Святая фальшь

Раздумывает буквально долю секунды:

– Завтра каждый должен знать, что её вынесли мёртвой отсюда.

Что ты сказал, ублюдок?

Громко вздыхаю, почти соскакивая со стола. Такая сладкая надежда на спасение тает в в горячих пальцах, как льдинка на пламени. Я заглядываю в пугающие глаза мужчины понимая, что он не собирается убивать меня. И отпускать тоже.

Деньги не сыграют своей роли в его игре.

Глава 2

Селена

Никогда не пропускала воскресные походы в храм. Моя семья никогда не была верующей, несмотря на близкое общение моего отца с Папой. Италия живёт глубоко убеждёнными католиками, однако мафия всегда существовала немного в стороне от всего. Слишком много крови пролито руками тех, кто потом преклоняет колени перед алтарём. История не позволяет нам иметь веру.

Я слишком хорошо помню день собственной клятвы.

Старая семейная часовня на склонах Таормины, откуда сквозь высокие окна открывался вид на дымящую Этну. Закрытые двухметровые двери, вырезанные из цельного дуба. Запах церковного воска, холодного камня и дорогих мужских духов, смешавшихся в тяжёлом воздухе. Я стояла спиной к алтарю, как до меня стояли десятки Сартори. Веками они приходили сюда, склоняли головы и оставляли часть себя в книге, которая в тот день лежала передо мной.

Не Библия. Наша.

Она была слишком толстая и тяжёлая, пережившая больше поколений, чем некоторые королевские династии. Пожелтевшие страницы хранили имена давно умерших, а рядом с каждым темнел бурый след крови. Одни отпечатки почти исчезли от времени, другие всё ещё сохраняли очертания пальцев тех, кого я знала только по старым портретам и историям отца.

В тот день среди них появилось место и для меня.

Я проколола палец.

Под моим именем появился вечный отпечаток.

Селена Сартори.

Передо мной горели три толстые свечи. Первая принадлежала Богу, вторая – мне, третья горела ради семьи. Первую я погасила пальцами. Без раздумий затушила и вторую. Последнюю трогать запрещалось. Она должна была догореть сама. Медленно истечь горячим воском на золотую подставку, погаснуть только тогда, когда от высокого фитиля останется крошечный тлеющий огонёк. Так же должна была закончиться и моя принадлежность к семье – не раньше последнего вздоха.

Я стояла напротив и заворожённо наблюдала за пламенем, чувствуя на себе пристальные взгляды всех, кого собрал тот день в часовне. Никто не разговаривал. Никто не двигался. Особенно тяжело ощущалось присутствие отца. Его пробирающий до глубины взгляд зелёных глаз. И когда солнце приобрело золотые краски, пробивающиеся сквозь разноцветные оконные витражи, когда огонь задрожал в последний раз, я прошептала слова, после которых пути назад уже не существовало.

Моя кровь – семье.

Моя жизнь – семье.

Моя смерть – семье.

И если однажды я предам её, пусть семья заберёт всё трижды.

В тот день я навеки отреклась от всего мира. С момента клятвы у меня не должно было остаться ничего, что стояло бы выше семьи. Ни Бога. Ни собственной жизни. Странно, но именно после этого я начала ходить в церковь чаще. Возможно, из упрямства. Возможно, потому что не верила, что несколько капель крови способны отнять у человека право разговаривать с Богом.

Я обращалась к нему в самые тяжёлые моменты. Как, наверное, каждый из нас. Просто мне хватило смелости и наглости не скрывать это. Остальные – в темноте собственных комнат, за закрытыми дверями, где никто не видел сложенных ладоней и не слышал тихих просьб. Меня никогда не осуждали. Просто предпочитали не замечать. Потому что каждый нёс на плечах такой же крест. И всё же сейчас в голове крутится только один вопрос.

В какой момент Господь оставил мою душу?

За окном быстро летящей картинкой проносится ночной Вегас.Огни растягиваются длинными полосами по стеклу, рекламные вывески вспыхивают и исчезают. Голова раскалывается на части, а глазах всё плывёт мутными пятнами, так что я не успеваю рассмотреть хотя бы одну. Внедорожник мчится по тёмной трассе, оглушая меня тишиной пустого, прохладного салона, где слышен только ровный гул двигателя. На водительском сиденье хмурый Диабло иногда бросает короткие взгляды через зеркало заднего вида. Контролирует новоиспечённую пленницу.

Пленников, конечно, обычно не возят в бизнес-классе и уж тем более не усаживают возле окна. Так что, видимо, мне стоит быть благодарной, что не оказалась в багажнике, связанная по рукам и ногам. В моём пограничном состоянии такая поездка оказалась бы критичной. Хотя благодарить Диабло за отсутствие верёвок всё равно звучит как полный бред.

Мои глаза давно заприметили нож на его кожаном поясе, сразу отметив беспечность нового надзирателя. Проклятый Капо Диабло приставил этого безразличного мужчину ко мне почти сразу после нашего разговора. Тот без лишней грубости довёл до машины, даже придержал дверь, усадил внутрь и с тех пор не проронил ни единого слова. В его лице нет злости, раздражения или желания запугать. Только спокойное внимание мужчины, который уверен, что контролирует ситуацию.

И, к сожалению для него, не зря.

Потому что я не собираюсь так просто сдаваться.

Мне понадобится всего пара секунд, чтобы перехватить управление. Рядом с коробкой передач лежит включённый телефон, небрежно оставленный водителем под рукой, а это значит, что у меня будет связь и навигация. До отслеживания сим-карты эти аборигены додумаются не сразу. Во всяком случае, хочется на это рассчитывать.

Убить. Выкинуть из машины. Уехать домой.

Опять дерьмовый план и опять другого нет.

Хочешь выжить – будь хищником.

За спиной протягивается пустая дорога, разрезанная ровными рядами фонарей. Впереди движется кортеж Марио Романно, тёмные внедорожники держат дистанцию, не выпуская друг друга из поля зрения. Мрак заднего сиденья удачно прячет моё задумчивое выражение, скрывая от чужака размышления о моих дальнейших действиях. Нож на поясе. Телефон возле рычага. Расстояние до водителя. Скорость. Его руки на руле. Даже то, сколько времени понадобится ублюдкам впереди, чтобы заметить исчезновение одной машины из колонны.

Шансы есть. Паршивые, но есть.

– Куда едем, начальник? – мой хриплый, непривычный голос нарушает затянувшуюся тишину.

Какое-то время мужчина молчит, и я уже подумала, что останусь без ответа. На несколько мгновений он встречается со мной через зеркало, словно решая, стоит ли вообще тратить слова.

– Узнаешь.

Разочарованная улыбка растягивает разбитые губы и тут же отзывается жжением в многочисленных трещинах. Мда. Не разговорчивый молодой, или не очень, человек мне попался. Интересно, сколько ему? Точно чуть больше тридцати.

Ничего.

Мы тоже не из простых.

– Как тебя зовут? – спрашиваю спокойнее, понемногу смещаясь ближе к переднему сиденью.

Никакой ненужной спешки. Никаких резких движений. Пусть считает, что пленница просто пытается найти положение, в котором меньше ноют побитые кости. Обивка подо мной гладкая и дорогая, но измученная кожа воспринимает даже её как грубую ткань. Рёбра неприятно тянет при вдохе, содранные ладони саднят, ноги отзываются тяжёлой слабостью. Эта боль сводит с ума. Каждое движение отдаётся адом. Организм явно требует прекратить этот цирк и хотя бы несколько часов полежать спокойно.

Точно не сегодня.

Мужчина замечает движение и чуть поворачивает голову:

– Бруно.

Выжидаю всего пару секунд, позволяя имени уложиться в памяти. По груди проходит резкий толчок адреналина, разом обостряя слух и возвращая ясность измученному сознанию. Сердце знакомо вздрагивает.

Сейчас.

– Без обид, Бруно.

Мне хватает доли мгновения, чтобы рвануть охотничий нож из чехла на поясе. Лезвие со рассекает тесное пространство между нами, на секунду отражая свет дорожного фонаря. Целюсь точно в сонную артерию. До его смерти остаётся несколько дюймов, до моей свободы – жалкий сантиметр стали, который должен войти прямиком в шею.

Бруно оказывается быстрее.

Молниеносно разворачивает массивный корпус, обе его руки срываются с руля, и тяжёлый внедорожник остаётся без управления. Широкая ладонь перехватывает моё запястье в последний момент, сбивая траекторию. Вместо шеи нож с отвратительной лёгкостью входит под ключицу, проваливаясь в человеческую плоть по самую первую фалангу моих пальцев.

Бруно гортанно рычит и одним толчком отшвыривает меня назад. Спина врезается в сиденье, с губ срывается то ли болезненный всхлип, то ли жалкий стон. Перед глазами на мгновение темнеет, лёгкие судорожно пытаются втянуть воздух, а по позвоночнику разливается такая острая боль, что хочется свернуться прямо здесь и больше никогда не двигаться.

Чертовски больно.

Чертовски страшно.

Внутренности скручивает тугим узлом ужаса от неудавшейся попытки. Очередной неудачи. Чувствую в груди тысячу иголок и не могу распознать их причины. Это предвкушение моего скорого конца или последствия выжившего утопленника? Отчаянный страх или грязная вода в лёгких? А может всё вместе?

Мне так страшно.

Я только что совершила покушение на человека Диабло. Неудавшееся покушение. Неудавшийся побег. Неудавшаяся попытка наконец выбраться из этого грёбаного кошмара. Марио Романно не простит мне такого.

Ни за что не простит.

Машину резко бросает вправо. Меня сносит следом, впечатывая боком в твёрдую дверцу. Щекой ударяюсь о стекло, плечо выворачивает от резкого толчка, ноги беспомощно скользят по полу. Где-то впереди Бруно пытается вернуть руль, но слишком поздно. Шины с визгом сходят с асфальта, под днищем вместо ровной трассы начинает бешено грохотать гравий обочины.

Сознание запаздывает за происходящим.

Я не успеваю понять, куда нас несёт. Не успеваю сгруппироваться или хотя бы схватиться за что-нибудь. За окном стремительно поднимается земля, заполняя собой стекло, и в голове вспыхивает только одна совершенно идиотская мысль. Опять. Опять авария. Опять машина переворачивается. Опять это мерзкое мгновение, когда ещё ничего не произошло, но ты уже понимаешь, что сейчас произойдёт. Мерзкое чувство сжатия перед неизбежным.

Закрываю глаза.

Удар.

***

Светлая комната, с широкими оконными проемами из белого дерева, морской воздух теплыми порывами трепет невесомую, светлую тюль. Солнце светит мягкими лучами, падая на всевозможные растения внутри цветных горшков. Райская атмосфера, которая бы непременно отпечаталась в душе, если бы она не разрывалась на тысячу маленьких осколков от боли и отчаянья.

– Селена, причиняя боль другим ты не забудешь свою, – мисис Маньйо смотрела на меня своими голубыми глазами, ожидая реакции или ответа.

Нет, она не давила на меня, не раздражала и не злила, но иногда мне казалось, что ее глаза прозрачные. Будто сам океан в самый солнечный день подарил им цвет. Сатиновая блузка свободного кроя тоже трепетала от порывов ветра, а женщина медленно потягивала свой эспрессо из узорчатой маленькой чашки, оставляя её на малюсеньком блюдечке.

Не дождавшись от меня ответа, Маньйо достаёт из своей сумки пачку тонких сигарет. Те, которые курила всегда, каждый наш сенас. Вот уже три месяца почти ежедневно мы встречаемся с ней и беседуем о совершенно разных темах, совсем иногда дотрагиваясь до той самой.

Она протягивает мне одну:

– Будешь?

– Мне двенадцать, – фыркаю, смотря на отраву.

Маньйо снисходительно улыбается:

– Разве это имеет значение, если она поможет заглушить твою боль? Я никому не расскажу.

Каждый раз я отказывалась. Каждый раз я смотрела и вдыхала запах. Сегодня во мне что-то изменилось. Киваю, протягивая пальцы за тонкой сигаретой и зажигаю спичку. Отрава начинает дымить у меня во рту. С первой затяжкой горький дым неприятно бьет по горлу и сухостью добирается в лёгкие. Там будто рассыпается пустыня и мне приходиться удерживать кашель.

Наконец оторвав взгляд от наблюдения за пейзажем сквозь открытое окно, смотрю на неё и не могу понять своих чувств. Еще совсем недавно я верила в нашу дружбу. Маньйо первая, кто отнесся ко мне с пониманием после смерти мамы. Та, кто говорила со мной, как с нормальной, а не девочкой пострадавшей от лап упырей. А вчера я узнала, что она спит с моим отцом.

Гнев и ненависть вновь начали закипать в венах.

Смотря ей в глаза, я пыталась разобраться в себе. Я все еще чувствую какую-то болезненную благодарность к этой женщине. Но стоны, исходящие из её кабинета вчера, после того как мой отец зашел к ней на минуточку – они не дают мне покоя.Каждый раз я верила, что папа приходит к ней после сеансов, чтобы узнать о моём самочувствии. А вчера я просто забыла телефон. И во мне доломалось то, что было уже надломано.

Мама умерла всего три месяца назад.

Я думала он любил её.

А, может, просто хотела верить.

– Если причиняя боль другим, я чувствую наслаждение? Я чувствую себя живее, – облизнув губы, заглядываю прямо в голубые глаза.

Не выдержав её безразличного прищура, отворачиваюсь. Справа от меня висит зеркало с золотой рамкой. Смотря в него я вижу молодую девушку, совсем потерявшую суть всей своей жизни...

Я распадаюсь на тысячи маленький частей.

И в каждой чувствую себя чертовски плохо.

Сознание собирается мучительно долго, вытаскивая меня из густого тумана, в котором не существует ни времени, ни пространства. Сначала приходит режущее мозг ощущение, засевшее глубоко в голове и отдающее тяжёлой пульсацией в висках. Следом возвращается тело. Мышцы скованы так сильно, словно за время моего отсутствия успели превратиться в камень, а теперь кто-то силой заставляет их снова двигаться, раздирая волокна острыми шипами.

Воздух с трудом проталкивается в лёгкие, грудная клетка болезненно поднимается, а сердце глухо бьётся внутри, будто тоже вспоминает, как выполнять свою работу. Пальцы не слушаются, губы пересохли, язык кажется тяжёлым. Ощущение, что меня сначала разобрали на части, хорошенько переломали каждую из них, а потом кое-как собрали обратно, забыв проверить, всё ли оказалось на своих местах. Мне определенно нужен врач.

Разум вспыхивает последним воспоминанием.

Твою мать!

Меня оглушающим рывком вернули в тело. Глаза распахнулись сразу же, как только на сознание обрушились картинки произошедшего. Один обрывок. Второй. Сердце тут же срывается в бешеный такт, в груди становится тесно, а остатки спасительного тумана исчезают без следа. Мыслительный процесс запускается одновременно с чувствами, перехватывающими дыхание.

Агония.

Я снова горю в ней.

Лежу на мягкой кровати с бежевым хлопковым бельём и несколько долгих секунд просто смотрю на яркие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь панорамные окна. Из приоткрытой балконной двери тянет свежим воздухом, лёгкий ветер колышет молочную прозрачную тюль, заставляя неслышно шуршать по полу.

Комната выглядит слишком хорошо: глубокие зелёные оттенки, тёмная деревянная мебель, светлые стены. Всё выглядит сдержанно, аккуратно и прилично, словно сюда действительно вкладывали деньги. Даже постель подо мной пахнет чистотой и чем-то свежим. Ни единого напоминания о том ужасном месте, из которого я бежала сломя голову. Никакой железной койки. Никакого обшарпанного потолка над головой. Никакого ощущения, что стены вот-вот упадут на меня. В другой ситуации моя задница, возможно, даже решила бы, что сегодня прекрасный день.

Какого чёрта я тут делаю? Где я?!

Может сон? Смерть?

Ужасный кошмар!

Но, к сожалению, физические ощущения слишком хорошо напоминают о реальности происходящего. Не могу найти в себе ни сил пошевелиться, ни желания это делать. Больше не хочу. Не могу. Мой дерьмовый план не сработал. Видимо, рассудок вместе со способностью принимать хоть сколько-нибудь разумные решения я благополучно оставила где-то под водой.

Хотя попробовать всё равно стоило.

Я спохватываюсь на руки, от чего прозрачные трубки ударяются о железную стойку стоящей рядом с кроватью капельницы. Требуется ещё какое-то мгновенье, чтобы зависнуть на полупрозрачной ёмкости, из которой капля за каплей в меня вливают какое-то дерьмо. Помимо ноющей боли в каждой части тела, приходиться судорожно бегать взглядом по названию препарата, пытаясь вспомнить его назначение. Антибиотик? Обезболивающее?

Следом рассматриваю голубую больничную рубашку и перебинтованные раны, некоторые из которых заклеены большими пластырями или обработаны чем-то коричневым. Я определенно уже получила медицинскую помощь. Но самое ужасающее было далеко не это – кровь загустела, когда кроме неприятной ткани ночнушки я не ощутила ровным счётом ничего. Никакого белья. Нет чёртовых трусиков. Я искалечена, слаба и, чёрт возьми, обнажена.

Сознание неприятно царапает понимание: со мной могло происходить всё, что угодно. Этого хватает, чтобы в голову полезли самые мерзкие варианты произошедшего. Несколько секунд просто сижу, прислушиваясь к собственному телу, отчаянно боясь получить подтверждение хотя бы одному из них. И пускай я изнываю от слабости и жжения в каждом органе, но между бёдер всё привычно. Никакой боли, раздражения или ощущения чужого вмешательства. Абсолютно ничего, что могло бы намекнуть на сексуальное насилие.

Чёрт, я переживаю о собственном изнасиловании.

Куда мы докатились, Селена?!

А может..? Слишком многое я не помню, чтобы быть в чём-то уверенной наверняка. Однако хотя бы сейчас тело не даёт повода думать о худшем. Это становится первым нормальным облегчением с момента пробуждения.

Может, я действительно умерла и теперь проживаю свой персональный ад? Оказаться в Вегасе в таком состоянии, не помня ни единой минуты своего путешествия сюда, вполне тянет на изощрённую кару. Это просто, сука, невозможно. Грёбаный ад. Только почему в нём такая мягкая постель? В подвале было как-то правдоподобнее, конечно.

Медленный вдох даётся с трудом. Лёгкие больше не хрипят и не обжигают изнутри, однако неприятная тяжесть в груди никуда не исчезла. Каждый глубокий вдох напоминает, сколько грязной воды успело побывать внутри. Мне ещё чертовски повезёт, если после всего этого не подхвачу какую-нибудь заразу. Та река была доверху заполнена мутной дрянью, о составе которой лучше вообще не задумываться.

Опять жива, опять придётся разгребать всё это.

Сколько времени я была в отключке?

Вихрь вопросов без ответов безуспешно крутиться в голове, пока я пробую аккуратно вытянуть катетер. Иголка с лёгкостью выскальзывает из вены, хотя онемевшие пальцы усложняют каждую следующую задачу. Даже свесить ноги с кровати и размять затекшую шею удаётся с перелагаемым трудом. Однако, должна признать, я чувствую себя в разы лучше, чем когда открыла веки в убогом борделе. Видимо лечение действительно пошло мне на пользу.

Взгляд случайно падает на круглое зеркало косметического стола:

– Твою мать.

Твою мать!

Босые ноги сами ведут к нему, криво ступая по мягкому ковру. Я замираю у дубового столика, дрожащими пальцами прикасаясь к огромному синему пятну на лбу. Не только на лбу. Всё лицо обезображено до неузнаваемости: на сухих, опухших губах запеклась кровь и трещины, в углу рта сдертая рана. На скуле большой синяк, а участки кожи покрывают сплошные ссадины. Лишь зелёные глаза, пусть и с красными белками, блестят то ли от подступающих слёз, то ли от надломленного страха за свою жизнь.

Сломанная.

В голове тут же всплывает старое воспоминание. То самое, где я понуро сидела в кабинете миссис Маньйо и готовилась к своему первому греху. Где в голове царил настоящий хаос, а сердце разрывалось на части от отчаянья и шока. Психолог говорила, что человека невозможно сломать. Она ошибалась. И заплатила за ошибку сполна.

Холодная дрожь бьёт по коже.

Это будет преследовать меня всю жизнь.

До последнего вздоха.

За дверью раздаются шаги. Кто-то проходит мимо, даже не замедлившись, но я всё равно напрягаюсь, прислушиваясь, пока звук окончательно не стихает в коридоре. Нужно быть начеку. Я понятия не имею, где нахожусь, кто притащил меня сюда и с какой целью. Единственное, что известно наверняка, я снова в полнейшей заднице.

Резко кидает в сторону и приходиться схватиться за столик.

Мне нужен воздух.

Нетерпимое желание вдохнуть немного глубже, заставляет хромать к приоткрытому балкону сквозь порхающие занавески. Превозмогая боль, получается выбраться наружу, ступая по светлому мрамору, нагретому от яркого солнца. И только заметив вырезанные из такого же камня перила, хватаюсь за них, как за единственное, что поможет устоять на ногах.

Лёгкие снова обдаёт жаром. Возможно, дело в высокой температуре воздуха, а может, организм всё ещё пытается прийти в себя после произошедшего. В любом случае, прежде чем нормально осмотреться, приходится сделать несколько ровных вдохов, каждый из которых неприятно обжигает глотку. И когда я наконец приподнимаю голову, окружающая картинка на несколько секунд кажется мерцающим миражом.

Передо мной раскинулась ухоженная зелёная территория. Ровный газон спускается по пологому склону к большому голубому бассейну, по краям которого расставлены светлые шезлонги и небольшие столики. Между деревьями проходят аккуратно выложенные каменные дорожки, изгибаясь мягкими волнами и теряясь где-то дальше в саду.

Повсюду зелень. Пышные гортензии собраны в крупные цветущие кусты, круглые самшиты подстрижены практически идеально, а высокие деревья дают широкие участки тени, спасая траву от палящего солнца. Шикарная частная территория, совершенно не похожая на сады ада. Нужно отдать должное садовнику, у него определённо есть вкус.

Солнце, поднявшееся почти в зенит, заставляет щурить веки от яркого света и приятно согревает покрытую мурашками кожу. Не знаю, сколько бы ещё простояла так, рассматривая цветущий двор, но движение вдалеке быстро привлекает внимание. Из-за кустов по каменной дорожке появляется молодая девушка. Совсем юная.

Русые волосы светятся под солнцем, а к груди она прижимает ярко розовый блокнот. Приходится сильнее прищуриться, чтобы лучше рассмотреть незнакомку. Она шагает совершенно расслабленно, погружённая в собственные мысли и время от времени опускает голову на ноги в кроссовках. Одета довольно просто: слишком свободные тёмно-синие джинсы и простая белая футболка, заканчивающаяся чуть выше бёдер.

Каменная кладка ведет девушку точно к дому. И только заметив меня, она останавливается почти под окнами, а затем лучезарная улыбка озаряет румяное лицо. Даже отсюда удаётся заметить россыпь веснушек около вздёрнутого носа и на пухлых щеках.

Она приветливо машет рукой:

– Привет! Ты Софи, верно?

Сглатываю, не сразу понимая, о чём она говорит. Имя кажется чужим, и только через пару секунд до меня доходит. Моя легенда. Чёрт возьми, я совершенно о ней забыла. Неужели сработала? Может, именно поэтому я сейчас стою здесь, посреди дорогого поместья, а не лежу где-нибудь в очередном подвале? Может, они действительно понятия не имеют, кто я такая?

Несколько раз киваю, стараясь не показать растерянности:

– Да. А ты кто?

– Я Аннет. Охрана говорила о тебе, и мне стало интересно, но брат запретил к тебе подходить, – она беспечно пожимает плечами. – Тебя привезли вчера вечером. Ты очень плохо выглядела. Как ты себя чувствуешь?

Последние слова пролетают мимо сознания.

Брат?

Внимательно всматриваюсь в её лицо, и с каждой секундой нахожу всё больше знакомых черт. Тот же цвет радужки. Похожий разрез губ, форма носа, даже едва заметная мимика кажется слишком знакомой.

Чёрт тебя дери. Она сестра Марио.

Я не знала, что у братьев Романно есть младшая сестра. Более того, об этом не знает никто в Синдикате. По крайней мере, мне никогда не доводилось слышать даже намёка на её существование.

– Намного лучше, – легко киваю, стараясь не задерживаться на ней слишком долго. – Ты случайно не подскажешь, где я нахожусь?

Аннета слегка склоняет голову, кажется, рассматривая мои побои.

– Ты у нас дома,– отвечает с неловкой улыбкой. – Может, я могу чем-нибудь помочь? Тебе что-то нужно?

Тело мгновенно наливается бетоном.

Этот ублюдок притащил меня к себе домой?

Зачем?

Безусловно, здесь в разы лучше сырого подвала, но неизвестность пугает куда сильнее обшарпанных стен. Первая встреча с Капо оставила после себя слишком яркое впечатление. Холодный, жестокий мудак с тем самым дьявольским блеском в глазах, от которого до сих пор становиться не по себе. И теперь я в его доме, совершенно не понимаю, зачем он вообще решил сохранить мне жизнь.