Читать книгу Между двумя временами (Нина Арден) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Между двумя временами
Между двумя временами
Оценить:

3

Полная версия:

Между двумя временами

— То есть никто из людей, которых вы сами знаете, не видел, как я выезжала из Лондона и кто именно посадил меня в почтовую карету?

— Насколько мне известно, нет. Ко мне привезли женщину, едва способную стоять на ногах, сундук, документы и вполне правдоподобное объяснение дороги; в тот момент мне не пришло в голову устанавливать, где заканчивается подтверждённый маршрут и начинается история, которую мне просто сообщили.

Взгляд невольно вернулся к сундуку. Выходило, что у дороги Анны Харкорт имелся вполне убедительный конец, но пока не находилось ни одного человека, способного подтвердить её начало.

— После всего, что вы рассказали, мне хотелось бы всё осмотреть. Если среди них есть хоть что-нибудь, что принадлежит моей настоящей жизни или объясняет появление здесь, сейчас это полезнее любых рассуждений о будущем.

Некоторое время внимание леди Мэри было обращено не столько на мою настойчивость, сколько на то, насколько уверенно я держусь.

— Полчаса назад я бы отказала вам из чистого здравого смысла, однако завтрак несколько улучшил ваши шансы не упасть в обморок на моём ковре. Я распоряжусь принести сундук сюда, при условии что вы останетесь сидеть и не станете доказывать независимость способами, требующими потом ещё одного визита врача.

— На таких условиях я готова временно признать вашу власть.

— Разумное начало семейных отношений, даже если вопрос о самом родстве пока остаётся открытым.

Вскоре возле кресла поставили небольшой дорожный сундук, обитый тёмной кожей. Первыми бросились в глаза инициалы «Э. Х.» на крышке. Леди Мэри пояснила, что сундук принадлежал её брату, а запасной ключ хранился в доме.

Бетси принесла тонкую цепочку, на ней висел небольшой ключ, без труда вошедший в замок. Повернув его и почувствовав лёгкое сопротивление механизма, я подняла крышку и некоторое время просто рассматривала содержимое. Передо мной лежали вещи женщины, чью жизнь мне предлагали считать собственной.

Сверху были аккуратно сложены несколько платьев и бельё, под ними находились дорожный несессер, кошелёк, письма и папка с документами. Всё выглядело добротным, недешёвым, и вполне подходящим женщине с собственным состоянием, и при этом ни одна случайная мелочь не выдавала привычек хозяйки: ни забытой записки, ни сломанной заколки, ни вещицы, которую человек годами носит с собой просто потому, что привык к ней. Возникало странное ощущение, будто всё это собирали для того, чтобы жизнь выглядела убедительно.

Среди вещей лежали серебряные карманные часы.

Сначала они ничем не выделялись среди остального, поэтому руку я протянула к ним не сразу. Но стоило взять часы, как вес в ладони показался неожиданно знакомым. Серебро было светлым, без следов времени, стекло над циферблатом оставалось прозрачным, стрелки двигались, а изнутри доносилось ровное тиканье исправного механизма.

Перевернув часы, я осторожно открыла заднюю крышку.

На внутренней стороне серебра были выгравированы две пересекающиеся окружности, причём правая располагалась чуть выше левой, а в месте их пересечения тонкая линия уходила вниз коротким косым штрихом, словно резец мастера однажды соскользнул и оставил маленькую неровность, которую не стали исправлять.

Взгляд всё ещё задерживался на гравировке, и постепенно становилось понятно, откуда знаком каждый её изгиб. В моей квартире, на низкой полке возле телевизора, оставался старый потемневший корпус карманных часов, купленный несколько лет назад на блошином рынке в Париже. На внутренней стороне его крышки были те же две окружности и та же едва заметная ошибка резца — слишком случайная и слишком точная, чтобы объяснить совпадение одинаковым рисунком.

Ещё раз рассмотрев насечку, я закрыла крышку и тут же снова открыла, словно давая разуму ещё несколько секунд на поиски более приемлемого объяснения. Но серебро оставалось новым, края гравировки острыми, а под крышкой по-прежнему работал механизм, которого в старом корпусе из моей квартиры давно не существовало.

— Что-то не так? — спросила леди Мэри, наблюдавшая за мной с другого конца стола.

— Я видела эти часы раньше, хотя, боюсь, правильнее было бы сказать, что позже.

Леди Мэри нахмурилась, и я повернула корпус так, чтобы ей была видна гравировка.

— В моем доме остался старый корпус этих часов, пустой и потемневший от времени. Я купила его в Париже, не зная ни происхождения, ни имени владельца, и до вчерашнего вечера считала просто старой вещью. На крышке был этот же знак, включая маленькую ошибку в линии, поэтому сейчас я смотрю не на похожий предмет, а, насколько могу судить, на тот же самый корпус, только ещё новый и с работающим механизмом внутри.



В XIX веке одежду и личные вещи перевозили в прочных деревянных сундуках, часто обитых кожей и снабжённых замками. Платья заворачивали в ткань, документы и письма укладывали отдельно, а деньги и ценности старались держать при себе. Почтовые кареты связывали города Англии, но путешествие требовало заблаговременной подготовки. Багаж мог рассказать о происхождении и положении путешественницы не меньше её собственных слов.


К часам леди Мэри потянулась не сразу, словно осторожность распространялась и на серебро. Осмотрев знак, она вернула их мне и некоторое время молчала.

— Если ваш рассказ правдив, получается, эта вещь проживёт ещё два столетия и каким-то образом окажется у вас прежде, чем вы попадёте сюда.

— Именно это меня и беспокоит, потому что старый корпус остался в моей комнате. Передо мной не предмет, перенесённый вместе со мной, а сами часы, только за два столетия до того, как они попали ко мне в Париже.

Впервые после пробуждения в моём рассказе появилось нечто, существовавшее независимо от моей памяти и горячки. Доказательством в обычном смысле это ещё не было, но отмахнуться от часов как от очередной ошибки сознания становилось труднее.

Под папкой среди остальных вещей обнаружился небольшой портрет тёмноволосой женщины в старомодном платье. На обороте незнакомой рукой было написано: «Елена Харкорт». Сходства между нами не было, и от этого почему-то стало легче, словно хотя бы на время отпадала необходимость искать очевидное родство.

Рядом лежало письмо, адресованное леди Мэри и датированное августом 1811 года. По тому, как она посмотрела на конверт, я поняла, что письмо ей знакомо.

— Вы читали его?

— Оно было адресовано мне, и после вашего приезда я сочла, что брат ожидал именно этого. Потом вернула письмо к остальным бумагам, поскольку оно касается именно вас.

Я развернула лист. Бумага тихо зашелестела.

«Мэри, если женщина прибудет под именем Анны Харкорт и не станет узнавать людей или обстоятельства, названные в её документах, не заставляй её помнить то, чего она не знает. Эта жизнь приготовлена для её безопасности, а не для того, чтобы лишить её выбора. Не позволяй никому другому распоряжаться часами. Когда она сможет решать сама, право принять или отвергнуть имя должно принадлежать ей».

Письмо пришлось перечитать медленно: после часов каждое слово в нём звучало по-другому. Полковник Харкорт не просто допускал возможность болезни или потери памяти; заранее признавалось, что женщина, которая однажды воспользуется именем Анны Харкорт, может не знать людей и обстоятельств, вписанных в эту биографию, и что заставлять её принимать чужое прошлое как собственное нельзя.

— Поэтому вы не пытались убедить меня, что я обязана помнить вашего брата, — сказала я, возвращая письмо на стол.

— Именно поэтому. Эдвард не объяснил, кого ожидал и каким образом эта женщина должна была появиться, однако был особенно настойчив в одном: приготовленное имя предназначалось для защиты, а не для принуждения. После того как я прочла это, вопросы мистера Крейна о вашей памяти стали выглядеть значительно менее невинными.

Теперь появилось нечто более определённое: мой предполагаемый отец счёл необходимым заранее внести ограничения хотя бы в одном конкретном вопросе.

— Значит, полковник Харкорт ожидал, что кто-то может попытаться получить часы, иначе отдельный запрет не имел бы смысла. Может этот кто-то был Крейн?

— Из письма мы знаем, что Эдвард велел беречь часы. Не больше

— Но и не меньше.

Письмо легло рядом с часами.

Сундук снова заперли и отнесли в кабинет, где он должен был оставаться до тех пор, пока мы не решим, какие из найденных бумаг можно показывать посторонним. Часы остались у меня. После всего, что обнаружилось в сундуке, возвращать их туда не хотелось, а передавать кому-то ещё казалось и вовсе неразумным. Цепочка легла с внутренней стороны платья, скрывая часы от постороннего взгляда. Серебряный корпус непривычно тяжело ощущался под тканью, словно после письма Харкорта эта вещь стала значить больше, чем несколько минут назад.

С остальными обстоятельствами пришлось поступить значительно прозаичнее. Экономке сообщили, что племянница леди Мэри, вернувшаяся из Индии, выздоравливает после тяжёлой болезни и первое время может испытывать затруднения с памятью. Бетси велели не обсуждать мое состояние с другими слугами, а доступ к багажу ограничили несколькими людьми, которым леди Мэри доверяла. В большом доме тайна редко держалась только на молчании: гораздо надёжнее было заранее решить, кто что знает, чем надеяться, что несколько десятков людей вдруг перестанут замечать необычное.

После самых срочных распоряжений разговор вернулся к тому, как меня следует представить. По крайней мере на ближайшее время имя Анны Харкорт оставалось самым безопасным. С ним у меня было место в доме, понятное для окружающих происхождение и возможность появляться в обществе, не посвящая все графство Хартфордшир в существование женщины из двадцать первого века.

Полученное наследство приносило около тысячи фунтов в год, однако оформление ещё не было завершено, а часть капитала оставалась под управлением поверенного. После жизни, в которой я привыкла сама распоряжаться деньгами, это было столь же неприятно, как чужое имя: формально средства имелись, но пользоваться ими пока приходилось через людей, которых я едва знала.

Несколько платьев для меня уже переделывали, а через несколько дней, если здоровье позволит, леди Мэри собиралась вывезти меня на ассамблею в Меритоне.

При упоминании Меритона я сразу забыла о платьях.

До этого момента 1811 год оставался датой, а Англия чужой страной, в которой мне каким-то образом приготовили имя, документы и дом. Меритон принадлежал другой системе координат. Я слишком хорошо знала это название, чтобы принять его за случайное совпадение, но всё ещё надеялась, что память просто торопится соединить знакомые точки.

— А кто живёт поблизости? — спросила я, стараясь придать вопросу обычное светское любопытство.

Леди Мэри перечислила несколько семейств, начав с Беннетов из Лонгборна и Лукасов, после чего заметила, что остальные соседи наверняка сами объяснят мне собственную значительность при первой подходящей возможности. Затем она упомянула Незерфилд, недавно снятый молодым мистером Бингли, человеком с четырьмя или пятью тысячами годового дохода, приятными манерами и, по её наблюдению, слишком хорошим характером для сестры, которая предпочла бы видеть в нём больше семейной гордости.

Этого хватило, чтобы я насторожилась, но один вопрос всё-таки оставался.

— Он приехал один?

— Нет, вместе с сестрой и несколькими знакомыми. Среди них мистер Дарси из Пемберли, старое имя, десять тысяч в год и выражение лица человека, которому общество должно заранее извиниться за необходимость собственного существования. Насколько понимаю, вы о нём слышали?

Мне потребовалось мгновение, чтобы ответить без слишком заметной реакции.

— В некотором смысле. Хотя ещё вчера я считала мистера Дарси совершенно безопасным человеком.

Леди Мэри посмотрела на меня с вопросом, но я не стала объяснять. Совпадения складывались в слишком узнаваемую картину. Я находилась не просто в Англии 1811 года, а в мире, до мельчайших подробностей напоминавшем книгу, известную мне как «Гордость и предубеждение». Джейн ещё не успела полюбить Бингли, Элизабет составить окончательное мнение о Дарси, Уикхем рассказать свою убедительную версию прошлого, а события, которые для меня давно существовали на прочитанных страницах, здесь ещё только складывались из поступков и решений живых людей.

И всё же знание финала вдруг оказалось куда менее надёжным преимуществом, чем можно было ожидать. Книга показывала лишь те части чужих жизней, которые требовались её истории, а я годами принимала этот отбор за знание самих людей. Становилось всё труднее забывать, что за страницами оставалось слишком многое, а заранее составленное мнение могло помочь не больше, чем помешать.

Особенно неприятно было признать это в отношении Дарси. Ещё вчера я знала его как законченного персонажа вместе с ошибками, мотивами и последующим исправлением, а через несколько дней могла встретить мужчину, который ещё ничего из этого не совершил и вовсе не обязан был соответствовать моему представлению о нём.

— Вы хотите, чтобы я познакомилась с мистером Бингли и его другом? — спросила я.

— Я хочу, чтобы вы познакомились с подходящими людьми раньше, чем решите, кого из них следует отпугнуть. Общество может оказаться полезным.

В словах леди Мэри было гораздо больше правды, чем мне хотелось признавать. Я не знала местных правил, не имела бесспорного имени, плохо представляла цену денег и ещё хуже — цену ошибки, поэтому хотя бы на время мне предстояло научиться различать зависимость и разумную необходимость принимать чужую помощь.

— Сегодня вы останетесь дома, — решила леди Мэри. — Завтра, если доктор и погода не воспротивятся, мы поедем в Меритон. До этого времени постарайтесь не менять ход английской истории, поскольку у меня ещё не готово подходящее платье для участия в катастрофе.

За окном снова пошёл дождь, и сад постепенно исчез за серой пеленой. Я достала часы из-под платья, поднесла их к уху и несколько секунд слушала ровное тиканье механизма, после чего закрыла крышку и снова спрятала их на цепочке.

— Тогда начну с наблюдения. Пока не узнаю этих людей, я не стану вмешиваться в их жизнь.

Это звучало разумно, хотя слово «наблюдение» казалось опасно удобным. Я знала, чем закончилась книга, но впервые оказалась внутри истории, где ни один человек ещё не был обязан прийти к знакомому мне финалу.



В 1811 году карманные часы были дорогим предметом, который заводили ключом и носили на цепочке или ленте. Женщины могли прикреплять часы к поясу либо носить на цепочке у груди. Собственные часы позволяли не зависеть от домашних часов и церковного колокола, самостоятельно следить за временем визитов и поездок. Для обеспеченной дамы это было не только удобство, но и признак личной самостоятельности.

Глава 2. Голоса Меритона



Хартфордшир — графство на юго-востоке Англии, к северу от Лондона. В эпоху Регентства Хартфордшир славился своими сельскими поместьями, ухоженными парками и размеренной жизнью провинциального дворянства, где семейные визиты, балы, соседские знакомства и разговоры о предстоящих браках составляли важную часть общественной жизни. Здесь расположились Меритон, Лонгборн, Нэзерфилд и Харкорт-Хаус. Мир, где жизнь подчиняется привычному укладу и неписаным законам общества. Но именно здесь размеренный порядок чувств и судеб однажды дрогнет под дыханием другого времени, а знакомые дороги поведут не только от одного поместья к другому, но и между эпохами, навсегда изменив жизни тех, кто решится по ним пройти.


На следующее утро меня разбудил дождь, негромко барабанивший по стеклу с такой деловитой настойчивостью, словно Англии снова предстояло весь день оставаться мокрой. Несколько секунд я лежала неподвижно, смотрела на тёмно-зелёный полог и позволяла себе думать, что стоит повернуть голову, и я увижу белую стену своей спальни, телефон и стакан воды, оставленный с вечера. Но воспоминания оказались быстрее. Вместе с ними появились Харкорт-Хаус, леди Мэри, письмо полковника, серебряные часы и биография Анны Харкорт, приложенная к моим документам.

Вчера я впервые произнесла вслух, кто я на самом деле, но утром от этого не стало легче. За дверью меня по-прежнему звали Анной Харкорт. Стоило услышать это имя несколько раз, и оно начинало звучать всё привычнее, тогда как прежнее оставалось где-то далеко, вместе с домом и друзьями. «Анна» еще оставалась ролью, но именно с этим именем мне предстояло выйти из комнаты.

Часы на столике продолжали идти после вчерашнего завода. Ответов от них по-прежнему не было: ни о моём появлении здесь, ни о бумагах, ни о людях, которые знали об их существовании раньше меня.

Когда Бетси вошла с кувшином горячей воды, я не сразу отозвалась на «мисс Харкорт». Всего на мгновение, но она всё же задержалась у двери и посмотрела на меня чуть дольше обычного.

Пришлось снова сослаться на память, которая возвращалась неравномерно. Заодно я попросила её не молчать, если какая-нибудь моя просьба окажется неудобной или поставит её в неловкое положение. Бетси выслушала меня с заметной осторожностью.

— Молодым леди не принято выслушивать возражения от прислуги, мисс. Даже справедливое замечание могут счесть дерзостью, если его услышит кто-нибудь ещё.

Сказано это было спокойно, без жалобы, и оттого особенно ясно. Я привыкла думать, что стоит дать человеку право возразить, чтобы сделать отношения честными. Здесь всё было сложнее: свобода говорить мало значила, если расплачиваться за неё предстояло тому, кто стоял ниже.

Это выяснилось сразу, когда я заговорила о вечернем купании. Бетси объяснила, сколько воды для этого придётся нагреть, принести и поднять по лестнице, и привычная просьба вдруг приобрела совсем другой вес.

— Тогда передайте экономке, что эту дополнительную работу стоит учесть для служанок за вечерним столом.

Бетси одобрительно кивнула, но тут же посоветовала представить это как решение леди Мэри, а не как мою благодарность. Иначе, объяснила она, остальные могут решить, будто именно Бетси выпросила себе награду.

После её слов на кувшин с горячей водой я посмотрела по-другому. В моей квартире ванна начиналась с одного движения крана, здесь за ней стояли огонь, вёдра, лестницы и несколько пар чужих рук. То, что раньше казалось обычной бытовой мелочью, неожиданно приобрело совсем другую цену.

Даже утреннее одевание после этого воспринималось ответственным делом. Бетси принесла тёмно-зелёное шерстяное платье и принялась застёгивать его на спине. Я стояла, стараясь не мешать, и снова чувствовала знакомую досаду от собственной беспомощности, только теперь лучше представляла, сколько чужой работы скрывалось за каждой привычной частью этого утра.

До завтрака я попросила Бетси показать мне дом. Она, кажется, решила, что после пяти дней болезни меня наконец заинтересовали комнаты, портреты и семейные реликвии, однако вскоре заметила, что взгляд мой задерживается совсем на другом.

Меня интересовало, у кого хранятся ключи от кабинета, каким входом пользуются посыльные, куда приносят багаж и можно ли незаметно пройти от задней лестницы к комнате леди Мэри. Отдельно я спросила, кто видел мой сундук с момента доставки.

Бетси несколько раз поглядывала на меня с любопытством, но отвечала подробно. Видимо, мои вопросы всё ещё можно было объяснить последствиями болезни. Чем дальше мы шли по дому, тем сильнее ощущалась простая вещь: об убежище, которым он должен был для меня стать, я пока ничего не знала. После предупреждения в письме хотелось понять, кто и куда здесь может попасть, какими путями передвигаются те, кого обычно не замечают, и легко ли сделать это без ведома хозяйки.

За зелёной суконной дверью обнаружилась задняя лестница, крутая, узкая, без ковров и какого-либо парадного достоинства. Здесь дом словно показывал другую сторону собственной жизни. Служанки несли уголь, лакей осторожно спускался с подносом, мальчик тащил охапку дров, прачка поднималась навстречу с тяжёлой корзиной влажного белья. По парадной лестнице проходило то, что предназначалось взглядам гостей. Здесь двигалось всё, благодаря чему эта жизнь вообще могла выглядеть такой лёгкой.

Возле кладовой мы встретили экономку, миссис Хилл. Связка ключей у её пояса говорила о положении в доме лучше любого представления: через неё проходил доступ к комнатам, белью, серебру и запасам.

На вопросы о служебных проходах она ответила не сразу, сперва окинув меня внимательным взглядом.

— Вы изучаете дом как будущая хозяйка, мисс, или как женщина, которая заранее ищет путь наружу?

— Разумнее знать оба пути.

Выражение её лица не изменилось, но говорила она дальше уже серьёзнее. Миссис Хилл рассказала, что сундук от ворот несли два лакея из Харкорт-Хауса. Там же к ним ненадолго присоединился незнакомый мужчина. К дому он не принадлежал и представился служащим поверенного.

Само по себе это ещё могло не вызвать подозрений, если бы он действительно ограничился помощью с багажом. Но мужчина осматривал крепления сундука и несколько раз спрашивал, пришла ли мисс Харкорт в сознание.

— Я велела ему обратиться к леди Мэри, — добавила миссис Хилл. — Если у поверенного есть дело к этому дому, оно должно быть известно хозяйке.

Но до леди Мэри незнакомец так и не дошёл. Вскоре он ушёл, не оставив ни имени, ни записки.

Незнакомец хотел знать, пришла ли я в сознание. А это слишком хорошо совпадало с вопросами Крейна о моей памяти. Нужно было только понять, действительно ли он действовал по его поручению или всего лишь воспользовался именем поверенного.



В богатых английских домах XIX века существовали отдельные лестницы и коридоры для прислуги. Они позволяли доставлять дрова, воду, еду и бельё, не нарушая покоя хозяев и гостей. Двери нередко обивали зелёным сукном, приглушавшим шум. Парадная часть дома демонстрировала достаток семьи, тогда как служебная оставалась почти невидимой для посетителей.


За завтраком выяснилось, что о моём интересе к служебной части дома леди Мэри уже сообщили. Она выслушала объяснение без особого удивления, только заметила, что большинство молодых женщин начинают знакомство с новым домом с гостиной, а не с замков, ключей и задних дверей.

— Гостиная показывает, каким дом хочет казаться, — ответила я. — А служебная лестница гораздо лучше объясняет, как он живёт на самом деле.

Леди Мэри посмотрела на меня поверх чашки.

— Боюсь, в Меритоне вам придётся проявлять эту наблюдательность несколько осторожнее.

Так разговор сам собой перешёл к предстоящей поездке.

— Если вы уверены, что выдержите дорогу, сегодня мы поедем туда вместе. Вас будут расспрашивать об Индии, о вашем отце, обо всём, чего вы не знаете. Поэтому советую смотреть больше, чем говорить.

— В моей жизни молчание часто принимали за согласие.

— Здесь его иногда принимают за благоразумие, — сухо заметила она. — Особенно если речь идёт о молодой женщине. Три удачных ответа мало помогут, если четвёртый вдруг покажет, что вы не знаете собственного прошлого.

Леди Мэри упомянула, что миссис Филлипс, жена местного стряпчего, ждёт нас в Меритоне и что её муж получил письмо, касающееся моего возвращения. Подробности она предложила рассказать при встрече, хотя сам мистер Филлипс разбирался в подобных бумагах лучше нас.

До Меритона было всего несколько миль, но после дождя даже это небольшое расстояние превратилось в испытание. Колёса увязали в колеях, кузов раскачивался, мокрые ветви хлестали по крыше, и уже через четверть часа слабость напомнила о пяти днях беспамятства. При первом особенно резком толчке рука сама потянулась к плечу в поисках ремня безопасности и наткнулась только на шерсть накидки. Отдёрнуть её удалось раньше, чем леди Мэри успела спросить, что именно я пытаюсь пристегнуть к собственной шее.

Заметив, как я побледнела, леди Мэри предложила вернуться. Отказ прозвучал слишком поспешно и, кажется, сразу выдал, что теперь я спорю не столько с дорогой, сколько с собственным страхом.

— Слабость всегда замечают люди, ожидающие возможности ею воспользоваться, поэтому со временем я перестала относиться к ней как к чему-то безобидному.

— Тогда вам предстоит научиться различать человека, который видит слабость, и человека, который намерен использовать её. Иначе вы будете защищаться даже от помощи.



Провинциальные английские города объединяли лавки, трактиры, почтовые конторы, мастерские и жилые дома. Улицы нередко покрывались грязью: по ним ежедневно двигались лошади, экипажи и товарные повозки. Небольшие города служили центрами торговли и общения окрестного дворянства. Новости распространялись во время покупок, визитов и случайных встреч, задолго до появления ежедневных местных газет в их современном виде.

bannerbanner