Измена. Аномалия твоей любви

1.

Первое, что я увидела, когда ворвалась в нашу с мужем спальню – голая, накаченная задница моего любимого мужа.

Лицо уткнулось в подушку. Он не шевелится. Одна рука свесилась с края, вторая придавлена телом. Дышит тяжело, с присвистом, как пациент в послеоперационном наркозе. Пьяный в хлам. Не просто пьяный – вырубленный. Таким я не видела его никогда. Арсений может выпить бокал пива и раскраснеться.

Картина маслом, белые простыни, чуть скомканные, загорелая филейная часть Арсения и рядом открытая бутылка красного вина.

Жалко дорогие простыни, которые я с таким трудом выцепила на распродаже.

Но больше всего жалко себя и… рядом сидящую полуголую девицу. Хотя нет, ее совсем не жалко.

Я сначала не осознаю, кто это, (В медицине такой термин называется – Прозопагнозия или лицевая слепота – неспособность узнавать знакомые лица.) а потом, вдруг как узнаю. И от этого мне становится дурно.

Комната пахнет вином и потом. Сладкие духи Ангелины смешались с кислым запахом спиртного в отвратительный коктейль, от которого меня тошнит.

Она одета — в одни трусики и тонкую комбинацию, которую я узнаю: это я подарила ей на прошлый день рождения. Она даже не прекрывается. Совсем ни стыда, ни совести. Моя кузина Ангелина счастливо улыбается. Поправляет волосы, распущенные, светлые, и смотрит на меня с такой откровенной, наглой нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

— Ой, Верочка, – поёт она. – Ты что-то рано. А мы тут… немного расслабились.

И хихикает. Тем самым смехом – из детства, когда мы крали у тёти Любы варенье и она сваливала всё на меня.

Я стою в дверях. В руке – конверт с отрицательным анализом ЭКО, а в груди – ледяная пустота.

Я сдала кровь на ХГЧ вчера утром, сразу после дежурства. Сегодня результаты должны были прийти на почту, но я не смогла ждать. Заехала в лабораторию сама, попросила распечатать. Лаборантка, молодая девчонка с пирсингом в брови, посмотрела на меня с сочувствием — уже знала, что я увижу. Протянула листок молча.

*<0.1 мМЕ/мл.* Отрицательно.

Я не плакала. Держалась, как обычно. Потом, уже дома, в ванной, когда Арсений заснёт, можно будет дать волю слезам. А пока – держать лицо и улыбаться. Я знаю, что муж поддержит. Он всегда поддерживает.

Три попытки ЭКО. Два замершие беременности на ранних сроках. Один выкидыш на десятой неделе. Каждый раз он держит меня за руку, говорит «мы справимся», приносит цветы и заказывает роллы. Ни разу не упрекнул, ни разу не спросил «может, хватит». Он идеальный, настолько, что это бесит.

— Бесит, – говорю я вслух и поправляюсь: – Просто… почему у других получается? А у меня нет… я что ущербная?

И вот я смотрю на мужа, который лежит на кровати и не поднимает головы. А еще на сестру, которая даже не пытается прикрыться.

— Арсений, – зову я. Голос не дрожит, хотя внутри все так и трясется от боли. – Арсений, встань.

Никакой реакции.

— Он спит, – говорит Ангелина с лёгким превосходством. – Устал. Мы с ним… немного утомились. Было жарковато.

Я шагаю к кровати.

Не к мужу. К сестре.

— Выйди, – говорю я тихо.

— Вера, ну чего ты? – Ангелина не двигается. – Это жизнь, понимаешь? Не все такие правильные, как ты. Арсений сам хотел. Сказал, что ты его достала с этими анализами, с ЭКО…

Я не даю ей договорить.

Моя рука сжимает волосы на её затылке — жёстко, профессионально, я знаю, где болевые точки. Ангелина взвизгивает, пытается вырваться, но я сильнее. Я выдёргиваю её с кровати как нашкодившего котёнка, не обращая внимания на то, как она царапает мои руки.

— Выйди, я сказала, – повторяю я не своим голосом.

— Пусти! Больно! Ты с ума сошла!

Я молча тащу её к двери. Ангелина упирается босыми ногами в пол, вцепляется в косяк – но я отрываю её и выталкиваю в коридор.

На перилах висит чужой кружевной бюстгальтер. Чёрный. Ангелина носит чёрное бельё, когда хочет «убить наповал». Я как-то спросила её: «Для кого?» Она тогда рассмеялась: «Для всех».

Шелковая блузка валяется на нижней ступеньке. Комком. Чуть выше – мужская рубашка Арсения.

— Дай мне одеться! – кричит она. – Ай! Мне больно! Ты не имеешь права!

Я смотрю на неё. На голые плечи. На счастливое, несмотря ни на что, лицо. На губы – припухшие, с размазанной бордовой помадой

— Я имею право, – говорю я. – Потому что это мой дом и мой муж. Даже если он – последний мудак.

И я толкаю её в грудь.

Она теряет равновесие – босые ноги скользят по ламинату. Ангелина взмахивает руками, пытается ухватиться за перила, не удерживается.

И летит вниз.

Не как в кино – быстро и эффектно, а медленно и немного комично. Ударяется спиной о третью ступеньку, потом головой о пятую. Катится кубарем до самого низа, сбивая по пути обувь и сумочку. Останавливается у входной двери и ложится, раскинув руки, как морская звезда, которую выбросило на берег.

Я замираю.

На секунду, всего на секунду, мелькает мысль: я врач скорой, осмотри шею, не двигай, может быть перелом шейных позвонков.

– Ты жива?

2.

Пошевелилась. Лежит на полу и дёргается, словно кукла на ниточках.

— Геля? – кричу я сверху. Голос звучит странно, будто издалека. – Ты в порядке?

Тишина. Затем всхлип. И ещё один.

— Ты… ты с ума сошла… – хрипит она, пытаясь сесть. Ладонь скользит по полу, ногти царапают ламинат. – Я… я позвоню отцу… Он тебя уволит… Ты… ты никто… а он главврач!

Я смотрю на неё сверху вниз. На её дорогую комбинацию, теперь перепачканную вином и пылью. На её идеальные волосы, в которые вцепились мои пальцы минуту назад. На её губы – припухшие, с размазанной помадой, из уголка которых сочится тонкая струйка крови.

— Звони, – говорю я. – Прямо сейчас. Я подержу тебе телефон, пока ты будешь объяснять папочке, что ты делала в постели его заместителя, пока его жена была на работе.

Ангелина замирает. Сжимает от ярости губы и стреляет в меня своими глазками.

— Он сам меня позвал, – цедит она, поднимаясь на четвереньки. Опирается на колено и морщится, наверняка ушибла. – Поняла? Сам. Сказал, что ты его уже не заводишь. Что ты – пустое место. Что он устал от твоих истерик и анализов.

Каждое слово – как игла. Не в сердце, а куда-то глубже, туда, где я даже не знала, что есть нервные окончания.

— Ты лгунья, – говорю я спокойно. Так спокойно, что сама себя не узнаю. – И всегда ею была. Продолжай в том же духе.

— Всё равно он будет моим! – кричит вдруг Ангелина снизу. – Поняла? Ты бесплодная! А я могу родить! Он уйдёт к нормальной женщине! Поняла?!

Я медленно спускаюсь вниз.

— Забирай, – говорю я спокойно. – Вон он наверху лежит, можешь подогнать грузовик и сгрузить его в кузов. Я не против.

Прохожу мимо неё – к двери. Открываю. Хватаю вещи кузины и выкидываю их на улицу. Они падают в лужу с характерным бульканьем и мне на мгновение становится легче.

– Убирайся, мразь, – шепчу я, сдерживая крик и слезы.

Ангелина смотрит на меня снизу вверх. В её глазах ненависть. Настоящая, глубокая, та, которая копилась годами. Я только сейчас понимаю, что она всегда меня ненавидела. Все эти годы – улыбки, совместные фото, «сестрёнка, ты лучшая» – всё это было маской. А под ней – зверь.

— Ты ответишь, — шипит она, хватает туфли и сумочку, медленно поднимается. Держится за колено, морщится. Губы дрожат – то ли от боли, то ли от унижения. Из уголка рта всё ещё сочится кровь, она вытирает её тыльной стороной ладони и смотрит на красную полосу с каким-то странным любопытством.

— За каждую мою царапину и синяк ответишь, – продолжает она. – Ты думаешь, папа ничего не узнает? Думаешь, он поверит тебе, а не мне?

— Мне всё равно, кому он поверит, – говорю я. – Убирайся.

Она стоит на пороге. В одной комбинации и босиком. Волосы растрёпаны, на плече – синяк, который начнёт желтеть завтра, а потом станет фиолетовым. И она улыбается.

Это страшная улыбка. Не та, которой улыбаются сёстры. Та, которой улыбаются враги, когда знают, что ещё вернутся.

— Ты знаешь, сестрёнка, – говорит она почти шепотом, – а твой муженёк оказался хорошим жеребцом. Не зря про него такие слухи ходили по больнице. Оказалось, всё правда. У-у-уххх!

Она выдыхает это «ух» мне в лицо. Сладкий запах вина и её духов. И смеётся. Тихо, с присвистом, как змея.

Я толкаю её в плечо – не сильно, но достаточно, чтобы она сделала шаг назад, за порог. И закрываю дверь.

Дубовая дверь. Тяжёлая и надёжная. Такая, которая защищает от взломщиков, но похоже, не от любовниц.

Я прислоняюсь к двери лбом. Древесина пахнет лаком и ещё чем-то старым, домашним. Мы выбирали эту дверь вместе с Арсением. Он тогда сказал: «Чтобы никто не вошёл, пока нас нет». Иронично.

За дверью слышится звук шагов. Босые ноги по мокрому асфальту. Потом – хлопок дверцы машины и рёв двигателя. «Ауди» срывается с места, визжит шинами, и через секунду тишина возвращается.

Я стою в прихожей одна, облокотившись о стену.

Среди разбросанной одежды моего мужа. Среди запаха вина и чужой помады. Среди тишины, которая давит на уши.

Конверт с анализами всё ещё в моей руке.

*<0.1 мМЕ/мл.*

Отрицательно.

И это – окончательный диагноз.

Я сжимаю конверт в кулак. Бумага хрустит, мнётся, превращается в комок. Я хочу его выбросить. Разорвать. Сжечь. Но вместо этого кладу на тумбочку в прихожей. Пусть лежит. Как напоминание.

Глаза наполняются горючими, крупными слезами.

Я не сдерживаю их больше. Они текут сами, горячие, солёные, смешиваясь с капельками дождя, которые ещё не высохли на моём лице. Я плачу тихо, без звука, как привыкла за эти годы. Плечи вздрагивают, но я молчу.

Сколько я так стою? Минуту? Десять? Час?

Не знаю.

Время распалось на куски, как разбитая чашка, которую уже не склеить.

Но я беру себя в руки.

Буквально. Кладу ладони на плечи, сжимаю, делаю глубокий вдох. Вдох-выдох.

Раз, два, три. Как на смене, когда руки начинают дрожать перед сложным случаем. Дыши, Вера. Ты врач. Ты умеешь справляться с кровью, с болью, с чужим горем. Теперь, попробуй справиться с собственным.

Я поднимаюсь по лестнице.

Ступенька. Ещё одна. Мимо того места, где ударилась Ангелина – на третьей ступеньке осталась тёмная полоска. Кровь? Или вино? Я не наклоняюсь проверять. Мне всё равно.

Ступенька. Ещё одна.

В коридоре второго этажа – тишина. Такая плотная, что можно резать скальпелем.

Дверь в спальню открыта. Я вхожу.

Арсений лежит всё так же – голый, на животе, лицом в подушку. За время, пока я выкидывала его любовницу, он даже не пошевелился. Не услышал криков, удара, рёва мотора. Ничего.

Я подхожу ближе.

Он пахнет вином и духами Ангелины. Сладкая вонь ударяет в нос, и меня снова подташнивает.

— Арсений, – произношу я, громко и отчётливо, раскачивая его мускулистое тело, закалённое тренировками. — Проснись.

Никакой реакции.

— Арсений!

Я трясу его за плечо. Он мычит что-то нечленораздельное, отворачивается, натягивает подушку на голову.

— Уходи, – бормочет он. – Пошла вон!

Я замираю от его слов. Не понимаю. Ничего не понимаю.

– Арсений, это я.

– Я сказал, оставь меня в покое, Вера!

3.

— Я сказал, оставь меня в покое, Вера!

Его голос – грубый, чужой, пьяный бьёт наотрез, как пощёчина. Он даже не открывает глаза. Просто отворачивается, натягивает одеяло на голый зад (может дует) и затихает.

Я стою посреди спальни и смотрю на него.

На этого человека, которого знаю пять лет. Которого целовала тысячу раз. Который держал меня за руку каждый раз, после неудачной процедуры ЭКО. Который плакал вместе со мной после последнего выкидыша.

Сейчас он похож на чужого.

Нет.

Сейчас он похож на животное. На пьяного, изможденного самца, который сделал своё дело и отключился.

Внутри меня что-то щёлкает. Не агнозия, не паника. Что-то холодное и точное, словно прицел.

— Арсений, – говорю я медленно, чеканя каждое слово. – Ты переспал с моей сестрой. В нашей постели. Пока меня не было. Ты понимаешь, что это значит?

Он не отвечает. Дышит. Тяжело, с присвистом, как перегретый мотор.

— Арсений! Арсений, мать твою! – Рявкаю и не узнаю свой голос. – Поднимайся, – хватаю с пола подушку и кидаю со всей силы ему в голову.

— Отстань, – мычит он, берет прилетевшую подушку и кладет себе под голову. – Вечно ты недовольна… твои скандалы… На ровном месте…

На ровном месте.

Дышу глубоко, потому что меня распирает. Я делаю шаг назад. Потом ещё один. Потом разворачиваюсь и иду в ванную.

Ноги несут меня на автомате. Врачебная привычка – когда человек в шоке, тело знает, что делать, даже если голова отключилась. Ванная комната небольшая, плитка холодная. Зеркало запотевшее – мне кажется, или здесь действительно нечем дышать? Я беру обычное пластиковое ведро, которым обычно мою полы. Ставлю его в душевую кабину.

Открываю кран на полную.

Льётся вода. Холодная. Февральская, прямиком из скважины.

Я стою и смотрю, как ведро наполняется. Капли разлетаются, попадают на мои джинсы, на свитер. Мне плевать.

Ведро наполняется до краёв. Я закрываю кран. Беру ведро обеими руками. Оно тяжёлое. Вода переливается через край, капает на пол.

Я возвращаюсь в спальню.

Арсений всё также лежит – голый, разморенный, беззащитный. Его спина мерно поднимается и опускается. Кажется, он снова заснул.

— Арсений, — говорю я. — Последний раз предупреждаю. Проснись.

Никакой реакции.

Я поднимаю ведро. Размахиваюсь и… выливаю на него всю воду.

Холодный поток обрушивается на его спину, на голову, на подушку. Вода разлетается во все стороны, заливает простыни, ковёр, меня.

Арсений взрывается.

Он вскакивает с кровати как ошпаренный – буквально. Матерясь, задыхаясь, отплёвываясь. Руки летят к лицу, к волосам, он ничего не понимает, шатается, натыкается на тумбочку, роняет лампу. Падает.

— Твою мать! – орёт он. – Ты… ты… с ума сошла?! Вера! Какое… что за…

Он хватает полотенце с кресла, прикрывается, дрожит крупной дрожью. Зубы стучат. Лицо красное, опухшее, глаза безумные – не проснулся ещё, не въехал.

Я стою напротив. С пустым ведром в руке. С мокрыми волосами, в мокром свитере, с ледяной тишиной внутри. И глазами полными ярости. Замахиваюсь на него ведром, потом выдыхаю и качаю головой.

— Проснулся? – спрашиваю я спокойно.

— Ты… ты психопатка! – кричит он, сдергивает простыню и вытирает лицо. – Я… я сейчас… что за херня? Зачем ты меня облила? Вера!

— Я тебя разбудила, – говорю я. – Потому что ты не просыпался, милый. Потому что ты был в отключке, любимый. Потому что твоя любовница уехала двадцать минут назад, а ты даже не пошевелился. Не проводил, денег не предложил своей прошмандовке.

Он замирает.

Смотрит на меня так, будто я говорю на неизвестном языке.

— Какая любовница? Какак прошмандовка? – хрипит он. – Ты это о чём?

— Ан-ге-ли-на, – произношу медленно по слогам, как для слабослышащего блаженного пациента. – Твоя. Любовница. Моя двоюродная сестра. Вы кувыркались в нашей постели. Я вас застала. Помнишь?

Арсений моргает.

Моргает.

Моргает.

— Что? – переспрашивает он. – Ангелина? Вера, ты… ты что, бредишь? Какая Ангелина? Она не… мы даже…

Он осекается. Трёт лицо ладонями. Садится на край кровати – мокрый, растерянный, пьяный. Вода капает с его волос на простыни, смешиваясь с разлитым вином.

— Я ничего не помню, – говорит он тихо. – Я пришёл домой… выпил бокал вина… потом в дверь позвонили… и всё. Я ничего не помню, Вера. Клянусь.

— Бокал? – переспрашиваю я. – Арсений, на полу бутылка. Пустая. Ты весишь восемьдесят килограммов и не пьёшь ничего крепче пива. Кто, по-твоему, тебя напоил?

Он поднимает на меня глаза.

Мутные, красные, ещё не проснувшиеся до конца.

— Ты думаешь, я… с ней? – голос срывается. – С Ангелиной? Вера, это… это бред. Это не могло случиться.

— Не могло? – Я делаю шаг к нему. – А это? – Я показываю на вторую подушку – там всё ещё вмятина от чужой головы и несколько светлых волос. – А это? – Я поднимаю с пола заколку для волос – чёрную, с камнями, я такую не ношу. – А это?

Я бросаю заколку ему на колени.

Он смотрит на неё. Берёт в руки. Вертит. Лицо становится серым.

— Я… я не знаю, откуда это, – шепчет он. – Вера, я не помню. Я правда ничего не помню.

— Не помнишь? – Я смеюсь. Горько, страшно, почти истерично. – Как удобно, Арсений. Правда? Выпил, переспал с моей сестрой, а теперь «не помню».

— Между нами ничего не было! – Он вскакивает, делает шаг ко мне. Мокрый, упрямый, с глазами хищного зверя. – Я тебе говорю – ничего не было!

— Не было? – настаиваю я. – Тогда почему она лежала рядом с тобой почти голая? Почему она сказала, что ты сам её позвал? Почему она назвала тебя… – мой голос ломается, но я всё же договариваю, – …хорошим жеребцом? И почему о тебе в больнице ходят такие слухи? Ты там всех что ли перетрахал?

Хорошие мои, если история вам нравится, поставьте ей сердечко и подпишитесь на автора

https://litnet.com/shrt/U_PT, чтобы не пропустить новые истории!

Визуализация ❤️

Друзья мои, сегодня я хотела бы познакомить вас с нашими героями. Поближе, так сказать!

Вера Львова (33 года) — фельдшер скорой помощи в той же больнице. Эмпатичная, принципиальная, долго лечилась от бесплодия (пока безуспешно). Готова развестись после «измены». Потеряла своего ребенка во время аварии, машина скорой помощи в которой она ехала, перевернулась. С тех пор, забеременеть не получается.

Арсений Львов (35 лет) — талантливый гинеколог, заведующий отделением акушерства и гинекологии. Честный, уставший, мечтающий о ребёнке. Любит жену, но слаб на передок, ой, на флирт.

Ангелина Шацкая (25 лет) — дочь главврача, эндокринолог. Красивая, инфантильная, с детства привыкла получать желаемое. Скрытая нарциссическая натура. Влюблена в мужа сестры и сделает все, чтобы выйти за него замуж.

4.

— Ты там всех что ли перетрахал?

— Никого я не трахал! — взрывается муж, и я вижу, как у него на лбу вздувается вена. Он в ярости, но держит себя в руках. — Я тебя люблю, Вер. Чего ты опять вспомнила моё тёмное прошлое?

— Само как-то на ум пришло. Ты голый, Ангелина в чулках и комбинации… хм… навеяло что-то.

— Твой сарказм сейчас совсем не уместен, — отрезает Арсений. Голос становится жёстким, командным. Он больше не мечется, не оправдывается. Он берёт ситуацию под контроль так, как привык в операционной.

Он поднимает с пола полотенце, завязывает его на бёдрах. Движения чёткие, без лишней суеты.

— Вера, слушай меня внимательно, – говорит он. – Я ничего не помню. Я пришёл домой, выпил бокал вина, и всё… провал. Я не знаю, как здесь оказалась твоя сестра и что вообще произошло. Но сейчас я похож на кусок дерьма, и орать на меня с похмелья – не совсем гуманно.

Он проходит мимо меня в ванную. Останавливается в дверях.

— Я иду в душ. Через десять минут буду в норме. За это время ты решишь – мы будем разговаривать как взрослые люди или ты продолжишь метать в меня свои ядовитые файерболы. И если ты меня все еще любишь, найди мне таблетку от головы и крепкий свежесваренный кофе. Встретимся на кухне.

Дверь ванной закрывается. Через секунду слышен шум воды.

Я стою посреди спальни. Одна.

Смотрю на смятые простыни, на пятна вина, на чужую помаду на постельном белье, на этот бардак, который мне теперь разгребать.

— Ну уж нет, – говорю я вслух. – Ждать на кухне, как послушная девочка, я не буду.

Я начинаю убирать.

Срываю простыни с кровати, комкаю их в охапку. Винные пятна расползаются по белой ткани, как кровавые разводы. Я бросаю их в угол — потом в стирку или может сразу в мусор. К чёрту эти простыни.

На полу – пустая бутылка. Я поднимаю её, рассматриваю этикетку. Дорогое красное вино. Мы такое не покупаем. Арсений пьёт пиво, иногда виски, но не это сладкое пойло.

— Ангелина принесла, – бормочу я и хмурюсь, – не понятно. Арсений сказал, что выпил бокал вина.

Я ставлю бутылку на тумбочку. Улика. Надо будет спрятать, потом пригодится.

Собираю волосы с подушки – длинные, светлые, не мои. Скручиваю их в маленький комочек, заворачиваю в салфетку. Тоже улика.

Вторую подушку переворачиваю – на наволочке следы помады. Бордовой.

— Сука, – шепчу я.

Выхожу из спальни и поднимаю со ступенек лестницы его рубашку. Я подношу её к лицу. Пахнет им и ею. Сладкие духи, от которых меня тошнит.

Я комкаю рубашку и бросаю её в кучу к простыням. Возвращаюсь в спальню и осматриваюсь.

Водопроводная труба за стеной замолкает. Шум воды стихает.

Я замираю.

Он выходит через несколько секунд. В спортивных штанах, надетых на голое тело. Волосы мокрые, зачёсаны назад. Лицо бледное, под глазами круги, но взгляд уже ясный. Тяжёлый. Арсений умеет брать себя в руки. Это одна из причин, почему я вообще за него вышла.

Он смотрит на меня, потом на кучу белья в углу, потом на бутылку на тумбочке.

— Что ты делаешь? – спрашивает ровно.

— Убираю за вами тот бардак, что вы оставили после себя, – продолжаю язвить. Мне это доставляет истинное удовольствие. – Не хочу спать в постели, где моя сестра трахала моего мужа или… наоборот.

Он молчит. Сжимает челюсть так, что желваки ходят ходуном.

— Я её не трогал, – произносит он медленно, но каждое слово звучит как удар молотка. – Я не знаю, что здесь произошло, Вера. Но я тебе говорю, между нами ничего не было.

— Тогда почему она была голой? – Я поворачиваюсь к нему. – Почему ты был голым? Почему эта бутылка здесь стоит? Почему на подушке её волосы и помада? Арсений, я не дура. Я видела то, что видела.

— Ты видела то, что она хотела, чтобы ты увидела, – отрезает он.

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент снизу, из прихожей, раздаётся звук.

Входная дверь открывается.

Мы оба замираем.

Ключи от дома есть у меня и у Арсения. Арсений здесь. Я тоже здесь.

– Кто внизу? – настороженно спрашивает муж и делает шаг в сторону двери.

— Верочка! – раздаётся знакомый голос. Сладкий, как мёд, и такой же липкий. – Ты дома? Я кое-что забыла.

Ангелина. Сука такая.

Вернулась.

Арсений поворачивает голову ко мне и его лицо становится каменным.

— Как она вошла? – спрашивает он тихо, не меня, скорее себя.

— Ключи были у тебя, – говорю я. – Ты спишь, как убитый, когда напьёшься. Могла взять из кармана куртки.

Шаги в прихожей. Лёгкие, босые – она не обулась, когда уходила. Или специально оставила туфли, чтобы вернуться.

— Арсюшенька, – зовёт она сладко. – Ты не спишь ещё, милый? Мы кое-что так и не закончили…

Арсений делает шаг к двери. Я перехватываю его за руку.

— Не смей, – шиплю я. – Ты в спортивных штанах на голое тело, без рубашки и вообще… с похмелья. Она только этого и ждёт, чтобы снова на тебя наброситься.

– Я тебе об этом твержу с самого начала. Это она на меня набросилась и практически изнасиловала.

– Чтооооо? – внутри меня все замирает и сцепив зубы я со злостью смотрю на мужа. – Оставайся здесь. Я сама с ней поговорю.

Он смотрит на меня сверху вниз. В его глазах – холодная ярость. Но он кивает.

Я выхожу в коридор. Спускаюсь на несколько ступенек.

Смотрю вниз.

Она стоит в прихожей. На ней блузка и штаны, грязные и мокрые после купания в луже. Волосы растрёпаны. На губах свежая кровь. И улыбка. Та самая, пугающая.

Ангелина поднимает голову. Видит меня и довольно улыбается.

— Ой, – говорит она. – А ты здесь.

Она переводит взгляд наверх, на дверь спальни.

– А я вам еще вина принесла. Арсений сегодня на приеме говорил, что просто обожает красное сухое, – она поднимает руку, и я вижу там такую же бутылку вина, что и в спальне.

Сердце ёкает от того, что сзади подходит муж и с недоумением смотрит на Ангелину.

— А вот и мой жеребчик. Милый, я соскучилась. Может, повторим?

5.

Он медленно обходит меня и спускается по лестнице. Не спеша. Спокойно. Каждый шаг, как удар метронома. Босые ступни ступают по ламинату беззвучно, но почему-то кажется, что дрожат стены.

Ангелина продолжает улыбаться, но её улыбка становится всё более натянутой. Пальцы, сжимающие горлышко бутылки, белеют.

Арсений останавливается напротив неё. В трёх шагах.