Измена. Аномалия твоей любви

Перед тем как свернуть за угол, он обернулся. Посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он. – За адвоката.

И исчез за поворотом.

Я сидела на скамейке и смотрела на пустой коридор.

Внутри была тишина. Такая, какая бывает после взрыва. Когда уши заложило и мир стал ватным.

— Вер, — голос фельдшера Серёжи вырвал меня из ступора. — Тебе плохо? Воды принести?

— Нет, — сказала я. — Всё нормально.

— Может, домой поедешь?

— Думаю да.

Я встала. Ноги слушались плохо, но я держалась. Я должна была держаться.

Вышла на улицу. Февральское утро было серым и холодным. Снег таял, с крыш капало. Я села в машину, завела двигатель и поехала.

К единственному родному человеку, что у меня остался – к Маше Красавиной.

(историю о Маше Красавиной и Медведеве можно прочитать здесь ->>https://litnet.com/shrt/t1-a)

Она стала моей подругой, когда спасла мне жизнь. Вытащила из перевернутой скорой, когда я потеряла своего единственного нерожденного ребенка. Я была ей и Арсению бесконечно благодарна, и каждая наша встреча приносила мне радость. Виделись мы редко, но даже расстояние не могло ослабить нашу связь.

Маша работала в «Клинике семейного здоровья» на окраине города.

Именно туда я и приехала через двадцать минут. Оставила машину на парковке, вошла в холл.

— Вера Львова? — администратор узнала меня. — Вы к Марии Сергеевне?

— Да, она здесь?

— У неё сейчас перерыв. Проходите.

Я поднялась на второй этаж, постучала в дверь кабинета.

— Войдите, — раздался знакомый голос.

Маша сидела за столом, заполняла какие-то бумаги. Увидев меня, она удивилась.

— Вера? Ты чего? Что случилось?

Она встала. Подошла ко мне. Взяла за руки.

— Ты бледная как смерть, — сказала она. — Рассказывай.

И я рассказала.

Всё. С самого начала.

Про отрицательный тест на беременность. Про Ангелину в моей постели. Про Арсения, который ничего не помнил. Про синяки на теле Ангелины, которых не было днём. Про следы спермы. Про полицию. Про арест. Про адвоката, который взял сто пятьдесят тысяч.

Маша слушала молча.

Когда я закончила, она обняла меня.

— Держись, — сказала она. — Ты сильная. Ты справишься.

— Я не знаю, что делать, Маш, — прошептала я. — Я не знаю, как жить дальше.

— Для начала выдохнуть и не паниковать, — твёрдо сказала Маша. — Арсений сильный. Он выдержит. А ты будешь рядом.

— Его посадили в СИЗО, — сказала я. — Я не могу быть рядом.

— Можешь. Передачки. Письма. Адвокат. Это тоже рядом.

Я кивнула.

— Маш, — спросила я. — Как ты думаешь, он виноват?

Маша посмотрела на меня. Долго. Внимательно.

— Я знаю Арсения, — сказала она и улыбнулась. — Ты же знаешь, что мы встречались с ним один месяц, пока я не узнала, что я у него не единственная. А потом он встретил тебя и ты стала для него той самой единственной. Он хороший человек и классный врач. И я не верю, что он способен на насилие.

— Я тоже не верю, — сказала я. — Но улики против него.

— Улики можно подделать, — жёстко сказала Маша. — Ты же сама говоришь, он был без сознания. Его могли раздеть. Могли извлечь сперму и нанести на тело Ангелины.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы подставить и уничтожить. У вас с мужем есть враги?

— Я не знаю, – отрицательно покачала головой и задумалась. – Ангелина? Она давно хотела уложить Арсения к себе в койку. Он её оттолкнул.

— Значит, будем думать, — сказала Маша. — Что с ДНК? Мазки взяли?

— Да. Результаты будут через несколько дней.

— Если ДНК не совпадёт с Арсением, дело закроют.

— А если совпадёт? – задала вопрос, который мучил меня последние сутки.

— Не думай раньше времени о плохом. Пожалуйста – не надо.

Я кивнула и откинулась на спинку кресла. Внутри меня росло странное, тревожное чувство, будто кто-то ковырял незаживающую рану. Я не могла сосредоточиться ни на чем другом, потому что эта мысль не давала покоя.

А что, если Арсений действительно замешан в этом? Что, если мой муж сам устроил весь этот спектакль и это он или его люди изнасиловали мою кузину?

Хорошие мои, если вам нравится эта история и вы хотите поддержать автора, то поставьте ей звездочку! А еще можно добавить книгу в библиотеку! Вот здесь

или здесь

и не забудьте подписаться на автора Милану Лотос

https://litnet.com/shrt/Z_E_

12.

Я выезжаю с парковки клиники и всю дорогу думаю об одном.

А что, если Арсений виноват?

Эта мысль въелась под кожу, сверлит мозг, не даёт дышать. Я пытаюсь отогнать её, но она возвращается снова и снова.

Он был без сознания. Он ничего не помнит. Но следы спермы на ногах и гениталиях Ангелины о чем-то говорят. Царапины на спине – откуда они? Как он оказался в нашем доме, если начинал пить с Ангелиной в ординаторской больницы?

Я сжимаю руль так, что костяшки белеют.

— Не думай, — шепчу я себе. — Не думай сейчас. Дождись результатов ДНК.

Но голова не слушается.

Перед глазами — Ангелина в кресле гинеколога. Синяки на шее. Следы пальцев. Разбитая губа. Она выглядела как жертва. Настоящая жертва. Мне даже на мгновение стало жаль ее.

А Арсений…

Я не знаю. Я просто не знаю.

Дорога до дома занимает тридцать минут.

Подъезжая к знакомой улице, я сразу замечаю — возле крыльца стоит полицейская машина. Неприметный синий «Шевроле» с проблесковыми маячками на крыше, заглушенными, но ещё не остывшими. Рядом — ещё одна, гражданская.

Сердце пропускает удар.

Я паркуюсь у обочины, выхожу из машины, захлопываю дверь. Иду к крыльцу, и уже на пороге слышу голоса — из дома, из спальни.

— Вера Павловна? — окликает меня участковый, которого я знаю в лицо. Это Павел Макаров. Он стоит в прихожей, в бахилах, с кожаной папкой в руках. — Мы пытались дозвониться. У нас постановление на обыск.

— Что? — переспрашиваю я. Голова плохо варит из-за ужасной ночи и такого же кошмарного утра. Захожу в дом и осматриваюсь. — Какое постановление?

— По делу об изнасиловании. Ваш муж…

— Я знаю, кто мой муж, — перебиваю я. — И знаю, в чём его обвиняют. Но зачем обыск?

— Изымаем вещественные доказательства. Простыни, одежду, предметы, на которых могли остаться следы.

Я поднимаю глаза и через пролеты лестницы заглядываю в спальню.

Там двое в бахилах и перчатках. Один фотографирует, второй упаковывает простыни в прозрачные пакеты. Бутылка из-под вина уже в отдельном пакете. Одежда — та, что валялась на лестнице — тоже.

— Вы не имеете права, — говорю я, но голос звучит неуверенно.

— Имеем, — раздаётся за спиной низкий, грубый голос.

Я оборачиваюсь.

В дверях стоит мужчина. Высокий, под метр девяносто. Широкие плечи, короткая стрижка, квадратная челюсть. В полицейской форме — прикид сидит на нём как влитой. Фуражку держит в руке, на поясе — кобура с пистолетом. Глаза — тёмные, колючие, смотрят в самую душу.

— Старший следователь Давид Романович Громов, — представляется он, даже не протягивая руки. — Следственный комитет. У нас есть все основания полагать, что в этом доме находятся улики, подтверждающие вину вашего мужа.

— Моего мужа ещё не признали виновным, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Это вопрос времени, — усмехается он и сощурившись смотрит мне в глаза.

Меня передёргивает от его усмешки.

— Вы уже всё решили? — спрашиваю я. — Без суда и следствия?

— Я видел много таких случаев, — он проходит в спальню и оглядывается. — Когда кого-то насилуют, это всегда одинаково. Человек, которого изнасиловали, плачет, а насильник пытается всё отрицать. Потом выясняется, что у насильника проблемы с психикой, женой или алкоголем. У вашего мужа кажется, что всё это есть.

— У моего мужа нет проблем с головой, — оправдываюсь я. — Он акушер-гинеколог. Он принимает роды. Он…

— И это его не оправдывает, — жёстко отрезает Громов. — Я знал одного детского хирурга. Спасал детей, а дома ежедневно насиловал падчерицу. Два года никто не верил, пока девчонка не повесилась.

Я бледнею.

— Мой муж не такой.

— Все так говорят, — он поворачивается ко мне. — Знаете, сколько жён приходят в участок и клянутся, что их мужья — ангелы? А потом оказывается, что они сидели за изнасилование, за разврат, за педофилию.

Он подходит ближе. Я чувствую его запах — табак, кожа, что-то мужское, тяжёлое. Форменная рубашка натянута на широких плечах, китель расстёгнут. От одного его вида бегут мурашки.

— Я не хочу вас пугать, Вера Павловна, — говорит он, и в голосе появляется что-то угрожающее. — Но я хочу, чтобы вы смотрели правде в глаза. Против вашего мужа достаточно улик: готовящееся ДНК спермы, царапины на спине, следы удушья на шее, показания потерпевшей. Если вы что-то знаете — говорите сейчас. Иначе потом будет поздно.

— Я ничего не знаю, — говорю я. — Кроме того, что мой муж был без сознания. Я его не могла разбудить. А когда очнулся, он ничего не помнил.

— Удобно, — усмехается Громов.

— Но это правда! – восклицаю я и, кажется, сама себе не верю.

— Правда — это то, что докажешь в суде, — отрезает он. — А пока ваш муж находится в СИЗО, я буду работать.

Он отворачивается, идёт к выходу из спальни. Я смотрю ему вслед. Форма сидит на нём безупречно, но носит он её с какой-то бандитской небрежностью — рукава закатаны до локтей, верхняя пуговица расстёгнута.

— У вас есть дети, жена? — вдруг неожиданно спрашиваю я.

Громов замирает. Поворачивается ко мне. Смотрит долго, тяжело.

— А какое это имеет отношение к делу?

— Никакого, — говорю я. — Просто… вы так яростно хотите посадить моего мужа. Так уверены в его вине. У вас есть личная причина?

Он молчит. Сжимает челюсть. Желваки ходят ходуном.

— Я работаю в Следственном комитете двенадцать лет, — говорит он наконец. — За это время через мои руки прошли десятки дел об изнасилованиях. Я видел жертв. Я видел насильников. Я видел, как рушатся семьи, как ломаются судьбы. И я знаю, когда человек врёт, а когда говорит правду.

— Мой муж врёт? — испуганно спрашиваю я.

— Да! Врёт, — жёстко отвечает Громов. — Или не помнит. Что, впрочем, одно и то же.

— Но вы не ответили, — не отступаю я. — У вас есть дети?

Он смотрит на меня.

В его глазах что-то меняется. Потом он достаёт из нагрудного кармана форменной рубашки маленькое потрёпанное фото. Протягивает мне.

— Это моя дочь, — говорит он. — Ей шесть лет. Её зовут Алиса.

Я беру фото. Девочка с большими глазами, в розовом платье, улыбается в объектив. Обычный ребёнок. Счастливый.

— Красивая, — говорю я.

— Каждый день, когда она выходит из дома, я боюсь, — говорит Громов, и в голосе появляется что-то человеческое, живое. — Боюсь, что кто-то посмотрит на неё так же, как ваш муж посмотрел на Ангелину. Боюсь, что её кто-то тронет. Что она будет кричать, а никто не услышит.

Он забирает фото. Прячет обратно в карман.

— Поэтому, Вера Павловна, — говорит он, и голос снова становится жёстким, — я буду добиваться максимального срока. Даже если вы найдёте сто адвокатов. Даже если весь город встанет на защиту вашего мужа. Потому что таких, как он, нужно изолировать от общества. Навсегда.

Хорошие мои, сегодня на одну из моих самых любимых книг, скидка! Давно такого не было. Поэтому, я советую всем приобрести эту историю по занеженной цене.

Шерхан. Его любимая девочка

https://litnet.com/shrt/vdjF

– Простите, кажется я ошиблась дверью. Точнее домом. - Нервно хихикаю и поворачиваюсь к бугаю спиной.

Слышу, как он подходит ко мне. Замираю и не дышу. Держусь за ручку, а она словно сломалась. Дверь не открывается. Дергаю ее, но ничего не получается.

– Ты что скромница? Или новенькая? Может быть стесняешься меня? Так у меня есть алкоголь на такие случаи.

– Нет вы не поняли. Я не та… - Поворачиваюсь к бородачу и смотрю на его волосатую грудь. Он играет грудными мышцами и не сводит с меня глаз.

Не знаю, что делать?

А ещё это полотенце на бёдрах, еле держится, того гляди упадёт.

13.

Следователи уходят через час.

Я стою в прихожей, прислонившись плечом к стене, и с отчаянием смотрю, как они выносят последние пакеты с уликами. Простыни, на которых мы спали пять лет. Бутылка, которую принесла Ангелина. И еще несколько темных, в которых ничего не разглядеть.

Громов уходит последним. На пороге он нехотя оборачивается и смотрит на меня исподлобья. Поправляет кобуру на поясе и тихо ухмыляется.

— Если вспомните что-то важное, — говорит он глухо и протягивает мне черную, чуть потрепанную визитку, – все что угодно. Позвоните.

Я киваю и забираю черную картонку с золотыми тиснеными буквами, наши пальцы слегка соприкасаются, и я резко отстраняюсь. Мне неловко и как-то не по себе. Кусаю губы от волнения и бросаю взгляд на надпись.

Громов Давид Романович

Начальник отдела. Полковник полиции.

Адрес и телефон.

После этого он выходит. Дверь тяжело захлопывается и я остаюсь одна.

В доме — настоящий бардак. Шкафы открыты, ящики выдвинуты, вещи разбросаны. Полицейские искали не улики — они перерыли всё. Мои трусы, его носки, наши документы, фотографии. Всё перемешано. Всё перевёрнуто вверх дном.

Я прохожу в гостиную, падаю в кресло. Руки безвольно свисают вдоль тела, голова запрокинута назад. Я смотрю в потолок, в одну точку, не моргая.

Голова пустая. Внутри, кажется, вата. Я даже не плачу. Слёзы кончились ещё ночью.

— Господи, — шепчу я, и голос срывается на последнем слоге. — За что?

Тишина. Никто не отвечает.

Я закрываю глаза и кажется, засыпаю.

Но поспать толком не удается, потому что в дверь громко и надрывно стучат.

Я не шевелюсь.

Стук повторяется. Настойчивее и громче.

— Вер, ты дома? — голос за дверью. Знакомый. Соседка, Анюта.

Я заставляю себя встать. Ноги не слушаются, но я иду. Шаг, ещё шаг. Моя рука ложится на холодную дверную ручку и я открываю.

На пороге стоит соседка, в пуховике и валенках. В руках — миска, накрытая полотенцем. Щёки раскраснелись от мороза, глаза блестят. Пар изо рта валит — видно, бежала.

— Я смотрю, менты приезжали, — говорит она без лишних предисловий. Оглядывает меня с ног до головы, качает головой. — Весь двор видел. Соседи уже языками чешут. Слышь, ты чего такая бледная?

– Заходи, Ань, холодно, – вздрагиваю я и осматриваю улицу. Ощущение, что вся улица сейчас смотрит на меня из своих окон и шепчется. Сидят там и кости мне перемывают, изверги.

Соседка проходит в прихожую, скидывает валенки не глядя. Осматривается. Руки в боки.

— Ну и бардак, — вздыхает. — Менты, они такие. Не люди, звери. Всё перевернут, ничего на место не положат.

— Анюта, ты чего? Просто так пришла или по делу?

— Пирожки, вот, принесла, — она поднимает миску, откидывает край полотенца — запах капусты разносится по прихожей. — С капустой и яйцом. Сама пекла. Ты ж небось и не ела ничего?

— Ела, — вру я и отвожу глаза.

— Врёшь, — она проходит на кухню, ставит миску на стол. Звонко хлопает ею о столешницу. — Садись. Я сейчас чайник поставлю. И прибраться надо, пока ты тут в обморок не хлопнулась.

— Анюта, не надо…

— Надо, надо, — отмахивается она. — Сиди. Я быстро. Одна рука здесь, другая там.

Она начинает прибираться. Складывает вещи в стопки, закрывает ящики, поправляет шторы. Делает всё быстро, умело, по-хозяйски.

– Вот откуда у тебя столько энергии, а? – Я сижу на стуле, обхватив себя руками, и смотрю на неё. – Я вот выжатая как лимон. Хоть ложись и помирай.

– Нет, помирать нам пока рановато, – произносит спокойно и откусывают кусок пирога. Он еще горячий, это заметно по пару, поднимающемуся от него. На пол падает мелко нарубленная капуста с яйцом, и Аня ухмыляется. Она смотрит на пол и видит запекшуюся кровь. Хмыкает, качает головой, но ничего не произносит.

— Анюта, — говорю я и провожу ладонью по лицу, как будто пытаюсь стереть с него всё, что было. — Ты вчера вечером дома была?

— А то, — она не оборачивается. Поправляет вазу на подоконнике. — А что?

— Никого не видела у нашего дома?

Анюта замирает. Её плечи напрягаются. Она медленно поворачивается ко мне — руки опущены, в пальцах тряпка.

— А что, надо было видеть? — спрашивает она, и голос становится осторожным. Глаза щурятся.

— Просто спросила, — говорю я и поджимаю губы.

Она молчит. Потом снова начинает складывать вещи. Но движения уже не такие быстрые — обдуманные, взвешенные.

— Видела кое-что, — говорит она нехотя. — Вечером. Поздно уже было. Машина подъехала к вашему дому. Тёмная такая, иномарка кажись. Долго стояла у ворот, а потом уехала. Я подаюсь вперёд.

— Номера не видела?

— Не разобрала. Темно было, — Анюта качает головой и отворачивается к окну. — Тёмная. Большая. Джип, наверное. И потом, я же не специально смотрела. Просто выглянула в окно, собака лаяла.

Я смотрю на неё и понимаю: она что-то скрывает. Это чувствуется по её взгляду, избегающему моего, и по тому, как её пальцы нервно теребят тряпку.

— Анюта, — говорю я и встаю. Медленно подхожу к ней. — Если ты что-то знаешь…

— Ничего я не знаю, — перебивает она, отступает на шаг. — Знаю, что ты хорошая баба и мужик у тебя хороший. И вот честно, положа руку на сердце, не верю я, что он на такое способен. А всё остальное – не моё дело.

Она заканчивает прибираться. Садится напротив меня, наливает чай. Кружка звякает о блюдце.

— Пей, — говорит. — И пирожок съешь. Вкусный.

Я беру пирожок. Надламываю и вдыхаю ароматный запах жареной капусты, смешанной с яйцом. Живот нещадно урчит и без промедления вгрызаюсь в сочную начинку и парную мякоть теста. Зажмуриваюсь от удовольствия и бурчу.

— Ммм… ничего вкуснее не ела. Спасибо, Анют, — говорю я и с обожанием смотрю на соседку.

— Не за что, — она вздыхает, откидывается на спинку стула. — Соседи должны помогать. А то разбежались все, никто не подойдёт.

Она сидит ещё немного, пьёт чай маленькими глотками, смотрит на меня поверх кружки.

— Ты держись, — говорит она наконец, ставит кружку и встаёт. — Всё наладится. Правда на твоей стороне.

— Анюта, — я беру её за руку и сжимаю. Пальцы теплые, но она не отнимает. — Спасибо тебе, правда.

— Ладно, ладно, — она мягко освобождает ладонь. — Мне пора. Стирка там стоит, муж скоро с работы придёт.

Я провожаю её до двери.

— Анюта, — говорю я уже на пороге, опираясь плечом о косяк. — Если вспомнишь что-то про ту машину…

— Вспомню — скажу, — кивает она быстро натягивает валенки. — Ты главное не сдавайся.

Дверь закрывается.

Я облокачиваюсь о стену и закрываю глаза.

Потом плетусь в гостиную. Сажусь в кресло, смотрю на пустую стену.

Беру телефон и нахожу контакт Кости-травматолога.

Набираю.

Гудки. Долгие. Нажимаю громкую связь, кладу телефон на колено.

Наконец — ответ.

— Кость, привет. Это Вера.

— Львова ты что ли? — голос сонный, но встревоженный. Я слышу, как он кряхтит, наверное, садится на кушетку. У него наверно дежурство еще не закончилось. - Случилось что?

— Кость, ты забыл про токсикологию? — я провожу рукой по лицу. — Я просила тебя взять кровь у Арсения.

— А-а-а, — он мнётся. — Вера, я же говорил, минимум три дня. Давка сейчас. Ничего не могу сделать.

— Ты не говорил, Кость, — я качаю головой, хотя он не видит.

— Разве? — он замолкает. — Мать, а ты что не знаешь, сколько делаются анализы? Вроде не первый год замужем.

— Кость, — я закусываю губу, голос дрожит. Сжимаю телефон так, что костяшки белеют. — Мне очень нужно. От этого зависит, посадят Арсения или нет.

— Вера, — он вздыхает. Я слышу, как он зажигает зажигалку, щелчок, потом затяжка. — Понимаю. Но даже если я найду снотворное — это не докажет его невиновность. Адвокат тебе то же самое скажет. Судья скажет: сам выпил, сам накачался, сам напал.

— Мне нужно знать правду, Кость, — я закрываю глаза и откидываюсь на спинку кресла. — Хотя бы это.

Он молчит. В трубке — только его шумное дыхание.

— Ладно, — говорит наконец. — Позвоню в лабораторию. Попрошу побыстрее. Но не обещаю.

— Спасибо, Кость, — я открываю глаза.

— Не за что, — он кладёт трубку.

Я смотрю на телефон. Потом на тарелку с пирожками.

Кладу телефон на стол и обхватываю себя руками.

— Держись, Вера, — шепчу я себе. – Держись, моя хорошая.

Дорогие мои, еще одна новиночка нашего Литмоба! Ловите!

Измена. Аллергия на ложь

https://litnet.com/shrt/NIt7

— Значит так, дорогуша! Дашь Захарчику развод и на имущество претендовать не станешь! — заявила эта наглая тётка, усаживаясь напротив меня.

Я уставилась на нее как на умалишенную.

— А вы собственно кто?

— Я его теща будущая. Захар с моей Лианой уже давно вместе, я всё терпела, но он ей дитё заделал, тут уже ждать мы не будем. Моя дочь должна выйти за твоего мужа!

Я не успела ничего ответить, потому что в кабинет зашел Захар собственной персоной.

— Дорогой муж! — ехидно позвала я Захара, — Заходи скорее! Тут твоя новоиспеченная теща раздел нашего имущества обсуждает!

14.

Сижу так минуту, другую. Потом заставляю себя встать.

Ноги ватные, но идут. Я выхожу в коридор. Вдоль стены — разбросанные вещи. Носки Арсения, моя кофта, журналы, какие-то бумаги. Полицейские даже не пытались ничего аккуратно сложить. Просто выгребали ящики, скидывали в кучу, рассматривали, искали что-то, что могло еще больше утопить моего мужа.

Я наклоняюсь, поднимаю его носок. Кладу на полку. Потом кофту — вешаю на плечики. Закрываю ящик комода, который остался открытым. Прячу обратно перчатки, ремни, подтяжки.

Двигаюсь медленно, почти механически. Как робот, у которого сели батарейки.

Прохожу мимо тумбы в прихожей.

И вижу его.

Конверт, тот самый, с результатами анализа на ХГЧ.

Он лежит там, куда я его бросила ещё вчера. Или сегодня? Я уже не помню. Время смешалось, потеряло смысл.

Я беру конверт в руки. Он уже помятый, края замялись, уголок надорван. Я открываю его, достаю листок.

*<0.1 мМЕ/мл.*

Отрицательно.

Усмехаюсь. Горько, сухо, беззвучно.

— Кажется, это было в прошлой жизни. Когда, я была живой и настоящей, — шепчу я и смотрю на свое отражение в зеркале. Помятая, уставшая, с мешками под глазами и выбивающимися прядями волос. – Мы с Арсом мечтали о ребенке и надеялись прожить долго и счастливо. Сейчас, я не надеюсь ни на что.

Сжимаю листок в кулак. Хочу разорвать, выбросить, забыть. Но вместо этого аккуратно складываю и кладу обратно в конверт.

— Пусть лежит, — говорю я. — Как напоминание, о том, какой я была дурочкой.

Кладу конверт на место.

Поднимаюсь по лестнице.

Ступенька. Ещё одна. Перила липкие от пролитого вина. Я провожу по ним ладонью — пальцы приклеиваются к дереву. Морщусь. Опускаю глаза и вижу, что на дубовых досках расплылись красные разводы. Кровь? Вино? Я не знаю. Не хочу знать.

Осторожно касаюсь носком тапка. Подошва прилипает, а потом с лёгкостью отлипает – с тихим чавкающим звуком, от которого меня передёргивает.

Грязно. Противно. Отвратительно.

Словно весь дом загажен Ангелиной. Её вином, её духами, её смехом, её помадой, её ненавистью. Кажется, даже стены пропитались ею. Даже воздух стал чужим, тяжёлым и липким.

Я поднимаюсь выше.

Ступенька за ступенькой.

И с каждым шагом чувствую, как что-то внутри меня сжимается, как пружина, которую вот-вот разорвёт.

Вхожу в спальню.

И замираю.

Здесь настоящий ад.

Шкафы открыты настежь. Всё, что было внутри — вывалено на пол. Мои платья, его костюмы, бельё, ремни, галстуки — всё перемешано в одну кучу. Кровать сдвинута к стене. Матрас стоит на ребре — под ним тоже искали.

Тумбочки перевёрнуты. Ящики выдвинуты, их содержимое разбросано по полу — зарядки, книги, старые чеки, какие-то безделушки.

Картины сняты со стен. За ними – пустота. Обои в пыли.

Я делаю шаг, второй. Иду по этому хаосу, перешагивая через вещи.

— Что же вы наделали, — шепчу я. — Что же вы наделали… сволочи?

Сажусь на край кровати. Смотрю на этот бардак. Руки опущены, плечи поникли. Вздрагиваю и приказываю себе не реветь.

Потом медленно встаю и вновь осматриваюсь.Надо все здесь убрать. Надо как-то жить дальше.