Святая фальшь

К чёрту твой язык, Селена.

Мужчина толкает высокую дверь и проходит вперёд. Я делаю шаг за ним, но не успеваю отследить, как массивная створка начинает возвращаться обратно. Прямо в меня. Руки взлетают вперёд, тело мгновенно сжимается в ожидании удара. Его не происходит. Ладонь Марио перехватывает тяжёлое дерево задолго до того, как оно успевает меня задеть. Он придерживает дверь, позволяя спокойно пройти мимо.

Чёртов джентльмен.

— Я задумалась, — огрызаюсь, заметив его молчаливую усмешку.

Вскинув подбородок, наконец выхожу на на улицу.

Еще чуть-чуть и свобода.

Её нельзя назвать полноценной. Да и свободой сложно. Но это хотя бы какой-то глоток свежего воздуха, среди ароматов тяжелых духов Диабло. Даже если это последний вздох, перед смертью. Конечно, от меня не ушло, насколько Марио задумчив. Я почти уверена, что он всё ближе к нужной догадке, если уже не с ней. А тот факт, что вчера я направила на него пистолет и нажала на спуск, ситуацию не улучшает. Отсутствие расплаты сразу не означает, что она не наступит позже.

Папа всегда действует иначе. В Леонардо никогда не было этого ледяного спокойствия, которым окутывает Романно, стоит ему оказаться неподалёку. Если отец зол, то об этом очень быстро узнают все вокруг. Его ярость вспыхивает резко, ярко и жарко, сжигая проблему прежде, чем она успевает разрастись. Наказывает он так же: сразу, открыто, без долгих игр и неизвестности. Точно вспыхнувший огонь.

С этим мужчиной всё по-другому.

Он такой чертовски непонятный и непривычный.

Он не обжигает, а медленно промораживает до костей. Не бросается вперёд, а наблюдает, прощупывает, ждёт, пока человек сам покажет слабое место. Иногда мне кажется, что он специально оставляет пространство для ошибки, а потом спокойно смотрит, воспользуешься ты им или нет. Играет, как сытый кот с мышкой. Отца я успела выучить, а с таким противником нужно быть в миллион раз осторожнее. Мой мозг должен работать постоянно, без единого промаха, если я действительно хочу выбраться отсюда живой.

А я всё ещё собираюсь.

Надежда пока не умерла.

Рано или поздно боссу надоест играть в игры. Именно тогда наступит тот самый момент, когда я стану полноценно свободной или лягу в землю. И только от меня будет зависеть, кто сделает последний ход. В играх власти я разбиралась уже тогда, когда мне следовало рассматривать подростковые журналы. Научилась выживать там, где твоя смерть ближе, чем следующий вдох. И я искренне верю, что у меня хватит хитрости на нашу партию.

Королева на доске никогда не ходит первой.

Зато чертовски часто ставит мат.

Тёплый воздух окутывает лицо, и внимание мгновенно переключается на пространство вокруг. Передняя часть особняка выглядит не хуже сада позади дома: идеально подстриженный газон, широкая подъездная дорожка, замкнутая в круг, а посередине – круглый фонтан из белого камня. Всё слишком ухоженно, слишком дорого и слишком спокойно для дома человека, которого половина Синдиката считает воплощением дьявола.

Прямо возле ступеней стоит чёрная спортивная BMW с затемнёнными окнами. Хороший автомобиль. Когда-то у меня была этой же марки, только другая модель. Моя вторая машина, трагически погибшая от смятого капота после встречи с высоким забором мэра Нью-Йорка. Мы с его дочерью катались по ночному городу, а когда я подвозила её домой, совершенно случайно не вписалась в ворота...

Папе пришлось вложиться в его следующую кампанию.

— Мы поедем без водителя? — обхватываю себя руками.

Даже сквозь тонировку видно, что машина внутри пуста.

— Прошлому ты всадила нож, — безэмоционально напоминает Марио, первым спускаясь по ступеням. — В этот раз я не нашел ни одного добровольца. Так что тебе придется потерпеть мою компанию.

Это он сейчас так пошутил? С каменным лицом?

Или он серьезен? Господи, да за что мне это?

— Бруно водитель? — медленно спускаюсь за Марио.

Он уже ожидает возле машины.

— Почти.

Я точно увидела лёгкую улыбку.

— Охранник? — останавливаюсь ближе нужного.

Романно распахивает передо мной дверь.

Как охотник, открывший капкан перед добычей.

— Капореджиме, — это снисхождение добивает.

То есть вы хотите сказать, что я попыталась убить капитана?

— Оу, — неловко закусываю внутреннюю сторону щеки. — А почему Капореджиме вообще вёз меня? Неужели не нашлось, например... обычного водителя?

Марио слышно выдыхает:

— Потому что его самообладания должно было хватить.

Не собираюсь уточнять, на что именно самообладания должно было хватить. Игнорируя протянутую руку босса, ныряю в прохладный салон и устраиваюсь на пассажирском сиденье. Разговоры с Романно всё ещё даются моей нервной системе заметно тяжелее, чем хотелось бы. Особенно с учётом того, что сейчас он вполне может везти меня прямиком на казнь.

Зато в красивой карете.

И в туфельках. Точнее, в кроссовках.

В несколько шагов Капо обходит капот и садиться за руль, сразу же запуская двигатель с кнопки. Я тут же отворачиваюсь к окну, пытаясь найти снаружи хоть что-нибудь, способное отвлечь от неловкой тишины в салоне. Терпеть её не могу. В молчании слишком много пространства для мыслей, а моим сегодня и без того тесно в голове.

Машина мягко трогается и огибает фонтан. Вместо желанного спокойствия нахожу небольшой дом охраны у ворот, выполненный в том же стиле, что и основное здание. Рядом стоят несколько мужчин Диабло. При нашем приближении они приветствуют босса короткими кивками, пока массивные ворота с тихим механическим гулом начинают расходиться в стороны. Высота ворот всё больше наталкивает на мысль, что я нахожусь в чертовой тюрьме. Вооруженная охрана только подкрепляет догадки.

Бесспорно, в особняке Сартори тоже есть охрана. Такая же вооружённая. И, похоже, людей там значительно больше. После нападения папа серьёзно усилил безопасность. Но дело даже не в количестве. Я не успела познакомиться со всей прислугой Романно, однако по сравнению с моим этот дом кажется подозрительно тихим. Безлюдным.

В Нью-Йорке жизнь не прекращается ни на минуту. Хлопают двери, кто-то спускается по лестнице, разговаривает на кухне, спорит в коридоре, охрана меняется на постах, прислуга носится между комнатами. Иногда наш особняк больше напоминает дорогое общежитие, чем дом одной семьи. Пятнадцать человек персонала в обычный день, примерно столько же охраны. Наша семья, семья дяди. Родственники постоянно приезжают в гости и запросто остаются на несколько недель. Если собрать всех вместе, легко наберётся человек пятьдесят.

И всем этим балом заправляла я: следила за работой прислуги, проверяла счета, решала бытовые проблемы, контролировала, чтобы каждый находился там, где должен, а дом продолжал работать как часы. Мне нравилось знать обо всём. Кто приехал. Кто ушёл. Что закончилось на кухне. Где требуется ремонт. Какой сотрудник снова решил схалтурить.

Мне нравилось контролировать свою жизнь.

Нравилось держать свой дом.

Я люблю контроль.

И попав в плен Романно, я лишилась того, что всегда добавляло сил. Я потеряла этот самый контроль. Над всем. Над собственной судьбой. Я не решаю, когда есть, куда идти и даже когда могу открыть балкон. Контроль просто вырвали из рук и швырнули куда-то под ноги Марио. А самое хреновое, что он пользуется им так, словно изначально имел на это право.

***

Машина уверенно несется по прямой трассе. Мы в дороге уже больше пятнадцати минут. Этого времени хватило, чтобы желание открыть дверь и вывалиться на асфальт заиграло не такими уж жуткими красками. Что угодно лучше, чем попытки не замечать его подглядывания в мою сторону. В абсолютной, мать его, тишине. Я так и не нашла подходящей темы, чтобы заговорить зубы нам обоим, поэтому молча пялюсь в стекло, поглубже накинув капюшон толстовки.

Должна сказать, что в салоне очень приятно пахнет. Аромат новой кожи смешивается с парфюмом Марио и лёгким шлейфом сигаретного дыма. Пару раз я всё-таки поворачивалась в его сторону, но надолго меня не хватает. До сих пор искренне не понимаю, как умудрилась оказаться в такой компании посреди чёртова Вегаса. Рядом с самым странным Капо на всём чёрном свете.

Почему?

Причин набирается с десяток. Для начала он Капо, который сам сидит за рулём. Мой отец, наверное, лет десять не прикасался к рулю. Водитель, охрана, машины сопровождения – привычный набор Леонардо. А за нами, к слову, вообще никто не едет. Дальше – тишина. Любой мужчина рядом со мной всегда пытался перекинуться парой фраз, развеселить, пофлиртовать или хотя бы спросить какую-нибудь бессмысленную ерунду. Этот спокойно ведёт машину, будто пассажирское кресло пустое. И только иногда косится в мою сторону, вынуждая сильнее натягивать капюшон.

Ну и главная странность: это чёртов босс Диабло, которому вчера едва не досталась пуля в голову. Я ожидала злости, угроз, наказания – чего угодно. Получила лишь лёгкую усмешку и молчаливую экскурсию по Вегасу без охраны. Позволяет смотреть на дорогу, запоминать повороты и считать съезды, словно совершенно не допускает мыслей, что однажды я смогу ими воспользоваться.

Либо Романно настолько уверен в себе.

Либо обратная дорога мне не понадобится.

Ни один вариант мне не нравится.

— Каких лжецов ты едешь наказывать? — не выдерживаю.

— Мы едем, — поправляет, так и не оторвавшись от дороги.

Да твою же мать.

Не хотела закатывать глаза.

— Хорошо. Мы едем, — закатила.

— Потерпи и сама всё увидишь.

Устало выдыхаю, откидываясь на спинку. За окном быстро проносится длинный ряд самшитов вдоль чужого забора. Похоже, мы добрались до границы элитного частного сектора, где прячется особняк Романно.

Я больше не выдержу ни минуты молчания.

— Почему ты настолько категоричен ко лжи?

На этот раз Марио всё-таки поворачивается ко мне.

И опять происходит эта странность.

Я замечаю её не впервые. С самой первой нашей встречи в подвале, когда лежала под ним на холодном железном столе. Стоит нашим глазам встретиться, как его зрачки немного расширяются. Я бы могла списать это на обычные физиологические явления от света или резкого движения, но оно происходит только тогда, когда он смотрит на меня.

Всегда расширяются.

— Ложь делает человека слабым, — спокойно отвечает он.

Забавно.

Ещё забавнее слышать это от человека, который может позволить себе любую правду. Власть всегда позволяла многое. Особенно презирать ложь. Если правда создаст проблему, Романно разберётся с проблемой. Ведь за его спиной стоит организация, которая позволяет такую роскошь, как честность. Она вообще становится гораздо доступнее, когда тебя достаточно сложно наказать за неё. Но не каждый человек находится в положении, где честность вообще остаётся выбором.

— Я с тобой не согласна, — едва заметно качаю головой, замечая вдалеке миражные здания приближающиеся города. — Очень удобно считать ложь слабостью, когда твоя честность защищена силой.

Мужчина опять отрывается от дороги.

Что-то в моих словах его зацепило.

Возможно, люди редко не соглашаются с ним.

— За любую ложь нужно платить, — несмотря на пристальное внимание продолжаю. — И нужна сила, чтобы вынести последствия. Так что не все лжецы слабы. У некоторых просто не было другого выхода.

Соврать действительно может каждый дурак. А вот дотащить ложь до конца и не захлебнуться в ней – сложнее. Нужно помнить каждую мелочь, каждое сказанное слово, каждую версию. Быть готовым отвечать за всё, что придумал. Фальшь вообще может стать единственным способом получить нужный результат. Ты врёшь не потому, что боишься правды. Ты врёшь потому, что правда может тебя уничтожить.

И в таком случае сила нужна не для того, чтобы сказать её.

Сила нужна, чтобы выдержать последствия собственной лжи.

Бывало, что и в прошлом я не брезговала сладким обманом. Девушкам в мафии приходиться сложнее мужчин, а ложь становиться спасательным кругом для многих. Я лгала. Много, но не беспричинно. Чаще всего просто пыталась вывернуться из ситуации, помочь брату или добиться желаемого. Но происходящее сейчас – самая огромная фальшь в моей судьбе. Смена имени, фамилии, личности... На такой масштаб я замахнулась впервые.

И чувствую, что платить придётся чертовски дорого.

Но разве ложь, которая спасает тебе жизнь, не свята?

Святая фальшь.

— В конечном счёте обманщик обманывает только себя, — слова Марио разрезают гул тишины салона, вынуждая немного повернуться к нему. — Ложь служит временным убежищем, но в итоге разрушает личность самого лжеца. А разрушение себя нельзя назвать силой, принцесса.

Разрушает ли меня моя фальшь?

Не могу найти в себе нужного ответа. Иногда кажется, что я держу всё под контролем. Помню каждую сказанную деталь, понимаю, где нужно промолчать, а где добавить новую. А бывает... Враньё само вытекает из меня, словно оно написано кем-то свыше. Будто Софи постепенно учится говорить сама. Она просачивается в мир и я всё больше запутываюсь в её сетях.

Я создала её, чтобы выбраться отсюда живой.

Но не уверена, что она не убьёт меня, чтобы выжить.

— Возможно, вон в том мире твои суждения работают, — я указываю взмахом головы на Вегас. Замечание Капо хорошо действует на того самого обманщика. Приходиться спрятать мокрые ладони между коленей, чтобы скрыть их дрожь. — Но не в нашем. Власть всегда меняет правила игры под себя.

Этот разговор с самого начала казался невыносимым. Кислород давно загустел, превращаясь в отраву. Мы с Марио живём в разных мирах. Мой, например, не позволяет выжить без лжи. Обман стал неотъемлемой частью меня, проникая в каждый новый день. Я слишком давно научилась жить внутри фальши и у меня не было времени задумываться, насколько сильно она меня портит.

Я улыбалась для тех, кого терпеть не могла, потому что так требовали приличия. Фальшь. Я делала то, чего никогда не хотела, с показным рвением, потому что обязана следовать приказам. Фальшь. Иногда внутри всё разваливалось мелкие осколки, а я всё равно расправляла плечи и выходила к людям с поднятой головой. Потому что должна. Сартори же не показывают слабость. Фальшь!

Мафия пропитана фальшью и кровью.

Только единицы могут позволить себе выбирать чем запачкаться.

Марио один из них.

Он не поймёт меня.

— Тем не менее власть не терпит слабых, — его голос стал ниже.

Но я прекрасно всё услышала.

И не поняла его.

***

Как только Романно сворачивает на улицы города, мысли о нашем разговоре понемногу отходят на второй план. Я прилипаю к стеклу, с жадным интересом рассматривая всё, что успевает промелькнуть за ним. Вегас совсем не похож на Нью-Йорк. Другой свет, другие краски, даже люди здесь двигаются иначе. Однако одну схожесть всё-таки нахожу: сотни обычных прохожих, бесконечно снующих по тротуарам. Туристы, местные, торговцы у уличных лавок, люди с пакетами, стаканами кофе, телефонами возле уха.

Днём и ночью эти города продолжают жить.

Просто их сердца бьются в разном ритме.

— Всегда хотела здесь побывать, — невольно выдыхаю, рассматривая широкий проспект, вдоль которого начинают вырастать знаменитые казино.

Всегда мечтала ощутить вкус города греха и порока. Огромного оазиса посреди раскалённой пустыни, построенного специально для человеческих желаний, о которых не говорят вслух. Здесь можно проиграть состояние за одним столом, выйти замуж за человека, которого знаешь несколько часов, потратить ночь на то, за что утром станет стыдно, а потом просто уехать, оставив худшую версию себя где-нибудь между разноцветным неоном и гостиничным номером.

Здесь ты вдруг находишь право быть собой.

Стать смелее в своих желаниях.

Ярче в своих действиях.

Свободнее в мыслях.

Наверное, поэтому Вегас всегда так притягивает людей. Притягивал меня. Я хотела тут найти то, что никогда бы не позволил мне Нью-Йорк. Жаль только, что мой первый настоящий визит сложился именно так. Через тонированное стекло чужой машины, где рядом сидит Капо Диабло, а моя свобода заканчивается ровно там, где начинается его разрешение.

Трусливая, потухшая и пленённая.

Я бы здесь хорошо зажгла, сложись жизнь немного иначе.

— И в чём была проблема? — какая нескрываемая наглость.

Ты прекрасно знаешь, в чём была проблема, идиот.

— В одном очень раздражающем человеке, — даже не пытаюсь скрыть намёка. — Она, кстати, до сих пор осталась.

Бархатный мужской смех разносится по салону.

Слышать его от Марио до сих пор непривычно.

Машина постепенно замедляет движение у одного из клубов.

— Это была не проблема, — спустя недолгое молчание произносит он с излишней расслабленностью. — Я провёл бы тебе экскурсию. Нужно было только связаться со мной.

Я зависаю, не понимая, каким образом должна отреагировать на это. С одной стороны прозвучало, как чертов, мать твою, флирт. А смотря на его выражение, я нахожу только спокойную серьезность. Очередная шутка? Или он правда считает, что я могла просто набрать Капо Диабло, и сказать, что планирую свой отпуск в его городе?

— Связаться, да? — скептически кривлюсь.

— Именно.

По его лицу всё-таки пробегает лёгкое веселье.

Да иди ты к чертям собачьим, Романно.

— Ну я приехала, — всё же вспыхиваю, и, кажется, вместе со мной вспыхивают щёки. — Где моя экскурсия, Капо?

Сворачивает к подъездному карману и глушит двигатель.

— Наша первая остановка, принцесса.

Дверь с его стороны открывается, впуская в салон жар.

Мне остаётся только шумно выдохнуть и наконец переключиться на эту самую «первую остановку». Неужели. Прямо над парадным входом голубыми буквами сияет вывеска, знакомая, наверное, каждому, кто хотя бы раз открывал туристический буклет о Вегасе. Один из тех клубов, где ночь никогда толком не заканчивается, а понятие времени растворяется между выигрышной ставкой, стаканом крепкого коктейля и чужими руками на твоём теле. Казино, алкоголь, наркотики, женщины. Огромный лабиринт по выкачиванию денег и быстрого наслаждения, который ловит человека на крючок его же слабостей.

Айкон.

Очень интересная остановка.

Именно сюда я бы приехала первым делом в поисках приключений, если бы хозяином всего этого великолепия не оказался Романно. Хотя любительницей подобных заведений меня назвать сложно. В Нью-Йорке наши клубы я всегда воспринимала прежде всего как бизнес. Красивый, прибыльный, местами чертовски отвратительный бизнес.

Я слишком редко там появлялась. Мне было комфортнее прятаться в кабинете над отчётами, чем наблюдать вживую, каким именно способом цифры превращаются в прибыль. Огромную прибыль. Клубы по разным штатам приносили Синдикату львиную долю дохода, реализуя под одной крышей сразу несколько направлений, на которых моя семья зарабатывала десятилетиями: алкоголь, табак, наркотики, азарт и люди.

Точнее, женщины.

Шлюхи.

Та часть дела, которая стала причиной моей отстранённости. Я могла спокойно смотреть на ящики, заполненные оружием, подписывать документы по перевозкам, считать доход от наркотиков и обсуждать чужие долги за одним столом с людьми, зная, как скоро они исчезнут бесследно. Но мысль о том, что кому-то приходится раздвигать ноги за пару сотен долларов, била сильнее вида отрезанного пальца.

Вы можете назвать это двойным стандартом.

Меня же угнетала моя бесполезность. Давило понимание о том, что я бессильна в системе грязной похоти, шестеренки которой крутились задолго до моего рождения. И я не могла смотреть, как другим девушкам приходиться терпеть грязный член во рту, чтобы расплатиться с долгами. Или накормить своих детей. Вылечить родителей. Оплатить колледж. Кто-то выбирался из нищеты, а кто-то настолько глубоко увязал в наркотиках, переставая понимать разницу между выбором и необходимостью.

За сияющей обложкой всегда скрывалось болото.

И единственным красивым в ней были только женщины.

Один раз я обожглась о желание вытащить одну из них из бездны. Мне было семнадцать. Ей шестнадцать. Худющая светловолосая девушка, с глубокими синяками под глазами и руками, дрожащими так сильно, что она не могла удержать стакан. Я увидела её в одном из наших заведений и впервые решила, что могу исправить чужую жизнь деньгами. Мне отчаянно хотелось помочь. Пятьдесят тысяч наличными. Для меня это была сумма, которую можно без особой боли снять со своего счёта, а для неё, как мне казалось, билет куда угодно. Я отдала деньги, велела больше не возвращаться и ещё несколько дней ходила с ощущением совершенного геройства.

Какая же я была дура.

Через несколько месяцев скитаний она вернулась. С одним долларом в кармане и в придачу шла тяжелая наркотическая зависимость. Я нашла в ней только пустой взгляд. Именно эта ситуация научила меня за секунды определять зависимого человека. И дело совершенно не во впалых щеках. А в том, чтобы вовремя заметить, когда человек проиграл самому себе. Моя помощь не подкинула ей козырь для спасения в этой игре. Она просто дала больше денег на саморазрушение. А потом девушка умерла.

Вот и весь мой героизм.

Вот и вся трагедия.

Поможешь одной, на её место придут ещё две. Закроешь один клуб с помощью махинаций, откроется другой, ещё больше. Пока существует спрос, найдётся тот, кто превратит его в доходность. Пока существуют мужчины, готовые платить, будут женщины, готовые продавать. Секс приносит слишком большие деньги, чтобы мои моральные убеждения хоть что-то значили. Я могла ненавидеть эту часть бизнеса сколько угодно, но ненависть не меняет цифры в отчётах.

В Синдикате проституция всегда считалась добровольной. Никого не затаскивали к нам силой, не держали под замком или забирали документы. Женщины приходили сами, соглашались на условия и могли уйти в любой момент, если не нажили долгов. Красиво звучит. Почти гуманно. Вот только реальность любит плевать на красивые формулировки.

А у Диабло всё намного печальнее. Их граница между добровольным и принудительным всегда была слишком размытой. Я слышала достаточно историй о девушках, которые не сами выбирали клиентов, не сами решали, когда закончится их смена, а иногда вообще не выбирали ничего. И вот это я не могу оправдать никакими законами бизнеса. Марио Романно не брезгует зарабатывать на женщинах, которым не оставили права отказаться. Ещё одна причина считать его аморальным ублюдком. Очередным мужчиной, привыкшим жить так, будто ему позволено абсолютно всё.

Чёрт.

Меня сокрушает омерзительная догадка.

Мои глаза мгновенно переметнулись ко входу, где уже ожидает толпа охранников с характерными тату. По позвоночнику прокатывается колючий мороз. Марио тем временем останавливается возле моей двери и распахивает её, но мерзкая мысль окончательно закралась в мозг, выбивая дыхание из ровного ритма.

Ты, жалкий ублюдок, решил из меня шлюху сделать?

А вот и наказание, дорогая Селена.

Он нашёл ту точку, которой можно доломать. Возможно, заметил мою реакцию на прикосновения вчера и понял, где можно ударить побольнее. А, может, он просто хорошо умеет подбирать наказания. Быть изнасилованной одним мужчиной более чем дерьмово, но подвергаться истязаниям постоянно, пропуская через себя множество ублюдков?

Желудок сводит спазмом.

Ты дала слово, что не тронешь себя, идиотка.

Теперь даже не сможешь закончить это.