Одна на миллион

1

Я ликовала. Это был успех. Триумф! Я и чувствовала себя триумфатором. Потому что сделала то, что не сумел даже мой отец.

Пока ехала в такси, с наслаждением представляла, как вытянется от удивления его лицо, как будут кусать локти от зависти мои дорогие коллеги и, конечно, как искренне обрадуется Соболев. Мой Соболев. Хотя, конечно, сначала тоже удивится.

Да мне и самой до сих пор не верилось, как неожиданно легко получилось то, что безуспешно пытались сделать многие. Причём удалось не просто взять интервью у самого Кравитца, - лично, без всяких там его пресс-секретарей, которые и близко к нему никого не подпускают - но и заручиться его твёрдым согласием подписать контракт с отцовским «Мегатэком». Это победа. И прежде всего, победа в нашей негласной войне с отцом.

Сообщать по телефону радостную весть ни отцу, ни Соболеву я не стала, хотя и изнемогала от нетерпения. Но такие вести хочется преподносить лично и наблюдать впечатление.

Наконец, такси остановилось у центрального входа «Мегатэк». Я влетела в холл, едва не поскользнувшись на глянцевом полу. Россыпь точечных светильников отражались на его гладкой поверхности так ярко, что почти слепило. Огромные настенные часы показывали без четверти семь.

Чёрт, из-за пробок на мосту не успела приехать до конца рабочего дня. Ну, ничего, Соболев всё равно никогда не уходит вовремя, а отец так тем более вечно задерживается допоздна. Потому что днём он обычно разъезжает по объектам или торчит на заводе, а в головном офисе появляется только утром и уже вечером.

Немного поколебавшись, я поднялась на лифте на шестой этаж. Сначала поделюсь с Соболевым, а уж потом расскажу отцу.

Я подходила к его кабинету и чувствовала, как с каждым шагом стремительно учащается пульс, как внутри разливается тягучее тепло и в груди вибрирует лёгкая дрожь. Реакция моего организма на Соболева неизменна и мне не подвластна, хотя обычно я старательно её скрываю от всех и от него - в первую очередь.

Но сейчас... сейчас я так рада и так горда собой, - чёрт, впервые в жизни я именно горда собой! - что больше не хочу притворяться. Не хочу делать вид, что он мне безразличен. Я замерла на секунду у его двери, предвкушая, как он посмотрит на меня, как в чёрных глазах снова полыхнёт огонь, и сердце сладко сжалось.

Я потянула ручку, но кабинет оказался заперт. Постучала - тишина. Где он? Неужели ушёл? Я разочарованно выдохнула. А, может, Соболев спустился к нам в отдел? С проверкой, например. Или дать задания назавтра.

Зачем гадать? Можно ведь и позвонить. Я набрала его номер, но вместо гудков услышала: абонент недоступен. Вот же досада! Зато увидела кучу пропущенных от отца. Ну да, во время интервью с Кравитцем звук я отключила и, как всегда, забыла потом включить. Но отец никуда не денется, а вот увидеть Соболева, причём как можно скорее, для меня как будто стало жизненно важным.

Я шла по коридору к лифту, и сердце понемногу успокаивалось.

Однако в нашем кабинете Соболева тоже не оказалось. Там вообще сидела лишь одна Марина, менеджер по рекламе, и что-то обсуждала по телефону. Остальные, очевидно, уже разбрелись по домам.

Марина, завидев меня, прикрыла трубку ладонью и зашептала:

- Подожди минуту!

Я устало опустилась в своё кресло. Ладно подожду. Если Соболев ушёл, то и мне торопиться некуда. И всё же я снова его набрала, и опять - тщетно. Недоступен. До чего же удручающее слово, особенно когда абонент так тебе нужен!

Наконец Марина закончила свои переговоры, водрузила трубку на место и неожиданно сухо сказала:

- Тебя Сергей Иванович срочно вызывал. Иди прямо сейчас, он тебя ждёт. Уже несколько раз звонил, спрашивал, пришла ли ты.

Я пожала плечами.

- Да, отец и мне звонил, но я занята была. Сейчас поднимусь к нему. А Соболев уже ушёл?

- Да, - она отвернулась к монитору, но от меня не ускользнул её мимолётный неприязненный взгляд. Я озадачилась.

Не секрет и не новость, что в отделе меня недолюбливают, особенно девочки. Они обожают Соболева, они его чуть ли не боготворят. Причём подозреваю, что не только как начальника, но и как мужчину. Когда он заходит к нам в отдел, а это несколько раз в день, они слушают его, открыв рты, пожирают глазами, как голодные кошки, млеют и превращаются в слабоумных. И потом ещё несколько минут после его ухода сидят и блаженно улыбаются. И уж конечно, от них не укрылись наши взгляды и наши двусмысленные диалоги.

Однако Марина - единственная, с кем у меня сложились вполне тёплые и даже, можно сказать, дружеские отношения.

Она тоже любит Соболева, - ну а кто его здесь не любит? - но видит в нём только босса, доброго, красивого, весёлого, обаятельного, но всё же только босса. А мужчина в её жизни лишь один - Маринкин жених.

Марина не раз меня выручала. Поначалу подсказывала, что и как надо делать, когда все остальные посмеивались, вступалась за меня, даже когда я откровенно косячила. Ну и я тоже относилась к ней хорошо. Но теперь-то что не так? Меня не было в офисе всего полдня, что могло произойти за это время?

- Марина, что-то случилось? - подойдя к её столу, спросила я прямо. - Я тебя чем-то обидела?

- Не понимаю, о чём ты, - не глядя, ответила она.

- Ну я же вижу.

Я встала перед ней, скрестив на груди руки. Буквально над ней нависла, показывая, что не уйду, пока она не даст объяснения. Она, конечно, не вытерпела.

- Извини, мне сейчас некогда, - пробурчала она. - А тебя ждёт Сергей Иванович.

- То есть ты не хочешь со мной разговаривать?

Она посмотрела мне в глаза, но взгляд мой не выдержала, отвернулась.

- Я не хочу с тобой разговаривать. Извини.

- А причину узнать можно? - надменно поинтересовалась я.

Но надменность тут - всего лишь маска. Поскольку, что уж скрывать, её тон и её слова меня уязвили, вот уж ей я точно ничего плохого не делала. Однако и показывать свою обиду я не собралась. Ещё чего!

Ответить она не успела, ей опять позвонили. Марина с явным облегчением потянулась за трубкой, но я её опередила. Приподняла первая и тут же опустила на рычаг.

- Я не уйду, пока ты не объяснишь, что я тебе такого сделала.

Она посмотрела на меня как на врага и вдруг выдала:

- Не мне. А что - думаю, ты и так знаешь.

Но я не знаю! Я растерялась. Стала судорожно перебирать в памяти все мои косяки, нарочные и нечаянные, но всё это когда себе было! Сейчас-то я уже не такая, я давно ничего плохого не делала, наоборот, стараюсь, постоянно стараюсь, из кожи вон лезу...

Может, какая-то старая моя выходка неожиданно аукнулась? Но ничего такого, чтобы уж из ряда вон, я не делала даже в свои «лучшие» дни.

- Знаешь, Лина, я всегда была на твоей стороне, - произнесла Марина таким тоном, будто я родину предала. - Я понимала, как тебе трудно было привыкнуть и так кардинально поменять свою жизнь. Все в нашем отделе, да и, наверное, во всём офисе, считали тебя высокомерной избалованной мажоркой, без совести, без принципов, которой плевать на чужие чувства. Но Соболев всегда в тебя верил. Он всегда говорил, что ты просто совсем другая, не похожая на нас, вообще ни на кого не похожая. Но, наверное, девчонки оказались правы, и он просто видел в тебе то, что хотел видеть...

- Что за ерунду ты городишь?

Снова раздалась телефонная трель, только теперь звонили ей на сотовый.

- Да, Сергей Иванович, - ответила на звонок Марина, предварительно откатившись в кресле подальше, как будто опасалась, что я наброшусь на неё и вырву мобильный из рук. - Да, она пришла... здесь... я ей передала.

Потом взглянула на меня и сухо повторила:

- Сергей Иванович требует тебя немедленно.

В полнейшем недоумении я отправилась к отцу. Что имела в виду Марина - я так и не поняла. Несла какой-то несуразный пафосный бред. Однако этот бред изрядно меня расстроил...

В приёмной тоже было пусто, и хорошо. Стукнув пару раз для приличия, я вошла в отцовский кабинет, молча села в кресло перед его столом, закинув ногу на ногу.

- Ну наконец-то, - процедил он недобро. - Соизволила явиться.

- Я, вообще-то, делом была занята...

- Я в курсе твоих дел, - перебил меня отец. - Сдай мне пропуск. Больше ты здесь не работаешь.

От неожиданности у меня вырвался из груди нечленораздельный звук. Я поднялась с кресла.

- Это почему? С какой стати? Что, вообще, такое? Знаешь, а я не желаю увольняться!

- Сейчас у меня нет ни времени, ни желания обсуждать всё это. Мы ещё поговорим с тобой, но позже, дома. Однако ты, как всегда, бесподобна. Натворить дел, а потом невинно спрашивать: что такое?

Я выпрямилась и холодно сказала:

- Мой непосредственный начальник - Соболев. Вот пусть он меня и увольняет.

Отец вздёрнул удивлённо брови, затем, хмыкнув, покачал головой.

- Соболев тебя и увольняет. То есть, не совсем так. Точнее, Вадим Сергеевич поставил меня перед выбором: или он, или ты. И я был бы идиотом, если бы предпочёл одному из лучших своих сотрудников тебя, непутёвую дочь, за которую я только и делаю что краснею. Но, к счастью, я не идиот. Так что, дорогая моя, сдай пропуск и до свидания.

Несколько бесконечно долгих секунд я просто стояла, окаменев, и таращилась на отца, не в силах поверить, что он всерьёз.

Соболев не мог так со мной поступить! Да и не за что ведь.

Однако мой отец не шутил. Мой отец вообще никогда не шутит.

- Но я же ничего такого не сделала. За что? - пролепетала я срывающимся голосом.

- Давай только без этого. Не виноватая я, он сам пришёл. Слышали уже и не раз, - раздражённо произнёс отец. - Сдай пропуск по-хорошему и езжай домой.

Я сглотнула подступивший к горлу ком. Открыла сумочку, с трудом нашарила в её недрах пропуск. Швырнула на стол перед ним и, развернувшись, вылетела из кабинета отца, а спустя пару минут - и из здания. Была бы моя воля, я бы и из города умчалась.

А, может, так и сделать? Нет, сначала я хочу выяснить, что произошло, а потом... Потом и разберусь, что делать дальше.

2

За четыре месяца до этого

Мама всегда говорила: «Больше всего на свете не хочу быть старой. Уж лучше погибнуть в самом расцвете, чем видеть, как уходит молодость и красота. Нет, правда, это было бы даже здорово - уйти быстро, ярко и внезапно».

Подобные разговоры она обычно вела, сидя перед зеркалом. Почему-то моя весёлая, неугомонная мама, созерцая своё отражение, частенько впадала в меланхолию и начинала говорить о смерти. Жизнь свою она сравнивала с полётом кометы, и медленное дряхление в эту картину никак не вписывалось.

«Нет, ты только представь, какая я буду старая! Ой, нет, лучше не представляй!» - вздыхала она горестно, хотя на её прекрасном лице пока не наблюдалось никаких следов увядания.

Время для неё как будто остановилось. Белокурые локоны ещё не тронула седина, а безупречная кожа сияла здоровьем. Да что уж говорить - нас с ней нередко принимали за родных сестёр.

«Ты будешь красивой в любом возрасте. И я тебя буду любить всякой. И не только я», - отвечала я проникновенно, обнимая маму.

Вообще-то, к этим причитаниям я всерьёз не относилась, но это был самый верный способ их прекратить.

«Спасибо, золотце, - благодарно улыбалась мама, тотчас отстраняясь от меня и поправляя причёску. - Ты у меня прелесть, но всё равно... не дай бог дожить до старости».

Этой весной её странное желание исполнилось. Теперь ей не грозит старость. И вообще ничто не грозит.

Погибла она так, как и хотела - быстро, ярко и внезапно. Про страшное ДТП на Александровском тракте трубили все СМИ. Даже федеральные каналы показывали жуткие кадры, которые намертво въелись в мою память: оцепленный участок дороги, искорёженные остовы автомобилей, мокрое полотно шоссе, усыпанное обломками, накрытые тела.

Мама и её новый друг Анатолий погибли на месте. Он был за рулём, не справился с управлением и влетел во встречную фуру.

Это так неимоверно сложно не винить его и не проклинать за то, что оборвался полёт моей кометы...

***

Мамин новый друг был известным в городе адвокатом. У него и бюро своё имелось с нелепым названием - «Кошкин и ко».

Самое смешное то, что внешне Анатолий напоминал грызуна: маленькие блестящие глазки-пуговки, длинный острый нос, большие круглые залысины и очень крупные передние зубы, как у Микки Мауса.

Помню, я чуть не расхохоталась вслух, когда узнала его фамилию. Ну и за глаза называла его исключительно Мышкиным, недоумевая, зачем моей красавице маме такой невзрачный тип.

На это мама резонно отвечала: «Кому нужны эти нищие мачо? А Толя обеспечивает нам с тобой безбедное существование, не то что твой отец-жмот».

А ещё Анатолий оказался женат. И вот это стало для меня большим сюрпризом. Ведь он маму на руках носил, осыпал дорогими подарками и буквально жил в нашем доме в Геологах. Я к нему даже успела привязаться, почти как к родному, хоть и посмеивалась над ним.

А тут вдруг всплыл весь набор: жена, дети. Точнее, сын, лет на несколько меня старше. Примчались вскоре после похорон ко мне вдвоём, он и его мать, крикливая, истеричная тётка. Требовали какие-то деньги (совершенно нереальную сумму), называли маму мошенницей и грозились судом.

Еле вытолкала обезумевшую вдову и этого напыщенного болвана за дверь. В другой раз я бы, пожалуй, и с лестницы могла их спустить, но тогда едва находила в себе силы просто дышать.

***

Мама всегда, сколько помню, называла отца скрягой. Не часто она его упоминала, но если уж - то только так.

К отцу я не питаю тёплых чувств, но, справедливости ради, стоит сказать, что не такой уж он и скряга. Когда они развелись двенадцать лет назад, он оставил маме новый дом в Геологах, на берегу залива, где мы с ней и жили. Пять комнат на двоих, небольшой садик перед домом, просторный гараж. Не дворец, конечно, но всё же... Не всякий бы так расщедрился, увидев воочию жену в постели с другим.

К тому же, это сейчас отец - владелец заводов-газет-пароходов (тут я немного утрирую, во всяком случае, насчёт пароходов, однако он и правда в последнее время очень неплохо развернулся), а тогда у него дела шли далеко не так бодро. Тогда он только начал расширять свой бизнес.

Помимо прочего, отец исправно перечислял энную сумму на моё содержание. Правда, мама фыркала: «Жалкие копейки... Нищим на паперти больше подают... Как не стыдно так мелочиться...».

При этом жили мы всё равно на широкую ногу. У мамы всегда находились друзья-мужчины, готовые раскошелиться на любую её, а заодно и мою, прихоть.

«Учись, девочка моя, - повторяла мама, - пользоваться своей внешностью, и тогда не пропадёшь».

Я и училась - благо живой образец всегда был перед глазами. Тут хочешь не хочешь, а непроизвольно копируешь манеры и походку, перенимаешь интонации, жесты, мимику.

Как губка я впитывала все нюансы и штрихи, повадки и суждения. И ещё в школе, класса с седьмого, начала пожинать плоды маминой науки.

За одну лишь улыбку и ласковый взгляд самые умные мальчишки в классе решали за меня математику и физику. Другие - наперебой приглашали в кафе и в кино.

Не скажу, что волочились прямо все поголовно, но треть - уж точно. И это я ещё не особо старалась. Правда, одноклассницы меня невзлюбили, а некоторые и возненавидели, но мне было, честно говоря, плевать.

Блистала я и в вузе, правда, недолго. Вылетела с третьего курса за пропуски. Это мы с мамой укатили на три месяца в Грецию - она устала от холодной осени и зиму решила переждать в солнечных краях, как перелётная птица.

Вернулись мы весной, к самой сессии, которую я благополучно завалила. Был бы ещё факультет какой-нибудь попроще, но отец погнался за престижем и всунул меня на международный, а там с прогулами очень строго. Не учишься - до свидания. Можно было, конечно, попытаться пересдать, ну на худой конец, заплатить, но мама сказала: зачем?

Она и сразу, как только я поступила, изумлялась: «И охота тебе лучшие годы тратить на такую скуку? Корпеть часами над учебниками, зубрить - это же тоска смертная. Мне вот и без диплома прекрасно живётся».

И я вняла её совету. И ни разу не пожалела. Права мама, тысячу раз права: жизнь даётся один раз и спускать её на то, чему противиться вся твоя сущность - ну просто глупо.

Зато отец, узнав об отчислении, в кои-то веки самолично примчался к нам, в Геологи, и устроил обеим эпический разнос. Кричал так страшно, что, казалось, вот-вот ударит. Но мама этот напор выдержала с олимпийским спокойствием и на все его «пустоголовая стрекоза», «гадкая женщина, ужасная мать», «испортила дочь» и прочее подобное лишь безмятежно улыбалась.

Я вот так не могу и вряд ли когда-нибудь научусь, потому что хоть и пошла внешностью в маму, хоть и переняла её манеры, взгляды, вкусы, но куда денешь вспыльчивый и нетерпеливый характер - наследство отца. Я, как и он, принимаю всё близко к сердцу и остро, бурно реагирую.

В тот день мне от него тоже досталось. Я старалась быть как мама - оставаться спокойной и не воспринимать его оскорбления. Но продержалась недолго. Стоило ему сказать, что я выросла таким же ничтожеством, как моя мать, и вся моя выдержка лопнула как мыльный пузырь. Огрызаться ему я не осмелилась - он очень страшен в гневе. Просто вжалась в кресло под градом его ругательств и сидела, глотала слёзы. Когда он наконец убрался вон, прошипела: «Ненавижу!».

Мама обняла меня и весело рассмеялась: «Глупенькая. Стоит ли расстраиваться из-за чьих-то пустых слов, которые ровным счётом ничего не меняют? Собака лает, ветер уносит. Поедем-ка лучше с тобой по магазинам. Шопинг - лучшее средство от испорченногонастроения. А потом перекусим в каком-нибудь шикарном месте».

Мама всегда умела превратить плохой день в хороший. Женщина-праздник, как называл её Анатолий. Тот, кто отнял её у меня...

3

Как же я тосковала по маме! Каждую чёртову секунду. Как же невыносимо болело моё сердце! Будто из него вырвали клок.

Я страстно желала увидеть её ещё хоть раз. Молилась всем богам, какие ни на есть, чтобы мама явилась во сне. Но, как назло, она мне даже не снилась, ни разу. Не задумываясь, я отдала бы что угодно, лишь бы повернуть время вспять, лишь бы не отпустить её никуда в тот день, ну или поехать с ними вместе. Лучше уж так, чем остаться теперь совсем одной.

Нет, у меня, конечно, был отец, были друзья. Но отца я видела примерно раз в год и ничего хорошего от него не слышала, а друзья, наша развесёлая компания... с ними круто отрываться, спору нет.

С девчонками мы сплетничаем, обсуждаем парней, хвастаемся дорогими шмотками, ходим по салонам и бутикам, ну и всё, как обычно. Парни разбавляют наш женский хор, когда, например, зависаем в клубах или у кого-нибудь дома.

Но если тебе реально плохо, то как будто нет никого. Ну, почти.

Когда о том, что случилось с моей мамой, узнали наши, то все как один отписались в вайбере: это правда? жесть! как ты? держись, Энжи!

Девчонки подкрепили слова сочувствия слезливыми смайликами. Угу, спасибо.

Из всех подруг одна Инга Старовойтова позвонила сама. Даже дважды позвонила. Но говорили мы неуклюже и скомкано: как ты? Да так. Может, надо что? Да нет. Она вздыхала, я всхлипывала.

А приехал проведать меня из наших только Руслан Киселёв, но он - особый случай.

У нас с ним давняя и запутанная история. Сначала я, четырнадцатилетняя, по нему, восемнадцатилетнему, сходила с ума, а он фыркал: малолетками не интересуюсь. Зато потом, спустя три года, заинтересовался. Бегал, ухлёстывал, а у меня, наоборот, всё прошло.

После моего стотысячного «нет», Руслан переключился на Вику Лапшину, тоже из нашей компании, а я, оказывается, успела привыкнуть к его навязчивому вниманию. Или, может, такой поворот вдруг задел: как так, меня, единственную и неповторимую, и на второй план отодвинули?!

В общем, вернуть-то я его вернула, но у нас всё равно ничего не получилось. Попробовали - как-то не то, пресно. Он целует, а у меня эмоций - ноль, как будто мы с ним родственники. У него, наверное, так же.

Вот мы и решили остаться друзьями. И дружить у нас, пожалуй, получалось неплохо. Во всяком случае, мне с ним было легче и проще, чем со всеми остальными. Поэтому я даже и не удивилась, что Киселёв, один-единственный, примчался почти сразу. Обнимал, утешал, нёс всякую околесицу, чтобы вывести меня из ступора.

Ах, ну и отец, конечно же, явился. Вместе со своей новой женой, Верой. Она фальшиво сочувствовала. Он сухо распоряжался: вынос в три, транспорт, Смоленское кладбище, поминальный обед, ресторан «Наутилус»...

Лицо у самого - как гипсовая маска, в глазах - ни грусти, ни жалости. Он просто делал то, что должен. А по его понятиям, помогать дочери с похоронами он должен, проявлять эмоции - нет. А может, и не было у него никаких эмоций?

Уходя, не удержался, сказал: вот так и бывает. Так и заканчивают жизнь никчёмные, непутёвые люди.

В другой раз я бы, может, и промолчала как обычно. Потому что до сих пор, в свои двадцать два, я его немного побаивалась. В гневе отец неистов и тем страшен. Но и когда спокоен, рядом с ним не по себе. Он как хищник, мимо которого лучше вообще не ходить.

Но горе, оказывается, здорово притупляет базовые инстинкты.

- Не смей так о ней! - прикрикнула я на него.

Отец всколыхнулся, гипсовое лицо тотчас ожило, потемнело, ноздри раздулись, как у боевого быка, но тут сразу же подсуетилась Вера. Повисла у него на руке, залепетала:

- Серёжа, Серёжа, успокойся, держи себя в руках. У Линочки такое горе...

Голос у Веры шелестящий и приторный, мне аж скривиться захотелось. А отец - ничего, вник её призыву, ни слова больше не сказал, только метнул недобрый взгляд. Но к этому мы привычные, он на меня всегда только так и смотрит.

***

В «Наутилус» я не поехала, я даже не стала садиться ни в один из микроавтобусов, что организовал отец. Точнее, распорядился, чтобы были в нужном месте в нужный час одинаковые белые ниссаны с логотипом отцовского завода «Мегатэк» на боку, прямо как с конвейерной ленты.

Подозреваю, что и большинство «скорбящих», которые толпой набились в ритуальный зал, тоже из отцовской конторы. У мамы и знакомых-то столько не набралось бы, тем более женского пола, сколько возжелало прийти с ней проститься.

Вера, конечно, тоже была, даже слезу пустила. Так и хотелось крикнуть ей, в снулое лицо, чтобы приберегла свои дешёвые выступления для кого-нибудь другого. Еле вытерпела. Ради мамы вытерпела. Она не любила скандалы.

Хотя, может быть, я всё равно сорвалась бы, если б не Руслан Киселёв, который неотступно находился рядом, и стоило мне начать заводиться, он тотчас, словно чувствовал, ободряюще сжимал локоть и бубнил на ухо: тшшш, Энжи, не надо.

После похорон меня мутило: от трехдневной бессонницы, от безысходной тоски, от невыплаканных слёз и невысказанных слов. И особенно от удушливой фальши, которая как пыль осела на коже и забилась в лёгкие.

- Не поеду на поминки, не хочу, - сказала я.

Киселёв пожал плечами, выудил сотовый, вызвал такси. И мы вдвоём побрели к воротам кладбища, плутая по расхлябанным от весенней жижи дорожкам.

Весна в этом году страшно тормозила. Двадцать девятое апреля - и, пожалуйста, кругом сплошное месиво из талого снега и грязи. В городе ещё ничего, а среди деревьев так и вовсе лежат сугробы, едва тронутые чёрным налётом.

Пока вышли к трассе, я насквозь ноги промочила. Ноги, ладно, высохнут, а вот новые замшевые сапоги бесповоротно испорчены, только выбросить осталось.

Я чуть не сказала это вслух, но осеклась, испытав укол вины. Странно, что мне вообще о таком подумалось. Мне ведь дела нет ни до каких сапог. Мне надо придумать, как жить дальше. Без неё.

Не знаю, заметил ли отец моё отсутствие в ресторане. Он вместе с Верой умчался на своём Гелендвагене одним из первых. А даже если и заметил - плевать.

Я вдруг поймала себя на мысли, что совершенно перестала бояться отца. Просто как отрезало.

4

Наши настырно пытались вытянуть меня на какую-то закрытую вечеринку в London Pub. Звонили раз пять: будет круто и незаурядно, будет какой-то модный забугорный диджей. Не пойдёшь? Как? Почему? Ах это... Но уже ведь больше месяца прошло! Жизнь-то продолжается!

Не знаю, у меня было ощущение, что жизнь остановилась. Я дышу и двигаюсь, но на самом деле я будто замерла в одной временной точке, застыла, как муха в янтаре. Я даже не заметила, что прошло четыре с лишним недели, что на дворе уже лето.

Сутки напролёт я слонялась по дому или валялась на диване, поглощая очередной тупой сериал. Изредка выходила на улицу, да и то лишь до ближайшего супермаркета.

Первое время я спала в маминой комнате, на маминой кровати, пропахшей её духами. Потом, наоборот, стала замечать за собой, что стараюсь к ней не заглядывать, а личные вещи убираю с глаз. Я не пыталась её забыть, это и невозможно. Просто натыкаясь на всякие мелочи, вроде пеньюара, щётки для волос или помады, я каждый раз тихо умирала...