Святая фальшь

Отрываюсь от блокнота:

— Ты спала с ним.

Мия застывает со стаканом у губ.

Бинго.

— Вряд ли любила, — продолжаю спокойнее. — Скорее секс ради хорошей должности. Ты у него кто-то вроде правой руки, да?

Тёмная макушка девушки опять опускается:

— Да.

— Он был груб с тобой. Возможно, бил.

Иначе откуда такое сопереживание моим синякам?

Делает ещё один большой глоток.

— Тонатто возбуждается от насилия.

Мне остаётся только покачать головой:

— Хреновое качество для управляющего борделем.

Она невесело усмехается, но быстро прячет лицо за стаканом.

— Иногда у него было плохое настроение, иногда неудачные дни или просто перебрал с выпивкой. После такого я всегда получала какой-то подарок. Украшения, сумки, деньги...

Девушка сильнее сжимает стакан.

— Один раз он сломал мне ключицу. Почти задушил. Я попала в больницу и тогда действительно решила уйти. Всё закончить. Даже вещи собрала, — она замолкает, а я уже, кажется, догадываюсь, что прозвучит дальше. — Тонатто предложил повышение. Я была обычной хостес. Деньги были хорошие. Намного больше, чем раньше. А мне... мне просто некуда было идти.

Последние слова даются ей тяжелее остальных. Мия опускает глаза в пустой стакан, несколько раз моргает, но одна слеза всё-таки срывается на щёку. Потрясающе. Ублюдок ворует у собственного Капо, издевается над своей помощницей, потом затыкает ей рот деньгами из того же клуба. Не удивлюсь, если другие девушки, работающие в Айконе, тоже пострадали.

Тонатто либо бессмертный, либо совершенно тупой.

— Ублюдки не должны заслуживать твоего раскаяния. Мёртвые тем более, — мой голос непроизвольно опускается. — Ты выбрала себя и сделала абсолютно правильно. Теперь не проворонь шанс.

Хлюпает носом, упуская ещё одну слезу:

— Шанс?

— Ещё одно повышение, дорогая, — протягиваю, делая первую запись в фиолетовый дневник. — Чужая смерть не всегда несёт за собой горе. Если правильно смотреть, можно найти освободившееся место.

Я не умею жалеть людей. Никогда не пыталась подбадривать павших. И ни разу не требовала этого взамен. Возможно, открыв душу незнакомке, Мия рассчитывала на сочувствие. Может, просто хотелось выговорится. В любом случае обнимать её за плечи, плакать рядом, убеждая, что всё будет в порядке, я не стану. Часть моей души, отвечающая за обыкновенную эмпатию, давно превратилась в пустырь.

Она поднимает лицо, оборачиваясь к балкону:

— Думаешь, он уже мёртв?

Рисую сердечко в углу тетрадки.

— А у Капо Диабло есть привычка миловать виновных?

Исключительно личный интерес.

— Не знаю. Я никогда не влезала в их дела, — вздрагивает плечами.

— У него есть привычка ходить с хмурым лицом, — ворчит сбоку Чак, нарезая лимон на дольки. — И забирать себе самых красивых женщин.

Ручка останавливается над страницей.

— Я не его женщина, Чак, — сердито заштриховываю сердечко. — Дерьмо! Всё настроение испортил. Не смей даже заикаться о таком!

Чак вскидывает руки в мирном жесте.

— Всё, понял-понял, — улыбается, хотя пытается скрыть это. — А то ты этой тетрадкой меня прибьёшь сейчас. Как я потом буду лицом светить? Чаевые сами себя не заработают, между прочим.

Молодой бармен всё-таки смог вызвать мою улыбку.

— Чаевые? — прищуриваюсь. — Ты зря передо мной распинаешься. Я сама нуждаюсь в чаевых. Желательно процентов десять от нефтяника, в честь закрытого контракта.

Чак как-то грустно откидывает нож.

— Так вот какие у тебя требования к мужчинам?

Эх, знал бы он о моих требованиях к мужчинам.

Усталый выдох вырывается из груди:

— Нет. Это только требования к их банковским счетам.

Дописываю несколько строчек внутри блокнота.

Всё, что нужно сделать, чтобы это место засияло ярче.

— Ох, чёрт... — приглушённо выдавливает Мия, моментально привлекая моё внимание. — Кажется, тебя ждут, Софи.

Спина автоматически превращается в камень.

Мне даже не нужно спрашивать кто.

Медленно вкладываю ручку между страницами, стараясь не обращать внимания на появившуюся дрожь, спокойно закрываю книгу и делаю пару глубоких вдохов прежде, чем поднять голову. Музыка бьёт по вискам. Чак что-то переставляет за стойкой. Вокруг смеются, пьют, танцуют. Но почему-то в один момент всё это исчезает. Затихает.

На балконе стоит Марио Романно.

Облокотившись о чёрные перила, он смотрит прямо на меня. И никуда больше. Возвышается над залом точно дьявол, холодно наблюдающий за своим адом. Точнее, за одним падшим ангелом, вызывая у него отчаянное желание спрятаться за баром. Этот холод достаёт и сюда. Обмораживает и обжигает одновременно. На нём нет крови или других упоминаний о наказании. Рубашка всё такая же аккуратная, лицо спокойное до невыносимых судорог. После сальной ухмылки Хейза, притягательной улыбки Чака и заплаканной Мии смотреть на Романно дико.

Пустой. Тёмный. Ледяной.

Ничего не выдаёт.

Ничего не позволяет увидеть.

Несколько мгновений мы просто смотрим друг на друга через весь Айкон. Время давно остановило свой ход, а музыка больше не звучит так громко. Я не слышу голоса людей. Я не вижу ослепляющей светомузыки. Всё исчезло. Я только замерла под пробивающим интересом тёмных омутов, и очнулась уже тогда, когда Марио едва заметно кивнул в сторону двери за своей спиной. Внутри всё обрушилось.

Приглашение, да?

Судя по всему, время развлечений закончилось.

Сейчас будет происходить наказание лжецов.

И, кажется, я вхожу в их список.

***

Романно исчезает за дверью, так и не обернувшись. А я изнемогаю от сковывающего трепета, который скручивает мои внутренности в узел. Мне откровенно страшно. Вокруг вдруг стало так душно. Дышать нечем. Но я заставляю себя собраться и соскользнуть со стула, совершенно не разбирая слов Мии. Я складываю себя по крупицам, пытаясь собрать осанку. Хочу дышать глубже. Расслабить лицо.

Этот человек не должен видеть моего страха.

Кто угодно, но только не он.

Горькое предвкушение будущего заполняет тело до краёв. Оно дрожит, колени отказываются гнуться, но я упорно продолжаю шагать к лестнице. Я не собираюсь бежать от ответственности. Никогда не сбегала. Лишь остановлюсь у ступеней и в последний раз посмотрю на выход. Коридор к спасению заканчивается на четырех широкоплечих охранниках. Они испепеляют последние мысли о побеге. Я предполагала подобный исход с самого начала. Знала о нём, нажимая на курок. Я чувствовала вкус наказания во рту, стоило открыть утром веки.

И я приму его так, как следует человеку Сартори.

Соберись, Сартори.

Не забывай кто ты, и чья кровь течёт в тебе.

С каждой ступенькой я шагаю всё смелее. Шепотом я проговариваю клятву, которая отпечаталась на моей душе и плоти. Она течёт по моим венам с самого первого вздоха. Даёт мне силы идти дальше. Я прожила довольно яркую и насыщенную жизнь. Пусть и короткую. В ней было многое. От родных улыбок дорогих людей до громкого смеха друзей. От неописуемого счастья до поглощающего горя. Я жила.

И мне не о чём жалеть.

Возможно, лишь о том, что так и не успела познать любовь. Не успела ощутить каково это, когда сердце готово остановиться ради другого. Не увидела напротив себя глаза мужчины, который смотрит так, словно весь его мир поместился в тебе. Я никогда не ощущала такой любви. Всего пару раз видела её между другими людьми. Она красива. Она необъяснима. Совершенно странновата. И, видимо, не для меня.

Замираю у двери, подбородок сам поднимается выше.

Выдох.

Я отдам тебе свою жизнь, Капо Диабло.

Выдох.

Но сделаю это с высоко поднятой головой.

Выдох.

Умирать тоже нужно красиво.

Выдох.

Особенно от твоих рук.

Нажимаю на ручку. Дверь открывается с тихим, неприятным скрипом, впуская меня в тусклый кабинет. После ослепляющих огней Айкона здесь приходится несколько раз моргнуть, привыкая к темноте. Музыка осталась снаружи, но тяжёлый бас всё равно пробивается сквозь стены глухими ударами. Где-то там продолжают смеяться, пить, проигрывать деньги. Здесь же слишком тихо. Даже кондиционер работает почти беззвучно, оставляя на коже неприятные ощущения.

Я сразу нахожу своего палача. Капо прислонился к краю офисного стола посреди комнаты. Одной рукой упирается в столешницу, вторая спокойно сжимает оружие. Стоит заметить, что этот кабинет выглядит намного проще домашнего обителя Романно. Но почему-то ощущается намного тяжелее. Я сделала всего два шага, а стены уже давят на виски, словно готовы схлопнуться передо мной.

— Зачем звал? — тональность предательски вздрогнула, но мне так хотелось заполнить шумящую тишину. — Я вообще-то кое-чем занималась.

Моих шагов даже не слышно. Лишь спокойное дыхание, громкий стук сердца и расплывающаяся пустота внутри. Я не могу перестать смотреть в его глаза. Линия взглядов начинает повышать температуру, в то время как воздух, наоборот. Не могу оторваться от того, что не вижу там ничего. Ни гнева. Ни довольства. Ни одной эмоции. Чертова пустота.

Марио совсем немного наклоняет голову:

— Не думал, что флирт с барменом настолько увлекательное занятие.

Мои брови поднялись совершенно чуть-чуть.

Как долго он наблюдал за мной?

— Поприятнее, чем с некоторыми, — негромко фыркаю.

Я замираю в шаге от босса, не находя силы стать ещё ближе и оставляя между нами расстояние вытянутой руки. Недостаточно, чтобы спастись, но вполне хватит, чтобы не забывать дышать. Напоминать себе моргать.

Молчание невыносимо.

— Это всё, что тебя интересовало? — снова нарушаю его первой.

У меня была возможность научиться вовремя закрывать рот.

— Нет, принцесса, — спокойно произносит Марио, немного меняя положение пистолета в руке. — Ты помнишь, зачем мы сюда приехали?

А вот и мой приговор.

— Да, — сердце вздрагивает.

Ты наслаждаешься, причиняя страх.

Я не дам тебе удовлетворения. Никогда.

— И ты знаешь, что сейчас произойдет?

В этот раз я не оторву взгляда, Марио.

— Наказание.

Мне не страшно. Я не боюсь смерти.

Больше нет. Давно нет.

— За что, принцесса?

Глаза в глаза, Марио.

— Я стреляла в тебя, — так тихо, но подбородок все ещё высоко.

Уголок губы Марио немного тянется вверх.

Ты ожидал услышать признание в лжи, босс?

Этого никогда не произойдет. Я упрямо унесу свою тайну в могилу. Не раскрою своих карт даже перед угрозой смерти. Хотя бы только для того, чтобы не тешить твоё самолюбие очередной победой. Да и есть ли разница, какая оплошность окончит мою жизнь? Вчера ночью я подписала контракт своей кровью, нажав на грёбаный курок.

И я не жалею. Ни капли.

Марио всего на секунду останавливается на моих губах.

— Что нужно сказать, принцесса? — голос прерывается хрипотцой.

Ты ждёшь от меня извинений?

Не дождешься. Никогда.

— Morirò in piedi, ma non vivrò in ginocchio.

Я умру стоя, но не буду жить на коленях.

Взгляд Капо меняется, стоит клятве сорваться с губ.

— Verserò il mio sangue, ma scorrerà per lonore della mia famiglia.

Я пролью свою кровь, но она потечёт во имя моей семьи.

Поднятый уголок его губ медленно опускается.

— Prima il sangue. Poi la vita. Mai lonore.

Сначала кровь. Потом жизнь. Честь – никогда.

Марио медленно отталкивается от стола.

Делаю, возможно, последние вдохи.

— Gloria al Sindacato.

Его глаза затягивает мраком, разбивая меня на осколки.

Я смотрю на собственную смерть и не могу пошевелиться.

Сердце остановилось, я больше не чувствую его биения.

Ничего не чувствую. Ничего не слышу.

Только вижу.

Рука палача поднимает оружие прямо к моему лбу. Дуло остановилось в нескольких миллиметрах от кожи. Больше не вижу его лица. Передо мной только железо, на кончике которого зависла моя смерть. Не прикасается. А место прицела вибрирует от напряжения. Я дрожу и далеко не от страха. Я волнуюсь. Оружие направили к моему телу не впервые, но никогда так близко к голове. Это закончится быстро. Мне будет не больно.

Мимо глаз пролетает вся жизнь. Закрываю их.

Вдыхаю на полные легкие запах Марио.

Я наконец вспоминаю, что это за аромат.

Выстрел.

Глава 10

Селена

Я жива, сука, я жива!

Каждую клеточку моего тела обдаёт диким жаром. Так, будто внутри вспыхнул адский огонь. Он разгорается внутри, пуская по мышцам горячие волны спазмов. Дыхание, наверное, перехватило бы. Вот только я не дышу уже какое-то время. Только приоткрываю рот в попытке поймать хотя бы один глоток воздуха, но вместо этого легкие лишь содрогаются скупыми, хриплыми вдохами. Они единственные нарушают звенящую тишину.

Это что-то невероятное!

Резко распахиваю подрагивающие веки, стараясь не рухнуть от такого сумбурного спектра эмоций, который подкашивает ноги. Я не могу сейчас упасть на колени. Только не перед ним. Внутри всё колотится, взрывается, горит, а меня хватает исключительно на то, чтобы впиться взглядом в него. В своего дьявола. Он стоит чертовски близко. Он наблюдает. Он, черт тебя дери, питается моими эмоциями, жадно вытягивая всё, до последней искры.

Марио спокоен, но и настолько же захвачен происходящим. Словно не может оторваться от того, что наблюдает перед собой. Я впервые вижу его глаза живыми. Я впервые не нахожу там арктический лёд, а что-то совсем иное. Сорванное с крючка самообладания всего на мгновение. Он даже не пытается бороться с этим. Не пытается скрыть. Лишь рассматривает меня, собирая каждую деталь. Каждое чувство. Каждую реакцию.

Ты чёртов ублюдок, Марио Романно!

Я не успеваю открыть рта, как за спиной раздаётся тяжелый грохот. И вот тогда я наконец замечаю, что оружие в руке Капо направлено чуть левее моего лба. За мою спину. Мгновенно оборачиваюсь, тут же замирая от удушающего шока. В углу кабинета лежит мёртвое тело мужчины, с зияющей красной дыркой между бровей. Кровь только-только начинает свой путь, вытекая густой струйкой сначала по кривому носу, потом по приоткрытым губам, и только позже добирается до подбородка с заметной щетиной.

Первая капля бесшумно спадает на пол.

Тонатто. Чертов лжец.

Жаль, что не успели познакомиться.

Я многое могла бы сказать.

Возвращаюсь к Романно, хлопая дрожащими ресницами.

— Ты... ты... — не могу вдохнуть.

Открываю рот шире и наконец набираю полные лёгкие.

— Идиот! Конченый идиот, Марио! — мой крик разрезает тишину. — Да кто ты, черт возьми, такой вообще?! Ты больной, сука! Больной на всю голову! Это ни черта не смешно! Пошел к черту! К черту, Марио!

Ругательства непроизвольно громко вырываются из меня и я не могу их остановить. Я только что пережила ещё одну смерть. Он заставил меня пережить её, а теперь стоит будто ничего не произошло. Дрожь в руках усиливается. К горлу подступает назойливая тошнота. Я снова пытаюсь вдохнуть воздуха, но глотка сжимается, не пропуская такой необходимый кислород. Голову начинает водить. Пульс отбивает громкий такт в висках.

Только не сейчас, сука, только не сейчас!

Мир сужается до одной точки.

Темнота захлёстывает быстрее, чем успеваю сообразить.

Последнее, что ощущаю – холодные руки у себя на талии.

Они мягко подхватывают мое тело, не позволяя рухнуть вниз.

***

Мои уверенные шаги быстро стучат по ступенькам белоснежного здания. Кабинет Маньйо находился в небольшом бизнес-центре, может, этажа три в высоту. Всего пять минут к центральной улице Таормины, а из его окон открывался захватывающий вид на море и величественную Этну. Я любила смотреть на неё. Она не успокаивала, но дарила странное ощущение вечного.

Сейчас же внутри меня разгорелась странная эйфория. Я не совсем понимаю, что со мной происходит. Просто в груди грохочет насыщенное чувство, которое я не могу описать. После затяжных дней, когда там была лишь поглощающая боль, это ощущается чем-то таким большим. Даже непреодолимым. Оно бурлит во мне, и я не могу это контролировать.

Внизу, как обычно, ждёт отец, сидя за рулем черного внедорожника. Он привозил меня на сеансы лично, каждый раз, и обязательно дожидался конца. Папа никогда не уезжал раньше времени, не поручал это дело моим телохранителям, как было раньше. После сеансов мы всегда заезжали в джелатерию нашей знакомой синьйоры Буэнос. Я смиренно давилась любимым земляничным джелато, которое больше не приносило никакой радости. Я делала это, потому что мне не хотелось расстраивать папу.

Я бегу, замечая, как он поднимает уставшие глаза. Эту усталость можно различить даже сквозь затемненное стекло. Уверенна, папа сразу почувствовал неладное, потому что его брови тут же нахмурились. Обычно он наблюдал, как я выползаю из дверей и нехотя спускаюсь по ступеням. Папа знал, что я ненавижу почти каждодневные походы к психологу. Теперь же я бежала. Бежала так быстро, чтобы хоть немного выплеснуть то, что дребезжит внутри.

Меня разрывает на части.

Стоило мне подлететь к машине на всех порах, отец перегнулся через сидение и толкнул пассажирскую дверь для меня. Папа всегда так делает. Заботится о нас даже в самых, казалось бы, незаметных мелочах. Перед сном он заходит к каждому в комнату и целует в лоб, поправив одеяло. Иногда это происходит глубокой ночью. Я всегда просыпаюсь. А ещё папа знает наши любимые блюда наизусть и каждый раз заказывает именно их. Люди редко видят в нём что-то хорошее, но я вижу.

Постоянно. Каждый день.

После смерти мамы его забота усилилась. Вот уже три месяца папа не оставляет нас ни на один день, хотя раньше часто не бывал дома. Он увёз меня, Лео и Мими из Нью-Йорка сразу после похорон мамы. Вот мы стояли на службе, где собралась сотня людей, все приносили сочувствия, хотя они никому не нужны были, а через час мы вчетвером улетели. Наш самолет отправился в Сицилию, оставляя всех позади.

Капо наплевал на всё.

На обязанности. На дела. На толпу людей.

Родная кровь оказалась важнее положения.

Дети стали выше Синдиката.

Я едва запомнила день похорон. Лишь то, насколько он был ужасен. Очнулась от странной дымки уже в салоне частного борта Сартори, скрученная в бублик у иллюминатора. Невыносимые чувства сковывали горло и не позволяли оторваться от белых облаков за стеклом. Я не могла вынести эту незнакомую пустоту в глазах отца. Он смотрел на нас. Смотрел так, как никогда раньше. Мими громко плакала в переноске, лежащей рядом с папой на сиденье, а Лео вдруг потерял своё невыносимое мальчишеское озорство и просто сидел, зависнув на одной точке.

Мы были разбиты. Каждый из нас.

Каждую ночь. Каждый день.

Каждый вдох и выдох.

Даже если это было недозволенно.

Иногда в разбросанной памяти мелькают картинки, как я всё-таки встала и нашла силы укачать Мими. Сестра же совсем малютка. Хотела спать. Может, кушать. Я не помню точно. Миссис Маньйо монотонно твердила, что детская психика не выдерживает сильных потрясений и поэтому стирает отдельные воспоминания. Потрясения. Момент, когда моя психика разлетелась на мелкие куски, она называла простым потрясением. Но... Если мозг действительно пытался меня защитить, почему он оставил самое страшное?

Мне оставалось только безразлично кивать. Я так и не призналась никому, что звук выстрела до сих пор живёт в голове. Иногда он тихий, далёкий. Иногда такой громкий, что я просыпаюсь посреди ночи, слыша в ушах звонкое эхо. Собственный застывший крик вырывается из горла по ночам, заставляя вскакивать на кровати с мокрыми щеками. Он догоняет меня в самом страшном, удушающем кошмаре и каждый раз возвращает туда. В мою тёмную комнату, где я закрывала собой Мими. Куда ворвался тот...

Этот роковой выстрел возвращает к ней.

К моей маме.

Меня не стало в тот момент, когда прозвучал выстрел. Я по сей день вижу маму на полу. Помню её застывшие тёмно-карие глаза. Родное лицо, которое больше не двигается. Бордовую кровь на своих руках. Слышу последний вздох. Он смешивается со звуком выстрела. Прошло ровно три месяца, а момент, навсегда застывший между двумя секундами, навеки отпечатался глубоко внутри. Он убил не только её. Он убил меня.

Скорбь не закончилась на третий день.

Вряд ли закончится когда-то.

Взбираюсь на сидение, кинув сумку под ноги.

— Селена... — папа смотрит слишком пристально.

Захлопываю дверь сильнее обычного.

Я догадываюсь, что папа ожидает услышать совсем не то, что я убила человека пару минут назад. Обычно он спрашивал, как прошел наш сеанс, после чего неизменно поднимался к Маньйо. Почему-то мне казалось, что он идёт туда, чтобы просто узнать о моём самочувствии или, может, сам делится с ней своим потрясением. Но правда оказалась куда неприятнее. Эта правда вонзилась в моё сердце очередным ударом и я опять не смогла пережить её достойно. Не смогла сдержать себя, не смогла придушить свою злость.

Я схожу с ума. Не контролирую себя.

Это больше не я.

— Пап, я её убила.

Слова окутывают салон оглушающей тишиной. Не могу повернуться. Просто смотрю перед собой, сминая кожу сидения между бёдер. Никак не получается взглянуть на отца, который делал всё возможное, чтобы помочь мне. Не хочу увидеть разочарование в себе. Я боюсь ощутить его недовольство. Ещё хуже, злость. Хотя, я действительно её заслужила.

Тошнотворное молчание всё-таки заставляет меня оторваться от разглядывания белых гортензий в каменных горшках у подножья ступеней и посмотреть на того, кого я больше всего не хотела расстраивать. Не потому что преследовала цель стать примерной дочерью. Совсем нет. Но я так отчётливо запомнила, как в самолёте отца разъедала отрава, когда он понимал, что не сможет забрать нашу боль. Что не смог защитить нас от неё. И я больше не могла вынести его бессилия. Не хотелось становиться ещё одним доказательством того, что он всё-таки не смог.

— Папа...? — мой голос вздрагивает, когда я не нахожу его лица.

Отец отвернулся от меня.

Смотрит в окно и я могла бы поверить в безразличие, но... Я точно вижу, как его пальцы побелели, так сильно сжимая руль. Как его грудь тяжело поднимается под бежевой хлопковой рубашкой, а челюсть подрагивают от напряжения. Всё его тело говорит так много, хотя он не издаёт ни звука. Я теряюсь окончательно. Папа никогда не молчал, когда был зол. Все знали о характере Леонардо.

Пересилив себя, я аккуратно дотрагиваюсь до его твердого плеча.

— Ты злишься? — сглатываю твёрдый комок в горле.

От моего прикосновения папа отмирает.

Он почти незаметно качнул головой, вздохнув ещё глубже.

— Сиди в машине, — низкий приказ опускает моё сердце в пятки. Так и не посмотрев на меня, он открывает дверь и выходит. — Закройся.