилась.
Перед входом в зал прибывших сверяли с длинным списком. На карточке леди Мэри чернила успели расплыться от сырости, и моя фамилия прозвучала как «Харвуд». Я собиралась поправить распорядителя, но вместо этого мне протянули перо.
— Если мисс сама впишет имя, недоразумения не повторятся.
На странице оставалась узкая свободная строка. Перед глазами тянулись десятки чужих фамилий — привычных, признанных, связанных с домами, родством и памятью соседей. Моё настоящее имя здесь не значило ничего. А у Анны Харкорт уже были прошлое, наследство и леди Мэри рядом, готовая назвать меня своей племянницей.
Первые буквы легли привычным почерком, тем самым, которым много лет подписывались договоры и поздравительные открытки, но к середине строки рука невольно замедлилась. До этой минуты Анна Харкорт жила в чужих письмах и документах. Теперь к ним прибавлялась строка, написанная моей рукой.
За спиной ждали следующие гости и кто-то нетерпеливо переступал у двери.
Я закончила строку и отложила перо.
— Благодарю, мисс Харкорт.
.

В некоторых английских ассамблеях для допуска требовались билеты, рекомендации или запись имени посетителя. Например, правила батских собраний предусматривали регистрацию приезжих у церемониймейстера. Подобные меры помогали соблюдать установленный круг знакомств и порядок представлений. Для новой жительницы провинциального общества признание имени было особенно важно: репутация здесь складывалась из семейных связей, поручительства и публичного знакомства.
Подпись присыпали песком, стряхнули излишек и ногтем провели ниже, отделяя моё имя от следующего. Никакой торжественности этому мгновению не полагалось. Публичная ложь заняла ровно одну строчку и сразу растворилась в порядке вечера.
Взгляд леди Мэри задержался сначала на подписи, потом на мне. Через мгновение она направилась к двери, а я осталась ещё на секунду возле списка, глядя, как темнеют чернила.
За дверью открылся длинный зал, полный золотистого света и теней. На возвышении ещё готовились музыканты, вдоль стен расположились старшие дамы, возле матерей и сопровождающих держались молодые девушки. Первые представления быстро смешались в памяти с поклонами и фамилиями. Отвечать приходилось осторожно и всё время напоминать себе, что знакомое имя ещё ничего не говорит о человеке, который его носит.

Перед Анной открылся огромный зал, наполненный золотистым светом люстр, музыкой и шелестом шёлковых платьев. Она чувствовала себя частью тщательно поставленной сцены, где ещё не знала собственной роли. В голубом платье, с фамильным сапфиром на груди и часами, скрытыми под тканью, Анна вступала в общество Меритона. Здесь ей предстояло увидеть людей, судьбы которых прежде принадлежали страницам любимого романа.
Навстречу появилась миссис Филлипс с обычной для неё шумной радостью и веером, который вскоре указывал в сторону семейства Беннетов. Возле матери стояла Джейн, чуть поодаль Элизабет. Она заметила меня сразу и, кажется, тоже вспомнила нашу встречу на дороге. На лице появилась лёгкая улыбка, а во взгляде осталось любопытство, ещё не успевшее превратиться ни в расположение, ни в недоверие.
Я слегка поклонилась, и в этот момент миссис Филлипс повернула веер в другую сторону.
— А вот и наши гости из Незерфилда, — объявила она тем тоном, каким обычно сообщают новость, известную всему округу. — Мистер Бингли, его сестра мисс Бингли и мистер Дарси.
Имена, столько раз звучавшие на страницах, вдруг перестали быть отвлечёнными. Первым моё внимание привлёк Бингли, разговаривавший с пожилым джентльменом возле карточных столов. Даже без представления его нетрудно было выделить среди остальных. Он явно чувствовал себя в обществе свободно и получал от происходящего удовольствие. Собеседника слушал внимательно, смеялся охотно, отвечал без той осторожной паузы, с которой многие здесь сначала словно проверяли, уместно ли говорить дальше, и время от времени оборачивался к залу, не желая пропустить ничего интересного. Но всякий раз его внимание снова возвращалось в одну сторону.

В «Гордости и предубеждении» Джейн Остин годовой доход Бингли оценивается в четыре-пять тысяч фунтов — весьма значительное состояние для 1811 года. Его семейные деньги происходили из торговли, а Незерфилд он лишь арендовал, собираясь впоследствии приобрести собственное имение. Для молодого холостяка подобное богатство открывало двери лучших гостиных и делало его исключительно привлекательной партией для незамужних дочерей местных семейств.
Там стояла Джейн Беннет.
Бингли старался продолжать разговор, но делал это уже с заметным усилием. Когда пожилой джентльмен наконец поклонился и отошёл, Бингли почти сразу повернулся к Джейн, и лицо его изменилось настолько открыто, что никаких сведений о будущем этих двоих мне не требовалось. В этом движении ещё не было ничего, что можно было бы назвать чувством, зато было неподдельное удовольствие человека, внезапно обнаружившего, что в переполненном зале находится кто-то, к кому ему особенно хочется подойти.
Чуть позади Бингли стояла молодая женщина с веером. Миссис Филлипс указала на неё как на его сестру, мисс Кэролайн Бингли. Если брат охотно обращался к каждому, кто оказывался рядом, Кэролайн была куда сдержаннее и словно сама выбирала, кому стоит уделить внимание. Одета она была безупречно, но без желания заставить весь зал любоваться платьем: дорогая ткань, тонкая отделка, украшения, подобранные с той лёгкостью, которая появляется, когда к хорошим вещам давно привыкли.
Сначала её внимание было занято Джейн и братом, затем она неторопливо осмотрела зал и наконец заметила меня. Ее взгляд сразу остановился на сапфире.
Всего на секунду. Потом она посмотрела на моё лицо, платье, на стоявшую рядом леди Мэри. Ничего откровенно любопытного в этом не было, но чувствовалось, что Кэролайн привыкла замечать подобные мелочи и редко делает это без причины.

Кэролайн Бингли привыкла производить впечатление без лишних усилий. Дорогое платье, изысканные украшения, безупречная причёска и спокойный, оценивающий взгляд выдавали женщину, уверенную в своём положении. Она умела быть любезной, но тщательно выбирала, кому уделять внимание. Заметив Анну, Кэролайн прежде всего рассмотрела её сапфир, затем платье и сопровождавшую её леди Мэри. Каждая деталь помогала понять, какое место незнакомка занимает в обществе.
Чуть в стороне стоял третий из гостей Незерфилда. Миссис Филлипс назвала и его, хотя в этом я едва ли нуждалась. Дарси.
До этого мгновения за знакомым именем тянулис сцены, разговоры, поступки, которые я знала задолго до встречи. Теперь всё это неожиданно отступило перед куда более простым ощущением. Он был здесь, всего в нескольких шагах.
Дарси был выше большинства мужчин в зале, но заметным его делал не только рост. В нём чувствовалась спокойная сдержанность человека, привыкшего занимать своё место и не искать подтверждения этому в окружающих. Тёмный костюм сидел безукоризненно и не обращал на себя внимания. Разговаривая, он слушал собеседника, отвечал спокойно и не оглядывался по сторонам, словно следующего знакомства ещё не существовало, пока не закончено нынешнее.
Рядом с Бингли сдержанность Дарси становилась ещё заметнее, но сейчас это не казалось мне таким простым, как раньше. Ожидаемого чувства узнавания не возникло; вместо него пришла лёгкая неловкость. Мужчина, стоявший в нескольких шагах, никак не хотел совпадать с тем образом, который давно сложился у меня в голове. По одному выражению лица невозможно было понять, что удерживает его в стороне: гордость, скука, осторожность или просто нежелание изображать удовольствие, которого он не испытывал.
Знание его истории неожиданно ничем не помогало. Напротив, чем больше я знала заранее, тем труднее было смотреть на него как на человека, которого вижу впервые.

Дарси принадлежал к состоятельному землевладельческому дворянству Англии. Его десять тысяч фунтов годового дохода означали не только роскошную жизнь, но и управление обширными землями, содержание поместья, прислуги и ответственность перед арендаторами. Хотя Дарси не носил наследственного титула пэра, богатство, происхождение и родственные связи обеспечивали ему высокое положение. Именно поэтому его появление на провинциальной ассамблее неизбежно привлекало всеобщее внимание.
В этот момент Кэролайн снова посмотрела в мою сторону. Веер едва заметно повернулся вместе с её рукой, и Дарси тоже взглянул туда, куда было направлено её внимание.
Несколько мгновений он смотрел прямо на меня.
В этом взгляде не было ни улыбки, ни явного любопытства. Он смотрел на незнакомую женщину, которую ему ещё не представили, и от этой простой мысли я смутилась сильнее, чем ожидала. Я знала столько подробностей его жизни, а для него оставалась одной из гостей.
Его взгляд скользнул к моей руке. Только тогда я заметила, что пальцы снова задержались возле складок, скрывавших часы. За последние дни я столько раз проверяла, на месте ли они, что перестала замечать этот жест. Я отпустила ткань и подняла глаза. Дарси смотрел на меня, а я, как выяснилось, разглядывала его с той самой пристальностью, от которой предостерегала леди Мэри. Пришлось отвести взгляд.

