Одна на миллион

Я сделала вид, что больше его не замечаю, но сама же при этом понимала, что какого-то чёрта стала вести себя неестественно. Так всегда бывает, когда слишком стараешься.

А я ещё и взгляд его ощущала на себе даже тогда, когда не смотрела в ту сторону. Он как будто физически касался, обжигал, просачивался под кожу.

Старец продолжал мне нашептывать, что потерял голову, а я едва его слушала. А потом вдруг это чувство исчезло. Раз и всё. Но что странно - сначала оно волновало, вызывало внутренний дискомфорт, а когда исчезло, возникло ощущение пустоты.

Я повернулась к столику черноглазого.

Он и правда больше не смотрел на меня. Он беседовал с какой-то блондинкой в голубом. Упс... не просто беседовал, а держал её за руку.

Блондинка при этом не смущалась и не кокетничала. Что-то ему говорила и вполне буднично. Значит, телесные контакты у этой парочки - дело привычное.

Некрасивая, злорадно подумала я, отыскав в её внешности за секунду дюжину изъянов.

Затем выдохнула, отвернулась и расслабилась, стараясь не замечать необъяснимой лёгкой досады.

Нет, ну какая досада? Бред же!

Меня бы ещё отцовские водители, ну или кто он там, не волновали! Всё, с шампанским надо завязывать.

- Линочка, - сипел мне в ухо старец, - только дайте знак. Я готов.

- К чему? - раздражённо поинтересовалась я, окончательно утратив нить разговора. - К труду и обороне?

- Хоть к труду, хоть к обороне, - закивал он. И глаза стали ещё маслянистее. Фу.

Не шутки ради, а просто потому что надоел, я ему прошептала в ответ:

- Хорошо. Ждите меня возле административного корпуса.

- Да, да, буду ждать.

- Ну всё, идите. Я подойду чуть позже, чтобы это не выглядело подозрительно.

Ну он тоже гений конспирации - резко перестал со мной общаться, включился в разговор отца, пару раз ему поддакнул, а потом, извинившись, поднялся из-за стола.

- Отойду ненадолго. Важный звонок, - для убедительности даже вынул из кармана пиджака айфон и потрусил в сторону административного корпуса.

Под навесом началось оживление. Это официанты сновали между столиками, подавали горячее. А к нашему столику подскочила Седая:

- Сергей Иванович, вам слово. Алаверды, так сказать.

Отец крякнул, встал и медленно направился за ней. Тяжело поднялся по ступенькам, прошёл на середину сцены, покряхтел в микрофон, покашлял и зарядил ответную речь. Безусловно, подготовленную.

Его слушали внимательно, даже гул поутих, хотя говорил отец неважно: громко, медленно, скрипуче, с паузами не к месту и левыми междометьями. И вообще ничего интересного или нового не сказал - одни лишь общие, банальные фразы, которые, к тому же, местами переврал, ну либо его спич-райтера надо гнать взашей учить великий и могучий.

- Все мы - единая команда. Вклад каждого работника неоценим. Добросовестно выполняя свою работу, и неважно в офисе или в цехах, завод укрепляет свою мощь...

Я, честно, далеко не граммар наци, но такого уж просто не выдержала. Сообщила Вере, что пойду прогуляться.

- Линочка, может, пойти с тобой? - забеспокоилась моя мачеха.

Ну да, только компании Веры мне для полного счастья не хватало. Однако вслух я сказала вежливо и с чувством:

- Нет, ты нужна папе. Я просто отдохну от шума и приду.

Дамы смотрели на меня одновременно с неприязнью и облегчением.

- Возвращайтесь скорее, Линочка! - пожелал один из женатых мне в спину.

13

Я направилась в противоположную от административного корпуса сторону.

Вскоре набрела на симпатичную круглую беседку, главное, пустующую. Там и решила передохнуть после своего недолгого, но утомительного променада, потому что гулять на высоких шпильках по лесу, пусть даже облагороженному парковыми дорожками, оказалось не так-то легко.

Беседка мне понравилась. На самом деле она была не круглая, а многогранная. Крыша защищала от солнца, внутри имелись лавочки и по центру - стол. Всё новое, деревянное, покрытое тёмным лаком. Решётчатые стены увиты лианами.

Я швырнула клатч на столик, сама уселась на скамейку и скинула босоножки. Давно их не надевала, и тонкие ремешки натёрли кожу.

Шум праздника доносился сюда едва-едва, только если напрячь слух. Зато совсем рядом выстукивал короткие очереди дятел и перекликались ещё какие-то неведомые мне птицы.

Тишина и умиротворение. И вдруг пиликнул сотовый. Сообщение! От Руслана!

«Энжи, тут просто отпад!», - дразнил меня Киселёв.

«Тут тоже», - решила я держать марку.

«Предательница...» - обозвался он и присовокупил грустный смайл.

Пока я формулировала мысль, как ответить на предательницу, Киселёв прислал новое сообщение:

«Но без тебя всё равно не то... Неужто никак нельзя оттуда смотаться? Или батя за тобой неотступно следит?»

«Вообще не следит, но где я и где вы».

«А если я за тобой приеду, сможешь вырваться?».

Вот это другой разговор! У меня сразу и скуки как не бывало.

«Смогу! Приезжай!».

Десять минут Киселёв, гад, молчал, изводя меня неизвестностью, затем выдал:

«Если получится - приеду».

Нет, ну нормально так? Если получится! А зачем было обнадёживать?

Но зато Киселёв подкинул идею, до которой я, чёрт знает почему, не додумалась. Что мне мешает самой вызвать такси и сбежать отсюда? Наличности у меня, правда, нет, но в городе можно будет притормозить у банкомата и снять.

- Привет, - неожиданно услышала я совсем рядом мужской голос и вздрогнула.

Хорошо хоть не вскочила со скамейки, как испуганная птица.

Быстро оглянулась - в дверях беседки стоял черноглазый. Как он тут оказался? Я даже не слышала его шагов.

Быстро оглядела его. Да, сложен он очень неплохо. И белая рубашка на нём смотрелась притягательно, хотя такой стиль мне в принципе не нравится. Впрочем, это ничего не меняет.

- Ждёшь кого-то? - спросил он, медленно скользя взглядом по моему лицу, шее, телу.

Вообще-то, обычно меня жутко бесит, когда мужчины позволяют себе вот так откровенно меня разглядывать и даже не пытаются скрыть, что у них на уме. Но сейчас от его взгляда на коже оставались следы, словно от нескромных прикосновений, а внутри звенело и вибрировало. Видать, выпитое ещё не выветрилось.

Я разозлилась на себя - какого чёрта я так реагирую? Ну и на него, конечно, тоже разозлилась. Слишком уж он нахальный для отцовской шестёрки. И где он, кстати, свою lady in blue потерял? Вот это вообще ненавижу - когда приходят на вечеринку с одной, а потом, тайком, клеятся к другой.

- Платье у тебя просто потрясающее. - Наглец явно нехотя оторвал глаза от лифа и тут же залип на моём бедре.

- Не припомню, чтобы мы были на «ты», - поправив разрез, надменно ответила я и посмотрела на него холодно.

Такой взгляд должен был, по идее, отрезвить нахала, но он лишь насмешливо хмыкнул и шагнул ко мне. Нет, не ко мне, к столику. Полуприсел на столешницу, прямо напротив меня, скрестил руки на груди. Но хоть смотрел теперь в глаза.

- Как скажешь, - пожал плечами и тут же наигранно повторил, особо выделив «вас». - Платье у вас просто потрясающее.

- Повторяетесь, - ледяным тоном произнесла я.

- Это потому что так сильно впечатлён. Ещё с прошлого раза.

Дурацкая ухмылка так и не сошла с его губ. Вот же наглый плебей!

- Так сильно, что решили за мной проследить?

Он деланно нахмурился, вот только в чёрных, слегка подщуренных глазах явственно играл смех.

- Вообще-то вон там мой корпус, туда я и шёл, но... увидев тут вас, разве мог пройти мимо? - каждое произнесённое им слово так и сочилось сарказмом.

Это он надо мной насмехается? Он, который ровным счётом ничего из себя не представляет? Рядовой отцовский лакей, хлыщ на побегушках? Пора ему всё же указать на его место, а то, гляжу, совсем зарвался красавчик.

- Лучше бы вы так и сделали - прошли мимо, - уж я постаралась вложить в свой тон как можно больше ледяного презрения.

- А, может, всё же познакомимся поближе? - не унимался черноглазый.

Я надела босоножки и поднялась. Затем встала перед ним, посмотрела прямо в глаза и отчеканила:

- С отцовскими лакеями я не знакомлюсь.

Однако этот весельчак и не думал оскорбляться, только слегка взметнул брови. Затем изогнул губы в кривой улыбке - явно вознамерился съязвить, но тут у меня зазвонил сотовый. Киселёв! Очень кстати.

- Энжи, я тут! Выходи! - гаркнул в ухо, едва я приняла вызов.

- Где?

- Да прямо за воротами. На территорию нас не пускают, типа частная вечеринка. Так что давай, выходи живее.

- Так ты приехал за мной?

- Ну конечно!

- О, Русланчик, я тебя обожаю! Сейчас буду!

Я нажала отбой и бросила взгляд на черноглазого, который наблюдал за мной всё с той же едкой усмешкой. Ай, да пошёл он!

Ни слова не говоря, я развернулась и, вздёрнув подбородок, выскочила из беседки. Мне казалось, что я чувствовала спиной его взгляд, и почему-то очень хотелось оглянуться и проверить. Потом подумала - да какая разница, куда он там смотрит и прибавила шагу.

14

В номере я спешно переоделась в джинсы и припустила к воротам, пока меня не хватился отец. Обещанная машина - белая тойота - поджидала сразу за шлагбаумом, на обочине шоссе.

Киселёв стоял рядом и курил. Завидев меня, расплылся в улыбке.

- Энжи, а я уж приготовился долго ждать, как обычно.

Он щелчком отшвырнул сигарету в кювет и, изобразив галантность распахнул передо мной дверцу. Я нырнула в салон на заднее сиденье, сам Киселёв сел к водителю.

Это был какой-то приятель Руслана, он даже представился, но я сию секунду забыла его имя. В голове царил такой сумбур, что мимолётная информация там не задерживалась. Ну и нервы буквально звенели, будто я не просто улизнула с корпоратива, а совершила побег из тюрьмы.

Впрочем, когда мы подъехали к клубу, я уже полностью успокоилась.

Честно говоря, мне хотелось шума, драйва, движения, пульсирующей музыки, такой громкой, чтобы ни о чём нельзя было думать, чтобы невозможно было говорить. Такие клубы они как живые организмы. И попав туда, ты и сам становишься частью этого организма. Растворяешься в полумраке, в низком бите, и даже сердце бьётся в такт.

Но сегодня местом встречи всех наших был «Мистер Президент». А там всё, как мы любим: ненавязчивая музыка фоном, пафос и запредельные цены. И, конечно, никакой толпы (какая толпа с такими-то ценами?).

Чёрт, ещё недавно я даже внимания не обращала, что сколько стоит. И хотя сегодня за меня платил Руслан, я всё равно в уме подсчитала и содрогнулась: моих жалких крох на карте хватило бы ровно на два с половиной хороших коктейля. И на чаевые не осталось бы.

И это меня придавило. Даже в те моменты, когда отец называл меня ничтожеством, я не чувствовала себя настолько ущербно.

Я глядела на своих друзей и подруг: на Ингу Старовойтову, чей отец держит сеть супермаркетов, на Вику Лапшину, чья мать - хозяйка самых навороченных в городе салонов, на Лену Ланскую - дочку местного медиамагната, на Влада Суркова, который в позапрошлом году пьяным сбил человека, но папа-депутат замял дело, на Ромку, Алекса и Макса. И чувствовала себя с ними совершенно чужой.

Но ведь это странно. Мы общаемся который год, дни рождения отмечаем вместе, знаем друг о друге всё, а тут вдруг возникло стойкое ощущение, что я здесь лишняя, как незваный гость на чужом празднике или как бедный родственник.

Хотя, если мерить отцовскими категориями, все мои друзья такие же «тунеядцы и паразиты», живут за счёт родителей и не парятся. Только их родители при этом не выносят им мозг, как мой, и не перекрывают кислород.

Выходит, нас связывали не общие интересы, а что тогда? Возможность ни в чём себе не отказывать? Ну это же ерунда. Так не бывает.

Но как я ни старалась себя убедить, эту пропасть между нами ощущала почти физически. И малодушно боялась, что кто-нибудь об этом догадается.

Так что на этот раз я сидела ниже травы тише воды, потягивала свой Космополитен и не выступала. Слушала вполуха, как Вика Лапшина, недавно вернувшаяся из Англии, жаловалась на отвратительную кухню. Безучастно наблюдала, как Лена Ланская обнимается с Владом - они теперь типа вместе. А когда забывалась, на ум лезли мысли про того черноглазого.

С ним я, конечно, немного перегнула палку, обозвав лакеем, но сам ведь виноват. Надо думать, к кому подкатываешь.

Домой я вернулась в третьем часу ночи. Рассчитывала, что отец и Вера остались в кемпинг-отеле. Они же так планировали. Надеялась, что и вся его челядь спит давно, но... зря надеялась и зря рассчитывала.

Едва я вошла в дом, как отец материализовался на пороге полутёмной гостиной. Я аж вздрогнула. Вернулись раньше времени? Неужели из-за меня?

- Где была? - спросил отец раздельно и очень тихо, но с ощутимой угрозой в голосе.

- В клубе, - ответила я честно и даже немного с вызовом, хотя струсила, конечно.

С минуту он молчал, источая мощные флюиды гнева, потом так же тихо процедил:

- Отправляйся в свою комнату. Разговаривать будем завтра.

Я поднялась к себе. Вообще-то, я искренне считаю, что ничего ужасного не совершила. Подумаешь, ушла с его дурацкого корпоратива - тоже мне преступление. Ах, ну ещё игнорировала его звонки, но и это не бог весть какой грех, чтобы вот так клокотать от ярости. Решила, что завтра всё это ему и выскажу, а заодно напомню, что мне уже двадцать два, так что куда хочу - туда хожу. На этих мыслях я преспокойно уснула.

К утру смелости у меня поубавилось. Особенно когда я спустилась к завтраку.

Отец заговорил не сразу. Пока поглощал свою овсянку, просто буравил меня взглядом исподлобья. Вера тоже скорбно молчала. Было очень неуютно, поэтому я, поклевав немного, встала из-за стола.

- Спасибо, что-то нет аппетита, - промямлила я.

- Сядь, - рявкнул он.

Я обречённо опустилась на мягкий стул. Приготовилась слушать очередную порцию нравоучений-оскорблений. То есть наоборот - пропускать мимо ушей.

Отец распекал меня с двойным усердием, но я гипнотизировала серебряную солонку и думала о своём. Подняла на него глаза, когда он прогрохотал:

- Ты вообще понимаешь меня? Или ты всё делаешь мне назло?

Я не знаю, что конкретно он мне выговаривал, но представить не сложно. И, наверное, правильнее было бы смолчать - этим я и так все две недели занималась, почти привыкла. Но он смотрел на меня с такой неприязнью, что я не выдержала.

- Послушай, папа, если ты меня так ненавидишь, то какого чёрта заставляешь жить с собой? Почему не оставить всё, как было? Я бы жила в Геологах и глаза тебе не мозолила...

- То есть ты предлагаешь мне не обращать внимания, как моя дочь скатывается на самое дно?

- Да не на какое дно я не скатываюсь! Встречаться время от времени с друзьями - это нормально! Тем более я взрослый человек...

- Это ты - взрослый человек? - отец прямо взвился, как будто я не просто констатировала очевидное, а выдала нечто из ряда вон. Мне бы остановиться, но я тоже уже завелась.

- Может, ты забыл, но в сентябре мне двадцать два исполнится. И уж извини, но как мне провести субботний вечер, я могу решить сама.

Отец прямо потемнел лицом, отшвырнул ложечку, которой уже десять минут мешал остывший кофе. Раздул ноздри и так крепко стиснул челюсти, что выступили желваки. С минуту он испепелял меня взглядом, потом процедил:

- В таком случае сама решай и на какие шиши ты будешь проводить свои субботние вечера... и всё остальное.

- Что? - мне аж подурнело.

Он не мог говорить это всерьёз!

- Твою карту я немедленно блокирую. Раз ты такая взрослая, то сама изыщешь себе средства к существованию. И в этом доме тебя тоже никто не держит.

- То есть я могу вернуться в Геологи? - без особой радости уточнила я.

- Вернуться в Геологи ты не можешь. Там будут жить родители Веры.

- Родители Веры?! Как так? - задохнулась я. Вера застенчиво потупила взор.

- Вот так. Они уже пожилые, мы решили перевезти их сюда.

- Но почему в Геологи? Это же мой дом!

- Это мой дом, - отчеканил отец. - И кому там жить - решать мне.

Отец поднялся из-за стола, взглянул на меня сверху вниз.

- В чём дело? Ты же у нас взрослый человек, сама сказала. Потому должна понимать, что взрослый человек не только решает, где ему гулять, но и где жить. И как жить, и на что. Так что действуй, решай, строй свою жизнь своими силами.

- То есть ты меня гонишь на улицу с пустыми карманами? Да ты отец года! - голос у меня дрожал, и выглядела я сейчас наверняка очень жалко.

- Никто тебя не гонит. Спонсировать твои развлечения я не обязан. Однако предоставил тебе и крышу над головой, и полноценное питание, - он кивнул на стол, на тарелки с овсянкой, на блюдо с хлебцами, на вазочку с джемом. - У многих взрослых и самостоятельных и такого задела нет. И ничего, как-то живут, устраиваются и даже добиваются успеха.

Этой триумфальной речью он покончил с завтраком. И со мной.

Затем попрощался с Верой, с Воблой, которая тут же возникла на пороге столовой, а до этого, несомненно, подслушивала, сообщил им, когда вернётся и уехал.

15

- Энжи, детка, попробуй, не бойся...

Руслан протянул сигарету с марихуаной, эм... косяк или джоинт - так, кажется, это называется?

- Кайф гарантирую! - он блаженно закатил глаза к потолку.

Я упрямо мотнула головой и поморщилась. Достал!

Нет, правда, у Киселёва просто-таки идея-фикс «накурить» меня. Хотя он называет это по-другому: то расширить границы сознания, то уйти от мерзости бытия. Ну и всё в таком духе.

Обычно с такими предложениями я сразу посылаю Руслана в долгое пешее странствие. Не потому что я такой убеждённый противник подобного релакса - мне вообще глубоко без разницы, кто и как расслабляется. Просто это не моё. И я ему тысячу раз об этом говорила.

Но сегодня я расстроена и подавлена, поэтому на словесные пикировки не способна ни морально, ни физически.

Всё дело в отце. Он превратил мою жизнь, ещё недавно такую насыщенную и интересную, в тоскливое болото. Я как в тюрьме. На цепях он меня, конечно, не держит, но это и необязательно.

Он ведь не соврал - в тот же день заблокировал карту. Теперь я не могу купить себе даже самый дешёвый кофе или взять такси.

Иногда, вот как сегодня, за мной приезжает Киселёв - выводит в свет. Но и в компании наших я всё больше чувствую себя не в своей тарелке. Поэтому на этот раз даже упросила Руслана уехать из клуба пораньше и посидеть-пообщаться где-нибудь вдвоём.

Наши сразу засыпали вопросами: куда? зачем? почему так рано? Пришлось соврать, что от шума разболелась голова, но на самом деле просто надоело притворяться, что у меня всё замечательно, когда хотелось пожаловаться кому-нибудь на тирана-отца, на Воблу, которая, как мне кажется, за мной следит, на несправедливую судьбу.

- Что-то, Энжи, в последнее время ты стала вечно сливаться, - заметила Вика Лапшина.

- Можно подумать, тебе без меня скучно и одиноко, - фыркнула я и тем не менее напряглась.

В нашем кругу бедность - не порок, в нашем кругу бедность - позор. И из всех Лапшина первая перестала бы со мной общаться.

***

Мы поехали к Киселёву домой. Жил он в самом центре, на пересечении Ленина и Горького, в сталинской трёшке. И жил один, хотя частенько у него обитал кто-нибудь бездомный. Да я и сама подумывала не перебраться ли к нему. Но вспомнила, какие к нему маргинальные личности порой захаживают и какие бывают у него дикие загулы, сразу отбросила эту мысль.

Хорошо, что в этот раз в квартире Киселёва постояльцев не оказалось, хотя было ощущение, что здесь совсем недавно гулял цыганский табор.

- У меня не прибрано, - оповестил Руслан с виноватой улыбкой, как будто я сама не вижу.

Я махнула рукой - разбросанными вещами меня не напугаешь.

Он врубил какую-то комедию, приволок пива. Я, конечно, цедила эту кислятину, иначе разговор бы не вязался, но всё-таки пиво не мой напиток. Ну, первая бутылка - не мой. А там уже без разницы.

- Всё, Русланчик, это предел. Он лишил меня всего: денег, дома, в котором я выросла. Всего. И унижает меня постоянно. А если споришь - ещё хуже выходит. И родителей этой полудохлой рыбы Веры пустил в мой дом наверняка лишь затем, чтобы мне ещё больше досадить. Я как представлю, что там, где мы жили с мамой, теперь эти... убить всех хочется.

Фильм закончился, а я даже не вникла, о чём он был, увлечённая своими жалобами. Киселёв слушал меня, кивал, понимающе причмокивал, время от времени изрекал что-нибудь глубокомысленное.

Наконец я выговорилась, но лучше почему-то ни черта не стало. Тягостно, безысходно, хоть в голос вой. Я и правда всхлипнула:

- Я так скучаю по своему дому. Я так скучаю по маме. Лучше бы я тогда вместе с ними разбилась...

- У-у-у. Что-то ты, подруга, совсем расклеилась. Говорю тебе - попробуй курни. Сразу же полегчает, это я тебе как доктор говорю. Это же не наркота.

- Угу, все так говорят, а потом в ходячий труп превращаются...

- Не-е-е, Энжи, ты что, я бы всякий хардкор тебе и не стал предлагать. Да я и сам тяжёлое ни разу не пробовал. Спайсы эти всякие, фу. Нафиг надо. А каннабис-то - ерунда, травка, натур продукт. Да не бойся, Энжи, с одного раза не привыкнешь, и даже с тысячи раз. Это просто чтоб попустило немного, словишь лёгкий кайф и всё. А то у тебя разговоры уж совсем за упокой пошли.

- Не-е. Ты же знаешь, я не курю, не умею курить, вообще никогда не курила.

- А тут ничего премудрого нет.

Киселёв затянулся, медленно выдохнул дым и подал мне самокрутку.

- Просто вот так же втягивай, да и всё.

Ничего у меня не получилось. Я толком даже не втянула, но сразу же закашлялась, аж слёзы выступили. И никакой лёгкости, никакого обещанного кайфа, только мерзкий привкус во рту.

- Ясно, - переждав приступ кашля, хмыкнул Руслан. - Пойдём другим путём.

- Каким ещё путём? - мне хотелось немедленно почистить зубы и прополоскать горло. - Да ну тебя. Ничего не хочу!

Но упорный Киселёв приволок из кухни обычную стеклянную банку. Затем, покопавшись в ящике стола, выудил оттуда обычный альбомный лист, скрутил в трубочку. За дальнейшими его манипуляциями я не следила, пока он меня не окликнул:

- Энжи, ну всё, давай. Тут уж проще некуда.

Он протянул мне банку, на дне которой клубился плотный сизый дым.

- Вот. Это, считай, кальян. Втяни через трубочку дым, как коктейль, задержи ненадолго во рту и выдыхай. Да не бойся. Повторяю тебе, это не наркотик.

Я ещё поупиралась, но Киселёв пристал как клещ со своим самопальным кальяном.

- Давай, один маленький глоток и всё. Вот увидишь - сразу полегчает. А не понравится - больше предлагать не стану, чесслово.

Я взяла трубочку, втянула едкий дым, только вот, выдохнув, больше не смогла вдохнуть. Вообще ничего не могла. Темнота внезапно прихлопнула меня, тело стало чугунным и неподвижным, даже веки отяжелели настолько, что никакими усилиями не получалось их открыть.

Но самое страшное - я задыхалась, как будто органы дыхания сковал паралич. Внутри меня неистово колотилась паника, но сама я лежала бревном, ни пикнуть, ни шевельнуться не могла. И чувствовала с ужасающей ясностью, что умираю. Поначалу сознание ещё работало: я слышала гулкий и далёкий, но всё же узнаваемый голос Киселёва.

Он кричал, звал меня по имени, тряс за плечи и даже, сволочь, бил по щекам. Потом его голос слился с каким-то скрежещущим гудением, темнота стала густой, вязкой, чёрной, и я поняла - всё, это конец.

16

Я не умерла.

Очнулась от того, что меня нещадно трясло и подбрасывало. Было жёстко и очень холодно. Дышать получалось, но с такой болью, будто от носоглотки до самых лёгких всё сожжено кислотой. Голова тоже раскалывалась, словно в неё гвозди заколачивали.

Сразу я не сообразила, где нахожусь. Потом поняла - еду в скорой помощи, причём еду в горизонтальном положении. Рядом сидит медбрат, втыкает в телефон и дела ему нет до меня и до того, что мой несчастный организм внутри по ощущениям одна сплошная язва.

- Очухалась? - спросил он, наконец оторвав глаза от телефона.

Я даже отвечать не стала. Думать хоть о чём-либо было совершенно невмоготу, любое умственное усилие обостряло головную боль в разы. Однако тут и без усилий напрашивался вывод: Киселёв вызвал скорую и меня откачали. И, видимо, везут в больницу.

- Встать-то можешь? - спросил медбрат, когда эта колымага наконец остановилась у дверей, над которыми висела табличка "Приёмное отделение".

Встать я смогла, правда с трудом. И шла с поддержкой, потому что под ногами всё плыло и качалось, как будто иду по корабельной палубе.

Ночь я пролежала под капельницей, а утром за мной явился отец...

***

Домой мы ехали в полнейшем молчании. От напряжения воздух в салоне машины аж потрескивал. За всю дорогу только раз, когда мы только отъезжали с больничной парковки, Виктор спросил отца: «Домой?». Тот кивнул.