Одна на миллион

На меня отец не смотрел, однако его явно выбило из колеи моё... приключение. И надеждами я себя не тешила - это он пока молчит. Всё ещё впереди. И если уж за побег с его дурацкого корпоратива он так клокотал, то тут... мне даже представить трудно, какой апокалипсис меня ждёт.

Дома я поднялась к себе, но перед дверью комнаты замерла и прислушалась. Отец говорил не то с Верой, не то с Воблой, не то с обеими. Сказал:

- У меня важная встреча через два часа, никак не перенести. Так что придётся ехать, буду вечером. А эту из дома не выпускать. Я охранникам сказал, но и вы имейте в виду.

Я аж охнула от возмущения.

- Хорошо, - отрапортовала Вобла.

- Серёжа, а ты не перегибаешь палку? - промямлила Вера. - Дом не должен быть тюрьмой.

Я Веру не люблю, но тут она права. Но отец каков! Чёртов сатрап! И Вобла туда же!

- А что ты прикажешь сделать - упечь её в наркодиспансер, где с такими обращаются, как со швалью? - повысил голос отец. - Или закрыть глаза на то, как она себя губит? Какая бы она ни была, но это моя единственная дочь. И потом, ты хочешь, чтобы все обсуждали, что у Рязанова дочь - наркоманка? Да я как людям в глаза смотреть буду?

- Но ты не сможешь её вечно держать тут взаперти...

- Понадобится - буду.

- Но это как-то слишком...

- Слишком - это когда мне сегодня ночью позвонили и сообщили, что моя дочь чуть не умерла от передоза, - заорал отец.

- Серёжа, тихо-тихо, - сразу залепетала Вера. - Тебе нельзя так нервничать. У тебя же язва. Я всё поняла. Ты прав.

- Вера...

- Серёжа...

- Ну, в общем, я ещё не решил, как тут лучше поступить. Что-нибудь придумаем.

Очень хотелось спуститься к ним, вмешаться, объяснить, что это бред, что никакая я не наркоманка. Я даже и спустилась до середины лестницы, так меня распирало. Но потом вернулась. Струсила. Умом-то я понимала - сейчас он мне ни за что не поверит, даже слушать не станет. Его вообще сложно в чём-то переубедить, а тут такое...

Спасибо Киселёву. Хотя он же руки мне не выкручивал, сама виновата. Ну ничего, решила я, отец успокоится, и я с ним поговорю.

***

Три дня я просидела затворницей. Слушать меня отец не желал ни в какую, хотя я пыталась объяснить ему, что это была просто случайность, первый раз и последний. Да, это дурость несусветная, я же понимаю. Я сама тысячу раз пожалела и ругаю себя за эту глупость. И уж точно никогда ничего подобного больше не повторится.

Причём я не лгала ни капли и даже не преувеличивала. Но отец не верил и ждал, как я поняла из подслушанного разговора, когда у меня начнётся ломка. Они все ждали. Наблюдали за мной украдкой и он, и Вера, и Вобла, без дела постоянно совались в мою комнату, спрашивали, как я себя чувствую.

На четвёртый день, так и не дождавшись, сразу после завтрака отец неожиданно позвал меня с собой. Точнее, не позвал, а просто поставил перед фактом: съездим в одно место.

- Куда? - насторожилась я.

- Узнаешь.

В общем-то, мне было всё равно, даже, может, и хорошо - хоть какое-то разнообразие.

Виктор вёз нас в сторону аэропорта, потом свернул к Дзержинску, который мы благополучно проехали мимо, а затем и ещё какую-то деревню.

Теперь я снова забеспокоилась - куда мы всё-таки мчимся? Кругом луга, деревья, какие тут могут быть у отца дела?

В конце концов мы въехали на территорию какого-то... ну, наверное, пансионата для бедных или лагеря, огороженного забором.

- Мы здесь зачем? - спросила я. И в ответ опять услышала: узнаешь.

Виктор остался в машине, а мы с отцом направились к ближайшему зданию - одноэтажному деревянному корпусу. За ним располагались ещё несколько подобных строений.

Внутри оказалось ещё более убого, чем снаружи. На улице хоть зелень радовала глаз. А тут всё было каким-то допотопным: вытертый до дыр линолеум на полу, стены, выкрашенные жёлтой краской, старая мебель. Ну, хотя бы чисто.

Отец велел подождать, а сам зашёл в кабинет с табличкой «Директор». Я же от скуки стала разглядывать стенды, увешенные коллективными фотографиями.

Наконец появился отец и вместе с ним - незнакомый лысый мужчина в светлых брюках и рубашке с коротким рукавом. Лысый посмотрел на меня с явным любопытством. Значит, они говорили обо мне.

- Как самочувствие? - вдруг спросил.

Я удивлённо на него воззрилась. Разве это нормально - спрашивать незнакомого человека, как он себя чувствует? Если только ты не врач, но на врача он нисколько не походил, как и этот барак на больницу.

- Прекрасно, - ответила я тем не менее.

- А как настроение? - не унимался он.

- Замечательно, - пожала я плечами.

Лысый разулыбался и потом обратился уже к отцу:

- Можем провести небольшую экскурсию, показать, как тут у нас всё устроено. У ребят сейчас занятия с психологом...

Мы все втроём вышли на улицу, они что-то обсуждали вполголоса, я же недоумевала - что это за место и почему мы здесь. Недоумевала, пока мой взгляд не упал на вывеску прямо над крыльцом. Почему-то сначала я на неё не обратила внимания. Центр реабилитации наркозависимых «Светлый путь».

Я аж задохнулась. Это сюда отец решил меня упрятать? Он совсем с ума сошёл! Ну уж нет!

Пока эти двое беседовали, я устремилась к воротам. Отец окликнул меня, но я лишь прибавила шагу. Это же беспредел полнейший!

Последние несколько метров до отцовской машины я еле сдерживалась, чтобы не припустить бегом. Наконец плюхнулась на заднее сиденье.

- Отец сказал, что останется здесь, а ты чтобы вёз меня домой, - объявила я Виктору, наблюдая в зеркале заднего вида, как вытянулось его лицо, обычно совершенно непроницаемое.

- Я пошутила, - сжалилась я над беднягой, который аж рот открыл.

И снова метаморфозы в лице: от недоумения до набыченности.

Потом пришёл и отец. Я готовилась к отчаянному сопротивлению, но он, ничего не говоря, сел рядом и велел Виктору возвращаться в город. И за всю обратную дорогу ни словом не обмолвился.

17

В тот же день, только вечером, отец призвал меня в свой кабинет.

- Ты поняла уже, куда мы сегодня ездили, - не отрываясь от своих бумаг, изрёк он, как только я вошла и уселась в кожаное кресло напротив. Кресло было холодным, жёстким, неудобным. И от этого я чувствовала себя ещё уязвимее.

- Угу, только не поняла, с какой целью. Ещё раз тебе повторю: я не наркоманка. Никакие наркотики я никогда не употребляла и не употребляю.

Наконец он поднял на меня глаза, светло-серые, льдистые, колючие.

- То есть это не тебя на днях еле откачали после передозировки?

- Это был единственный раз! Случайность! Я просто глотнула дым, я же говорила тебе. До этого я никогда ничего не пробовала и больше уж точно не попробую. Да я даже не курю!

- Все так говорят.

- Знаешь, я тебе сказала, как есть. Верить или нет - твоё дело. Но я в этот приют для нариков не поеду! - твердо сказала я.

- Надо будет - поедешь. Даже не сомневайся.

Только я собралась высказать всё, что думаю, как отец опередил меня:

- Но у тебя есть выбор. Пока есть.

Я постаралась взять себя в руки и без истерики в голосе спросила:

- Какой выбор?

- Устроиться на работу. Ты двадцать с лишним лет порхала как стрекоза, а теперь пора взяться за ум. С учёбой у тебя, гляжу, ничего не вышло.

- Я могу и на заочке доучиться.

- Значит, иди работай, - пропустил отец мою реплику мимо ушей. - Будь хоть кем-то. Неужто тебе самой не противно осознавать свою полную никчёмность? Впрочем, это вопрос риторический. В общем, дочь, выбор у тебя невелик: либо ты немедленно устраиваешься на работу и действительно работаешь, а не просто просиживаешь. Либо - ну, ты сама знаешь.

Меня буквально разрывали эмоции. Злые слова так и просились слететь с языка, но я уже усвоила - с отцом качать права бесполезно, только себе хуже сделаешь. Проще согласиться, а там уж действовать по обстоятельствам. Кое-как поборов в себе эмоции, я спросила:

- И что это за работа?

- В пресс-службе моей компании. А ты что хотела? Куда тебя, без образования, без опыта, ещё возьмут? А у меня работать, чтоб ты знала, почитают за честь специалисты - не чета тебе. С красными дипломами, со стажировками за границей. Далеко не всякого у меня берут, и далеко не всякого из тех, кого взяли, оставляют. Соболев, начальник пресс-службы, например, отучился в Англии, здесь работал в администрации города, а я его переманил. Команда у него - тоже сплошь профи. И все они очень ценят работу у меня. Так что не кривись.

- Ну и зачем тебе это? У тебя вон профи, так для чего тебе такой никчёмный неуч?

- Мой крест, - обречённо развёл руками отец. - Надо же тебя хоть куда-то пристроить. Я мог бы, конечно, договориться, но не хочу, чтобы ты срамила меня среди партнёров.

Вот как - он наперёд уверен, что я всё запорю, испорчу, опозорюсь. Он вообще во мне разумного человека не видит. Он просто априори считает меня... даже слово не могу подобрать, чтобы не сильно обидно было.

Нет, мне сильно обидно. Нестерпимо. Мама так никогда со мной не обращалась. Мама себя считала прекрасной, а меня так вообще лучшей. И неустанно повторяла: «Лина, ты у меня сокровище. Ты чудом сумела взять лучшее от нас с отцом. От меня переняла красоту, от него - ум».

Ну, она так говорила, когда я ещё в школе училась. Потому что кроме математики и физики я по всем остальным предметам шпарила на отлично без всяких усилий.

Да и вообще мама в меня верила, хвалила за каждый самый маленький успех...

- Так что лучше свой позор держать при себе, - заключил отец, и тут меня прорвало.

- Ты - самый бездушный и бессердечный из всех, кого я знаю. Ты оцениваешь людей только по их успешности. Выучился за границей - молодец, ничего не достиг - отстой. А на человеческие качества тебе плевать. Конечно, на качествах же денег не срубишь.

- Я впечатлён твоей пылкой речью, но к нашей ситуации это мало применимо, хотя бы потому что и качествами ты не блещешь. Так в чём же, скажи, я тебя недооценил?

- Знаешь что, если бы ты по-человечески предложил мне работать, без этих вот оскорблений, думаешь, я бы отказалась? Может, и да, но, может, и нет! Ты никогда ничего по-доброму не предлагал и не просил. Ты только приказываешь и вынуждаешь. Конечно, твои профи ценят эту работу, потому что они сами её добились, захотели и устроились, силком их не тащили. А меня ты работой наказываешь. Кто же радуется наказанию?

Отец, что странно, молчал, будто не знал, что сказать. Тогда я перевела дух и наконец выпалила то, что давно наболело:

- А ещё ты постоянно говоришь гадости о маме, но если сравнивать вас как родителей, то ты ей и в подмётки не годишься. Хотя бы потому что она любила меня и действительно заботилась!

Отец от гнева аж потемнел лицом, и я моментально пожалела о своих словах. О ней он до сих пор не мог говорить спокойно, а я так неосторожно ткнула в больную мозоль.

- Любила и заботилась, говоришь? - рявкнул он. - Наверное, от большой любви и заботы она хотела сбежать со своим любовником за границу, забрав деньги его семьи. Ну а тебя бросить здесь, на растерзание его родни.

- Что за бред?

- Да уж какой тут бред. Этот Кошкин, адвокат, выгреб деньги с общего счёта. Бизнес-то у него был семейный на пару с женой. Развестись он не мог без крупных потерь, вот и решил сбежать вместе с твоей матерью, так понимаю, на Кипр. И если б не этот несчастный случай, то спустя неделю они бы...

- Всё ты врёшь! Мама не могла так со мной поступить.

- Не могла, угу... Только купили они два билета на Кипр в один конец. И деньги со счёта его семьи тоже куда-то делись. Да если бы не я, вдова тебе изрядно крови бы попортила.

Отец ещё что-то говорил, приводил какие-то факты, но я едва его слышала - в голове грохотал пульс, заглушая остальные звуки. Перед глазами противно рябило.

А дальше помню всё сумбурно, фрагментами. Кажется, я повторяла как заведённая: это неправда. И ещё кажется, я рыдала, а Вобла совала мне стакан с водой. Не помню, откуда она взялась в кабинете отца, но помню её тощую руку перед лицом и стук собственных зубов о стеклянный край стакана. Потом Вера увела меня в мою комнату, уложила в кровать и никак не уходила, пока я не прогнала её.

Я отчаянно не хотела верить отцу. Сама себе твердила: это гнусная ложь. Но, как назло, в памяти всплывали эпизоды, которым прежде я внимания не уделяла, а теперь они складывались в цепочку: открытая вкладка браузера с экзотическими видами и кричащими заголовками: самые выгодные цены на дома в Лимассоле; случайно услышанный обрывок разговора между мамой и Анатолием. Мама как будто его уговаривала: «Всегда чем-то приходится жертвовать, мне тоже без неё будет очень тяжело». Позже я спросила: «Без кого?». И мама ведь сказала, что без меня. Правда, об отъезде даже не заикнулась. Просто сослалась на то, что я уже взрослая и у меня скоро будет своя жизнь и, возможно, своя семья. И добавила: «Это не значит, что мы расстанемся, это значит, что мы будем жить врозь». Я тогда и не восприняла её слова всерьёз. А ведь были ещё и сумасшедшая вдова Анатолия с его сыном, требующие с меня какие-то непонятные деньги и обзывающие маму мошенницей. И ещё всякие мелочи.

До утра я глотала слёзы. Меня убивало не то, что она собиралась уехать с Анатолием и даже не то, что они подчистили счета его семьи. Мне была невыносима мысль, что мама не сочла нужным мне об этом сказать. Ведь такое серьёзное дело не могло быть сиюминутным решением, наверняка они долго планировали, потом готовились. И всё тайком.

Она не бросила меня, не успела. А мне теперь казалось, что бросила. Предала.

И при всём при этом я всё равно остро по ней скучала. Я даже злиться по-настоящему на неё не могла. Я просто стала ещё в сто крат несчастнее.

На другой день я чувствовала себя совершенно измученной. Отец же неожиданно проявил милосердие: не стал гнать меня на завтрак, хотя режим в этом доме ставился превыше всего, и мой выход на работу отложил до следующей недели.

18

С началом новой недели закончились и послабления. Ещё накануне, в воскресенье вечером отец велел быть утром готовой как пионер.

- Сразу после завтрака едем в головной офис. Познакомлю тебя с твоим начальником.

- Начальник - это тот, который в Англии учился и весь из себя крутой профи?

- Именно. И давай завтра без выступлений и выкрутасов.

- А что я хоть делать-то буду там должна?

Если честно, то я правда совершенно не представляла себе, чем люди занимаются на работе. В поле - оно понятно чем, как понятно и со строителями, дворниками или поварами. А что делают офисные клерки, в частности, сотрудники пресс-службы?

- Твой начальник всё тебе расскажет об обязанностях. Будет давать тебе задания, - затем назидательно, с ударением добавил: - А ты их будешь выполнять. Во всяком случае, очень стараться. Учитывая, что ты ничего не умеешь и не знаешь, ничего сверхъестественного тебе не поручат, не переживай. Но то, что поручат, ты обязана делать беспрекословно. Ясно? И ещё, в моей компании дисциплина очень строгая.

Всё-таки удержаться от оскорблений отец никак не может. Я надулась, но он даже не обратил внимания, продолжая расписывать, как там у него всё заведено.

Целый вечер отец растолковывал мне правила и порядки, у меня аж голова загудела. Ничего нельзя, за всё тебя ждут штрафы-штрафы-штрафы.

Только я обрадовалась, что отец вернёт мне карту, как он тут же огорошил: деньги я буду получать дважды в месяц. И такие крохи! Эта так называемая зарплата и сама по себе смешная, так ещё и за каждый прокол могут от этих жалких крох отщипывать.

Глядя, как я приуныла, отец решил добавить ложку мёда в бочку дёгтя:

- Ну а если работник отличится, то его наоборот ждёт премия. Иногда - очень даже неплохая. В общем, просто исполняй задания своего начальника, не отлынивай, не пререкайся, не опаздывай, хотя поначалу тебя будет возить мой Виктор... и всё будет нормально.

Зная отца и его отношение ко мне, это напутствие вполне можно было счесть добрым жестом, попыткой меня приободрить. Прямо как-то неожиданно.

Ах да, за день до этого он ещё и расщедрился: выделил денег на покупку обновок.

Радость, правда, омрачалась двумя обстоятельствами: со мной он отправил свою Веру. Для контроля, видимо. А то вдруг сбегу и куплю себе выпить или же сразу дозу.

Ну а второе: я должна была купить себе не то, что захочу, а исключительно строгие наряды для работы. Там, оказывается, дресс-код: белый верх, тёмный низ. И всё такое скромное, сдержанное, невзрачное. От одних нарядов накатила тоска. Хотя, если уж честно, я себе понравилась и в этом скучном облачении.

Вера тоже каждый раз всплёскивала руками:

- Ах, Линочка, какая же ты красавица! Эту блузку как будто специально для тебя сшили. А как на тебе эти брючки сидят! Заглядение!

Я, конечно, не удержалась и от неразрешённых трат. Купила себе совершенно потрясающие туфли и новую сумочку. Ну и так, всякое по мелочи. Надо же чем-то себя порадовать. Да и наскучалась я по шопингу.

Главное, настроение приподнялось, несмотря на то, что с понедельника придётся ездить на эту самую работу. Но я чем себя утешила - подумала, что зато теперь не придётся изнывать от скуки в этих четырёх стенах, тоже ведь плюс. А когда будут всякие дела, то и времени на грустные мысли не останется. И копошиться в себе не буду.

На этой ноте я даже решила помириться с Киселёвым.

Строго говоря, мы не ссорились, просто я разозлилась на него за то, что чуть не отправил меня на тот свет, ну и игнорировала его звонки и сообщения. Пусть спасибо скажет, что я не сдала его отцу, а то бы и мириться сейчас было не с кем.

Киселёв неподдельно и бурно обрадовался:

- Энжи! Слава богу! Я уже извёлся весь. Ты на меня больше не обижаешься?

Вообще-то, обида - это совсем не то слово. Я всерьёз собиралась прекратить с ним любое общение, но тогда мне пришлось порвать бы и вообще со всеми нашими и остаться одной, совсем одной. А я так не люблю одиночество! Ну и с Русланом мы всё-таки близки как ни с кем, и хорошего он для меня делал много.

- Ну как сказать... - решила немного пожеманничать я.

- И как же мне искупить свою вину? - подхватил он игру.

- Кровью, Киселёв. Только кровью.

- Кровожадная ты, Энжи.

- Ты пытался меня убить!

- Да я сам чуть не умер! До сих пор, как вспомню, как ты тут синяя лежала и не дышала, так сердце сразу останавливается.

- Это я чуть не умерла, а ты просто наложил в штаны.

- Энжи, ну прости меня. Я даже подумать не мог, что у тебя такая реакция будет, это, наверное, какая-то индивидуальная непереносимость у тебя, аллергия... Если б я знал, что так бывает, я бы ни за что... клянусь!

Я вздохнула. Ну не умею я долго обижаться.

- Ладно, прощу, но с одним условием. Чтобы даже не заикался больше про эти свои делишки и эксперименты. И вообще, при мне - ни-ни! Или сразу врагами станем.

- Согласен на всё! Ты, Энжи, ещё продешевила с условием, - хохотнув, воскликнул он, а затем вдруг робко спросил: - Ты сама-то как?

И я поведала Руслану все свои последние новости с таким энтузиазмом, будто год провела на необитаемом острове, ну или в камере-одиночке.

***

В понедельник утром мы с отцом выехали ни свет ни заря. Во всяком случае, гораздо раньше, чем обычно отправлялся на работу он сам.

Спать мне хотелось просто невыносимо, потому что я почему-то накануне разнервничалась и полночи не могла уснуть, а как только задремала, так меня сразу же разбудили.

За завтраком я через силу влила в себя крепчайший кофе, чтобы хоть как-то взбодриться, но особого эффекта не ощутила. В голове клубился вязкий туман, мыслей - ноль, глаза слипались. Ещё и отец, пока ехали, всю дорогу бубнил, как я должна себя вести, чего делать не должна, а меня от его монотонных наставлений окончательно утягивало в дрёму.

Наконец отцовский джип подкатил к зеркальной башне, не особо высокой (в семь этажей, если я правильно посчитала), но зато по обеим сторонам входных дверей на пьедесталах возлежали белокаменные львы, прямо как в Ливадийском дворце. Только тут, среди стекла и прямых линий хай-тека этот архитектурный изыск выглядел нелепо и помпезно.

- У тебя есть час на перекур, - бросил отец Виктору, выходя из машины. - Потом поедем в Мегет.

Отец решительно взбежал по ступеням, я - за ним. Резко распахнув дверь, шагнул в просторный холл, я - за ним. Отмеряя широкими шагами глянцево-мраморный пол, устремился к лифту, и я, опять же, - за ним.

Возле лифта топтались люди: типичные офисные хомячки. Два парня - один тощий и нескладный, второй - какой-то даже не то что полный, а пышный и по-женски округлый. Оба, как положено, в костюмах и при галстуках. Только на первом костюм болтался как на вешалке, а второго туго обтягивал и вовсе не в плечах, отчего вызывал ассоциацию с телячьей колбасой. Дамы тоже не модели. Хотя сильно я их и не рассматривала. Но от одного их скучного вида во рту стало кисло.

Нигде ещё я не чувствовала себя настолько чужеродной, как тут. Никогда и ни за что я не стану частью этого планктона, этого тоскливого канцелярского болотца. Это всё временно. До осени кое-как протяну, а в сентябре пойду восстанавливаться. Уж лучше учиться. Какие угодно сдам зачёты и экзамены, но тут прозябать не останусь.

Когда мы подошли, все замолкли, расступились, с тошнотворным подобострастием поздоровались с отцом и уставились на меня, не скрывая жгучего любопытства.

Лифт тренькул и раздвинул хромовые створки. Но отцовские клерки не сдвинулись с места. Только после того, как мы шагнули в кабину и встали по центру, робко просочились и облепили зеркальные стены по периметру.

Ехали они в напряжённом молчании, украдкой поглядывая на меня. На отца вообще глаза поднять боялись. Так их запугал, что ли? Хотя, в общем-то, могу представить.

Пышный и тощий вышли на четвёртом этаже, дамы - на пятом, а мы поднялись на седьмой и оказались в просторной приёмной.

За стойкой ресепшена сидели три девушки. Вот эти, причём все три, вполне ничего такие. Молодец, папочка, эстет. Окружил себя молодыми красотками. А, может, и не просто эстет.

Я наблюдала за ним и за красотками, но все три одинаково любезно пожелали ему доброго утра. Он же только сухо кивнул, не выразив ни единой эмоции, и направился в свой кабинет, массивную дубовую дверь которого украшала позолоченная табличка с вытравленным: Генеральный директор Рязанов Сергей Иванович.

Впрочем, в свою обитель он заглянул лишь на пару секунд - оставил портфель, вновь вернулся к стойке ресепшена, велел одной из красоток с кем-то связаться по поводу Мегета и покинул приёмную. А я, как хвостик, за ним по пятам.

Мы спустились на шестой этаж. По коридору отец вышагивал вальяжно, широким хозяйским шагом. Я на своих тончайших шпильках семенила, звонко цокая, следом и заодно изучала таблички на дверях: главный бухгалтер, директор по персоналу, начальник пресс-службы Соболев В.С.

На этом наш променад завершился. Отец вошёл в кабинет Соболева В.С., как в свой собственный.

- Приветствую, Вадим Сергеевич, - раскатисто и громко возвестил он о нашем появлении. - Как и договаривались, привёл к тебе свою дочь. Будет работать под твоим руководством.

- Доброе утро, Сергей Иванович, - ответил мой начальник.

Широкая спина отца заслоняла меня от него, а его от меня, но в отражении стеклянного шкафа я увидела, как из-за стола нам навстречу встал мужчина. Тут отец шагнул в сторону, я перевела взгляд на хозяина кабинета и... онемела. Чёрт, чёрт, чёрт! Только не это! Только не он!

Но это был он. Брюнет из беседки. Я узнала его моментально. Как там я его назвала? Отцовский холоп? Или лакей? От стыда мне сделалось душно и тошно, хоть сквозь землю провались.

О том, что он пару месяцев назад видел меня в нелучшем виде я старалась вообще не думать, мне и без того хватало потрясения, даже от сонливости сразу не осталось ни следа.

Он подошёл к нам, поздоровался за руку с отцом.

- Знакомься, моя дочь Лина, - повернулся ко мне отец.

- Рад знакомству, - отозвался брюнет совершенно ровным голосом, хотя по его взгляду я поняла - он тоже, вне всякого сомнения, узнал меня.

Губы тронула едва заметная ухмылка, а в чёрных глазах промелькнуло выражение наподобие: ну вот и встретились.

- Введи её немного в курс дел сам или кого-то из своих попроси.

- А в какое направление лучше определить вашу дочь?

Отец шумно вздохнул, посмотрел на меня так, будто его язва внезапно разболелась.

- Тут уж сам на месте смотри. Образования у нас, увы, никакого, опыта тоже. Ничего мы не знаем и ничего не умеем. Так что, по большому счёту, без разницы. Но ничем мало-мальски важным, естественно, её не озадачивай. Так, мелкие всякие поручения давай, потому что Лина у нас мастер по созданию проблем.