Святая фальшь

Мне оставалось только безразлично кивать. Я так и не призналась никому, что звук выстрела до сих пор живёт в голове. Иногда он тихий, далёкий. Иногда такой громкий, что я просыпаюсь посреди ночи, слыша в ушах звонкое эхо. Собственный застывший крик вырывается из горла по ночам, заставляя вскакивать на кровати с мокрыми щеками. Он догоняет меня в самом страшном, удушающем кошмаре и каждый раз возвращает туда. В мою тёмную комнату, где я закрывала собой Мими. Куда ворвался тот...

Этот роковой выстрел возвращает к ней.

К моей маме.

Меня не стало в тот момент, когда прозвучал выстрел. Я по сей день вижу маму на полу. Помню её застывшие тёмно-карие глаза. Родное лицо, которое больше не двигается. Бордовую кровь на своих руках. Слышу последний вздох. Он смешивается со звуком выстрела. Прошло ровно три месяца, а момент, навсегда застывший между двумя секундами, навеки отпечатался глубоко внутри. Он убил не только её. Он убил меня.

Скорбь не закончилась на третий день.

Вряд ли закончится когда-то.

Взбираюсь на сидение, кинув сумку под ноги.

— Селена... — папа смотрит слишком пристально.

Захлопываю дверь сильнее обычного.

Я догадываюсь, что папа ожидает услышать совсем не то, что я убила человека пару минут назад. Обычно он спрашивал, как прошел наш сеанс, после чего неизменно поднимался к Маньйо. Почему-то мне казалось, что он идёт туда, чтобы просто узнать о моём самочувствии или, может, сам делится с ней своим потрясением. Но правда оказалась куда неприятнее. Эта правда вонзилась в моё сердце очередным ударом и я опять не смогла пережить её достойно. Не смогла сдержать себя, не смогла придушить свою злость.

Я схожу с ума. Не контролирую себя.

Это больше не я.

— Пап, я её убила.

Слова окутывают салон оглушающей тишиной. Не могу повернуться. Просто смотрю перед собой, сминая кожу сидения между бёдер. Никак не получается взглянуть на отца, который делал всё возможное, чтобы помочь мне. Не хочу увидеть разочарование в себе. Я боюсь ощутить его недовольство. Ещё хуже, злость. Хотя, я действительно её заслужила.

Тошнотворное молчание всё-таки заставляет меня оторваться от разглядывания белых гортензий в каменных горшках у подножья ступеней и посмотреть на того, кого я больше всего не хотела расстраивать. Не потому что преследовала цель стать примерной дочерью. Совсем нет. Но я так отчётливо запомнила, как в самолёте отца разъедала отрава, когда он понимал, что не сможет забрать нашу боль. Что не смог защитить нас от неё. И я больше не могла вынести его бессилия. Не хотелось становиться ещё одним доказательством того, что он всё-таки не смог.

— Папа...? — мой голос вздрагивает, когда я не нахожу его лица.

Отец отвернулся от меня.

Смотрит в окно и я могла бы поверить в безразличие, но... Я точно вижу, как его пальцы побелели, так сильно сжимая руль. Как его грудь тяжело поднимается под бежевой хлопковой рубашкой, а челюсть подрагивают от напряжения. Всё его тело говорит так много, хотя он не издаёт ни звука. Я теряюсь окончательно. Папа никогда не молчал, когда был зол. Все знали о характере Леонардо.

Пересилив себя, я аккуратно дотрагиваюсь до его твердого плеча.

— Ты злишься? — сглатываю твёрдый комок в горле.

От моего прикосновения папа отмирает.

Он почти незаметно качнул головой, вздохнув ещё глубже.

— Сиди в машине, — низкий приказ опускает моё сердце в пятки. Так и не посмотрев на меня, он открывает дверь и выходит. — Закройся.

Водительская дверь захлопывается, оставляя меня среди глухого одиночества, а я машинально тут же щелкаю общим замком, закрываясь внутри. Так происходило каждый раз. Папа знал, что наша машина бронированная, а мы находились в родном городе, где мне грозил разве что кариес от обилия сладкого. Но приказ закрываться он повторял всегда.

Постояв буквально один миг, он поднимается по ступенькам вверх, а мне остаётся только смотреть на напряженную спину, скрывающуюся за резными дверями. Всё происходит так, как на прошлом сеансе. В тот день я ждала, но вдруг не нашла свой телефон в сумочке, так что пришлось подняться обратно. Когда услышала стоны из кабинета, молча вернулась в машину с клокочущим гневом внутри. Решение зародилось уже тогда, под дверью её кабинета.

Процесс запустился.

И завершился только сейчас, наконец подарив блаженное облегчение. Дал мне свободу от этого ужасного, сжирающего изнутри чувства. Я до сих пор не нашла внутри раскаяния или сожаления. Ужаса. Я не жалею. И даже не держу зла на отца, точно не за это. Он единственный родитель, который у меня остался. Я оправдаю его даже для самой себя, лишь бы он был рядом. Пусть спит с кем хочет, главное не бросает нас.

От меня никогда не скрывали, что брак моих родителей был заключен по договоренности. Для взрослых в моем мире семья прежде всего означала хорошую сделку. И не смотря на это, отец всегда относился к моей маме с должным уважением, а она в свою очередь была очень спокойной и, как говорила бабушка, мудрой женщиной, которая великолепно несла на себе роль женщины Капо. На публике влюбленная в отца жена, наедине просто хороший соратник.

Но она была моей матерью.

Моим сердцем. Моим теплом.

Не просто красивой женщиной с отведённой ролью в обществе. Не просто трофейной женой Леонардо Сартори. Даже не той, кто создала огромный благотворительный фонд, годами помогавший больным детям. Она была моим всем. Той, кто перед сном расчёсывала спутанные волосы, осторожно разбирая колтуны по волосинке. Той, кто обнимала в самые темные ночи, окутывая самым родным, таким приятным запахом. Той, кто по утрам будила поцелуем и помогала натягивать нагретые колготки.

Разговаривала. Обнимала. Любила.

А потом просто исчезла.

Он забрал её у меня.

Он забрал мою жизнь.

Я так скучаю по тебе, мама.

И я не позволю никому осквернять твою память.

Неожиданно дверь сверху опять открывается, из неё выходит отец, не пробыв там и пяти минут. Я наконец могу рассмотреть его лицо. Такое изменившееся. Постаревшее за эти три коротких, но таких долгих месяца. Даже отсюда видно, как морщины глубоко засели между бровей, а уголки рта опустились. На нём играют странные эмоции, которые я не могу для себя обьяснить. Он зол? Расстроен? Разочарован? Папа просто держит телефон у уха, спускаясь по лестнице, но по движению губ точно могу сказать, что он отдаёт приказы. Накажет меня?

Незамедлительно открываю замок.

Я никогда его не боялась.

Остановившись у двери, резко сбрасывает вызов и открывает её. Я наконец встречаюсь с зелёными глазами, такими же, как мои, и замираю в отвратительном опасении. Несколько невыносимых секунд папа только всматривается глубже, позволяя увидеть в нём то, что уничтожает. Нет осуждения. Нет злости. Там невыносимое осознание, что его ребенок окончательно сломлен. Там... боль. Я опять вижу её. Как бы отец ни пытался её скрыть, она мне знакома.

Эта боль осталась в каждом из нас и больше никуда не уйдёт.

Тот день разбил хрусталь. Осколки оставили раны.

И эти раны никогда не затянутся шрамами.

Неотрывно наблюдаю, как он захлопывает дверь изнутри.

Прикрывает веки, несколько секунд массируя переносицу.

— Мне тоже больно, Селена, — наконец говорит папа, повернувшись ко мне. — Я понимаю тебя. Понимаю, почему ты сделала это. И я не буду злиться на тебя.

Резко отвожу глаза, опуская их на свои дрожащие руки. Они забрали чужую жизнь. Совсем недавно мне исполнилось двенадцать лет, а я убила человека. Мои ладони воняют сигаретами, которые спрятаны в сумке, вместе с пистолетом, который, совершенно точно ещё пахнет порохом. Я, кажется, тоже понимаю. Я заболела и эта болезнь неизлечима.

Ты не смог уберечь меня от темноты этого мира, папа.

Я стала ещё больше похожа на тебя.

Папа кладёт ладонь на мою, дрожащую:

— Нам с тобой придётся жить с этой болью до конца, доча, — шипы вонзаются в сердце, отдаваясь острой болью. — Ты нашла свой способ с ней справляться. Плохой, Селена. И я понимаю.

Возвращаюсь к нему. Глаза отца опять смотрят в сторону, но ощущение, что намного дальше. Будто не здесь. Будто он уже не со мной. Смотрю на его волосы, замечая, что седых волосков стало значительно больше. В груди колотится бешеным темпом. Сильные удары отдаются даже в висках. Приоткрываю рот, но не нахожу ни одного слова.

Я впервые слышу что-то подобное от него.

Папа никогда не говорит о своей боли.

— Ты теперь заберешь пистолет? — мой голос обрывается.

— Меня не волнует, что ты им воспользовалась. Я сам тебе его дал и прекрасно знал, что однажды ты им воспользуешься, — пальцы на моей руке немного сжимаются. — Меня беспокоит блеск в твоих глазах. Тебе стало легче.

Я лишь дёрнула головой, пытаясь убрать слёзы:

— Мне не стыдно. Она заслужила...

— Я знаю, — папа отпускает мою ладонь. — Я не о ней. А о тебе.

Пытаюсь ртом схватить воздух:

— Но...

— Ты столько раз рассказывала мне, какой видишь свою жизнь. Я хочу, чтобы ты её получила. А не прожила с мыслью, чья кровь заставит тебя дышать завтра, Селена, — он тяжело сглатывает, так пристально рассматривая моё лицо. — Я могу закрыть тебя от каждого человека в этом мире. Могу найти и наказать любого, кто тебя обидит. Но если однажды ты сама станешь тем, от кого тебя нужно спасать...

Папа замолкает.

Больше не могу дышать. Шевелиться. Ничего.

Я впервые вижу в его глазах... страх?

— Тогда я не буду знать, что делать, родная.

Мои губы начинают дрожать:

— Пап...

— Я спасу тебя от всего, но только не от самой себя.

Боль обжигает мозг, в голове расплывается невыносимое жжение. Истерика догоняет меня только сейчас, заставляя всё тело неистово дрожать. Слёзы заполнили глаза, но я не позволяю им катиться по щекам, а только быстро моргаю, пытаясь прогнать.

— Я не хочу, чтобы ты меня боялся, — почти выкрикиваю, хватаюсь за его рубашку на руке. — Посмотри на меня, пожалуйста!

Папа резко оборачивается, словно выныривая из тумана. Ему хватает нескольких мгновений, чтобы заметить моё пограничное состояние. После чего он делает то, что останавливает шум. Папа притягивает меня к своей груди. Я врезаюсь лицом в знакомую рубашку, хватаюсь за неё обеими руками и только тогда понимаю, насколько сильно меня трясёт. Насколько я нуждалась в них. Насколько мне не хватало... обычных объятий.

— Я не боюсь тебя, — горячей ладонью ведёт по спутанным волосам. — Я боюсь тебя потерять, Селена.

Меня ломает. Больше ничего не вижу.

Душа и так разбитая на мелкие осколки, судорожно бьется в груди, словно пытается вырваться наружу. Впервые за три месяца хочется закричать так громко, как должна была кричать тогда. В ту проклятую ночь. Но голоса нет. Воздуха тоже. Я вжимаюсь в родного человека, чувствуя, как темнота наступает слишком быстро, забирая меня с собой...

Едкий запах ударом пробивает ноздри, заставляя резко распахнуть веки. Реальность постепенно приобретает краски, собирая меня обратно по кускам, хотя я всё ещё чувствую то ужасное послевкусие после очередного кошмара. Однако... в этот раз я смогла в нём найти что-то притягательное. Родное. Точнее кого-то. Мне было так приятно ощутить крепкие объятия папы. Это потерянное чувство абсолютной безопасности. Всего на минуту просто оказаться рядом с ним, хотя бы в больном воображении.

Я так скучаю по тебе, папа.

Я потеряла вас обоих.

Пальцы онемели от холода – дикого, пронзительного, поглощающего. Он плавно заполняет все внутренности, пробирается в мозг, заставляя меня ещё какое-то время лежать с распахнутыми глазами. Пытаюсь проглотить болезненные воспоминания, но каждый раз это даётся чертовски сложно, пусть и привычно. Они тянутся за мной столько, сколько я себя помню.

Боль.

Она никуда не ушла. По-прежнему живёт где-то глубоко внутри меня. Ежедневно пожирает всё живое во мне. Тихо, но настолько же настойчиво, напоминает о себе. Приходит в кошмарах. Наступает на пятки даже самым светлым днём. Раны не затянулись. Не покрылись коркой, как те, что заживают на костяшках. Они до сих пор кровоточат, пульсируют, живут. Подобно той заглушающей пустоте, которая присходит вслед за вспышками из прошлого. Её вкус тоже слишком привычен.

Эмоций нет, ничего нет.

Стук сердца в голове.

Моргнув пару раз, наконец различаю Мию. Именно её пальцы держат злосчастную ватку прямо у моего носа. Она с тревогой рассматривает моё лицо, чуть ли не засовывая нашатырь прямо мне в ноздри. Чужую руку приходится отмахнуть от себя, в попытке убрать подальше режущий спирт от лёгких. Этот запах – самая ужасная, застывшая ассоциация детства.

Мой любимый запах, ненавижу его.

Мия отмирает и тут же закручивает тёмный пузырек.

— Ты как? Крови боишься, что ли?

Опасливо оборачивается в угол, где всё ещё лежит труп.

Боюсь, очень боюсь.

— Я в норме, — ложь.

Я совершенно не в норме.

Романно спустил крючок. Уничтожил всё, что я пыталась привести в норму долгими годами. Стягивала расшатанные нервы в тугие узлы, училась переживать вспышки прошлого, не выпадать из реальности, не терять контроль, когда память решала в который раз разорвать изнутри. А он перерезал всё, что я так долго держала. Обмороки вернулись. Пустота вернулась. И я чертовски хорошо знаю, что она значит. Это не спокойствие. Не отсутствие боли. Так во мне отмирает та часть, которую врачи годами пытались сохранить живой. Та, что ещё умеет чувствовать нормально, а не через кровь, страх и удушающий всплеск адреналина.

Пустота. Пустота. Пустота.

Для Марио это всего лишь игра разумов. Ему нравится смотреть, как меня выворачивает. Нравится играть с моей гордостью. Он даже не осознаёт, что подводит меня прямо к краю. В беспробудную пропасть. Каждый раз лезет туда, куда я сама боюсь заглядывать. Слишком глубоко. Слишком близко к тому, откуда меня пытались вытянуть месяцами. Врачи несколько раз предупреждали: если сорваться обратно, однажды можно не вернуться.

Нужно бежать, пока я окончательно не потеряла себя.

— Если ты при каждом разговоре будешь падать в обморок, у нас не получится построить нормальный диалог, принцесса, — голос пробивается даже сквозь самую плотную пелену, заставляя приподняться на руках, в поиске его обладателя.

Нахожу Капо, расположившегося за тем самым офисным столом. Всё выглядит так, будто здесь ничего не произошло за последние пару минут. Жалюзи по-прежнему отрезают кабинет от яркого Вегаса, оставляя внутри надоевший полумрак, пропитанный табачным дымом и едва ощутимым металлическим запахом крови. Только этот аромат, а ещё безжизненное тело в углу намекали на произошедшее.

Марио расслабленно откинулся в кресле, размеренно отбивая пальцем такт по столешнице, а между двумя другими тлеет сигарета. Дым поднимается к потолку, временами пересекая его лицо. Он некоторое время рассматривает меня, затем палец перестаёт стучать по столу. Возможно, моя пустота стала заметна и для него. Расслабленность понемногу исчезает. Черты становятся жёстче, а в глазах возвращается та знакомая серьёзность, от которой ещё совсем недавно холодели ладони.

Теперь нет. Я больше его не боюсь.

— Ты называешь игру с моим разумом – диалогом?

Марио смотрит на меня ещё внимательнее.

Я устала от игр. Я устала от него. Я устала от всего.

— Выйди, — короткий приказ заставляет Мию вздрогнуть.

Девушка буквально вскакивает с дивана, просевшая под нами подушка тут же расправляется. Следом по кабинету быстро простукивают её каблуки до самой двери. Та распахивается, на несколько секунд впуская в кабинет тяжёлые басы клуба, затем с грохотом захлопывается за её спиной. Я даже не поворачиваю головы, продолжая прожигать Романно насквозь. Так хочу передать всю ненависть, скопившуюся внутри. Может, усталость.

Пустоту.

Она продолжает затягивать в свой водоворот. Медленно иссушает всё живое. Когда-то я вытащила себя из этого дерьма. Поднялась, побежала дальше. Тогда у меня были силы. У меня была семья. Сейчас – ничего, а рядом чудовище, играющее жизнями. Я уже теряю ощущение себя... нет отклика внутри. Душа не отзывается. Жизнь не ощущается.

Кажется, я опять проиграла.

Проиграла себя.

Тело есть. Меня в нём нет.

Мужчина поднимается на ноги. В полумраке тёмный силуэт кажется призрачным, почти нереальным, словно его вообще не существует. Всего лишь образ, нарисованный моим сознанием. Следом подлинность теряет всё вокруг, становится искусственным. Чертовой декорацией. Я медленно скольжу взглядом по кабинету, всматриваясь в детали, пытаясь зацепиться хоть за что-то настоящее.

Это так странно.

Преодолевая вязкий туман, спускаю ноги к полу, но почти не ощущаю прикосновения ступней. Зашарпанный диван подо мной тоже кажется ненастоящим. Я рассматриваю собственные ладони, поворачиваю запястья, долго рассматривая пластилиновую кожу. Не мою. Сердце не чувствуется. Лёгкие забыли расшириться. Даже кровь под кожей кажется неподвижной. Граница между мной и реальностью постепенно стирается.

Ничего не чувствую.

Не замечаю и то, когда большая тёмная фигура оказывается рядом. Она заслоняет часть света, после чего опускается ниже, пытаясь поймать мои глаза. Кажется, Марио говорит что-то. Не слышу. Слова проходят мимо, оставляя после себя только глухой звук. Тишина пищит в голове, тонкий звон расползается по ушам, а я продолжаю смотреть на дрожащие пальцы.

Ничего не понимаю.

Неожиданно чужая ладонь бережно касается их.

Настолько осторожно, словно одно это движение может разбить меня вдребезги. По телу прокатываются мурашки. Первым возвращается тепло. Оно проходит сквозь оцепенение резкой волной, добирается до плеч, позвоночника, заставляя неистово задрожать. Вспышка света на миг лишает зрения.

Марио.

Эмоции обрушиваются разом, тяжёлым потоком накрывая с головой. Страх, злость, отчаяние и горечь сплетаются в тугой узел, затягиваясь удушающей петлёй на шее. В тишине с трудом различаю свой громкий вдох. Рваный, жадный, шумный. Сердце взрывается в рёбрах, оказывается, оно бьётся как ненормальное. Рука не дрожит – лихорадочно трясется в больших, шершавых и таких холодных ладонях.

Ему приходится сжать её крепче, удерживая эту дрожь.

Его прикосновение вытянуло меня из лап пустоши?

Из всего спектра эмоций злость первой перехватывает поводья и берет верх. Она заглушает всё остальное, ещё крепче затягивая удавку на горле. Крепко сжав челюсть, я впиваюсь в его кожу ногтями изо всех сил. Мне хочется выплеснуть клокочущую внутри ненависть хотя бы таким образом. Принести ему боль. Но на удивление Марио не отдёргивает руку. Терпит, не позволяя дрогнуть ни единому мускулу на лице. И я опять попадаю в его карие омуты, не в силах бороться с тем, что сейчас творится со мной.

Глаза в глаза.

Внимание Марио опускается на мои подрагивающие губы.

— В глаза смотри, — цежу сквозь зубы.

Как смеет смотреть на них вот так?

Как он смеет прикасаться ко мне после содеянного?

Романно подчиняется, снова смыкая наши взгляды.

Слишком близко. Я чувствую запах чужой кожи.

— Я хочу, чтобы сейчас ты хорошо меня услышал, Марио Романно, — горячее дыхание мужчины касается моего лица, но я не собираюсь отклоняться. Мой голос дрожит далеко не от страха. От ненависти, согревающей внутренности. — Я совершенно не жалею о своём поступке. Я бы выстрелила ещё раз. А потом ещё раз. И выстрелю. Только дай мне шанс – и я выстрелю в тебя снова, слышишь? Опять и опять.

Капо, не отрываясь от меня, отводит край пиджака, открывая закреплённую на поясе кобуру. Одним движением отщёлкивает фиксатор, вытаскивает оружие и перехватывает его за затвор, оставляя рукоять свободной. Через мгновение оно оказывается между нами, обращённое ко мне удобной для захвата стороной. Я смотрю на протянутый пистолет, не сразу понимая, что он действительно предлагает взять его.

— Так стреляй, принцесса, — большим пальцем мягко скользит по моим костяшкам, оставляя обжигающий след.

Перехватываю прикосновение, не позволяя продолжить.

Не играй со мной, босс.

Ожидая увидеть ответный подавляющий холод, знакомую властность или раздражающее безразличие, я осекаюсь, спотыкаясь о что-то живое внутри него. Марио впервые позволяет мне заглянуть за стену, которую так тщательно держит между собой и остальными. Там... чувства? Нет. Скорее тёмный, почти жадный интерес. Хищное упоение, от которого становится не по себе. Он рассматривает так, словно пытается понять, кто именно перед ним оказался.

Ведёшь партию до последнего? Я тоже.

Я с удовольствием принимаю подношение. Медленно высвобождаясь от хватки, обхватывая прохладную рукоять правой рукой. Однако стоит почувствовать приятную тяжесть пистолета, и уголок моих губ подрагивает, приподнимаясь. Неужели он считает свою пленницу настолько никчемной? Глупой? Пистолет непривычно лёгкий, а я хорошо знакома с чертовым Глоком, чтобы не почувствовать разницу.

Кажется, магазин пуст.

Слишком просто, Романно.

В этот раз победа будет за мной.

Мне не составляет труда опустить палец на курок, обходя ненужный предохранитель. Конечно, я бы воспользовалась им, будь наготове хотя бы одна пуля. Вместо этого большим пальцем тянусь к фиксатору, отщелкивая его, и магазин с глухим стуком падает на пол. Следом срывается пистолет, выскальзывая из влажных пальцев. Опускаю взгляд всего на миг, только для того, чтобы убедиться в своей правоте. В очередной игре Капо.

Оказываюсь права.

Магазин был пуст.

— Не играй с моей головой, Марио, — непроизвольно тянусь к проклятой татуировке у него под кадыком, проводя коготком по черным буквам. — Она и так сломана.

Видимо, не только его прикосновения способны заставить моё тело действовать самостоятельно. Я сама не замечаю, как касаюсь его, хотя обычно чужая близость вызывает во мне совершенно противоположное желание. В облике мужчины тут же что-то заметно изменилось. Слишком быстро, чтобы успеть что-нибудь понять, но слишком отчётливо, чтобы списать на воображение. Яркая догадка осенила мгновенно.

Капо Диабло – человек прикосновений.

Я шарахаюсь от чужих рук, а он, похоже, чувствует себя в этом языке куда свободнее. Одного касания оказалось достаточно, чтобы привычная невозмутимость дала трещину. Что именно я задела, пока не понимаю. Я не способна разбирать Марио по кусочкам, или хотя бы приписывать эти изменения к чему-то, но это не мешает мне замечать настолько заметные изменения.

Марио проиграл этот раунд.

Мягко перехватывает мою ладонь, отводя её в сторону.

— Что хочешь? — спрашивает тише обычного.

— Что хочу? — хмурюсь, не понимая вопроса.

Какой же ты странный, такой дивный человек, Марио Романно. Я угрожаю тебя убить, откровенно ненавижу, оставила следы ногтей на твоей коже, а ты... улыбаешься? Смотришь вот такими глазами?

Чертовски непонятный мужчина.

— Что от меня хочешь? — он даже уже не скрывает, куда смотрит.

На мои чертовы губы. Опять!

Закусываю их, будучи совершенно растерянной.

— Свободы.

Возвращается выше, чуть крепче сжимая мою ладонь.

— Нет, пока этого не будет. Другое.

Другое? Ладно.

— Хочу, чтобы ты катился в преисподнюю, — улыбаюсь сквозь шепот. — Знаешь, у меня достаточно пожеланий, куда ты можешь отправиться. Если ты готов выполнить их, я постараюсь написать список!

Не желая продолжать быть растерянной клушей с глазами блюдцами, вырываю руку и вскакиваю на ноги. Марио поднимается вместе со мной, и всё равно приходится вскинуть голову, отклонившись немного назад. В ином случае наши тела не оставят и дюйма между собой. Сердце сбивается, напрочь забывая о здоровом такте. Смятение тягуче разливается внутри, постепенно добираясь до щёк. Ощущаю, как они начинают гореть.