Измена. Аномалия твоей любви

Толик уверен, что я - удобная амёба-жена, которая утрется и будет молчать. Но он ошибается. Только как мне выстроить жизнь заново и не сломаться, когда у клиники появляется новый босс?

Антон Щитов - бескомпромиссный хищник. Настоящий мужчина со стальным стержнем, разительно непохожий на моего лощеного мужа-предателя.

Я жду увольнения, ведь всего пять минут назад, не зная его в лицо, имела неосторожность на него накричать и заставить таскать пациентов... Но вместо этого Щитов внезапно делает мне предложение, от которого нельзя отказаться. Предложение, которое поможет мне раздавить предателя-мужа, но взамен... потребует отдать новому боссу нечто большее.

Какую игру он затеял и почему выбрал именно меня?

8.

— Что слышал. Прямо в стенах больницы. Шацкий рвёт и мечет. Ищет виновного.

Арсений сжимает челюсть. Желваки ходят ходуном. В глазах — холодная, тяжёлая ярость. Пальцы, которыми он держит край простыни, белеют от напряжения.

— Она назвала имя? — спрашивает он тихо. Очень тихо. Голос как натянутая струна – вот-вот лопнет.

Я качаю головой.

— Никто не знает, — говорю я, пожимая плечами. — Пока никто. Шацкий молчит. Только ищет.

Он закрывает глаза. Дышит тяжело, как после забега. Грудь ходит ходуном.

— А если назовёт? — шепчет он. — Если она назовёт мое имя?

Я молчу, потому что не знаю, что ответить.

— Вера, — он открывает глаза, смотрит на меня. В них осторожность. — Я не трогал её. Ты же знаешь.

— Арсений, я ничего не знаю, — напряженно отвечаю. — В любом случае, это ничего не значит. Если она назовёт твоё имя, тебе никто не поверит. Ты мужчина, а она женщина. А теперь ещё и жертва.

Арсений бледнеет. Ещё сильнее, чем был.

— Что ты будешь делать? — спрашивает он.

— Я пойду к дяде, — говорю я. — К Шацкому.

— Вера, не надо…

— Надо, — перебиваю я. — Потому что если я сейчас не скажу ему правду, а завтра Ангелина назовёт твоё имя – будет слишком поздно. Он поверит ей, потому что он ее отец.

Я встаю и делаю несколько шагов в сторону двери.

— Я скоро вернусь.

— Вера, — окликает он меня.

Я оборачиваюсь.

— Будь осторожна.

— Всегда, — говорю я и выхожу, плотно закрыв дверь.

Коридоры больницы по ночам пусты. Только дежурные медсёстры сидят на постах, пьют чай и перешёптываются. Я прохожу мимо них, не глядя. Чувствую на себе их любопытные взгляды. А может жалостливые.

Сплетни уже разлетелись. Все знают и все обсуждают.

Я поднимаюсь на третий этаж. Здесь — кабинеты начальства. Петр Александрович Шацкий, главный врач, брат моего отца, занимает самый дальний кабинет. С табличкой, которая блестит под лампой.

Дверь закрыта. За ней лишь тишина. Ни голосов, ни криков.

Я поднимаю руку. Стучу три раза.

— Войдите, — устало говорит он.

Я открываю дверь.

Шацкий сидит за столом. Перед ним лежат разбросанные бумаги, чашка с остывшим кофе, пепельница, полная окурков. Он выглядит уставшим – красные глаза, взлохмаченные волосы, расстёгнутая рубашка. Галстук сбит набок. Рукава закатаны до локтей.

Увидев меня, он хмурится. Откидывается на спинку стула. Скрещивает руки на груди.

— Вера? Что ты здесь делаешь?

— Мне нужно поговорить с вами, Петр Александрович, — говорю я, закрывая за собой дверь.

— Говори, — он кивает на стул. — Присаживайся.

Я сажусь и смотрю ему прямо в глаза.

— Я знаю, что случилось с Ангелиной, — говорю я. — Не знаю кто, но знаю, что это не так, как она вам преподнесла

Шацкий молчит. Пальцы барабанят по столу. Желваки ходят ходуном и я понимаю, что он злится.

— У неё разбита губа и синяки на теле. Она сказала, что её изнасиловали. Но это не так. Она была в моём доме сегодня днем и… – я замолчала, не зная, как продолжить.

Шацкий замирает.

— Что? — тихо спрашивает он.

— Она была у меня дома. Пришла с бутылкой вина. Напоила моего мужа. Сказала ему, что я беременна. Что тест положительный и…

— Зачем? — Шацкий подаётся вперёд.

— Чтобы он ей поверил и расслабился. Она пыталась соблазнить Арсения. И когда у неё не получилось – она подсыпала ему что-то в вино. Он потерял сознание. А когда я вернулась… она лежала в моей постели. Почти обнаженная в обнимку с моим мужем.

Шацкий смотрит на меня. Долго. Тяжело.

— Ты хочешь сказать, что моя дочь… лгунья? — голос его становится тихим и опасным.

— Я хочу сказать, что ваша дочь пыталась разрушить мой брак, — говорю я твёрдо, хотя внутри все переворачивается. — А теперь, когда у неё не получилось, она пришла сюда и сделала вид, что её изнасиловали. Я не знаю, кто её избил, – ловко вру я, понимая, что эта ложь рассыплется в ближайшие часы, как карточный домик. – Может быть, она сама упала. Но я знаю одно: если она назовёт имя моего мужа – вы поверите ей. А он не виноват.

Шацкий встаёт. Подходит к окну и поворачивается ко мне спиной.

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас говоришь? — спрашивает он глухо. — Ты обвиняешь мою дочь во лжи. В подставе. В том, что она сама себя избила?

— Я не знаю, кто её избил, — повторяю я свою ложь. — Но я знаю, что она совратила сегодня моего мужа. Я видела это своими глазами.

Он поворачивается. Смотрит на меня. В его глазах боль, гнев и растерянность.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что вы мой дядя, — говорю я. — Потому что если вы вызовете полицию и кто-то назовёт имя Арсения – его карьера будет разрушена. Даже если он не виноват.

— А если виноват?

— Он не виноват, — твёрдо говорю я. — Я знаю своего мужа. Он не насильник. Он гинеколог. Он помогает женщинам. Он не способен на такое.

Шацкий молчит. Отворачивается к окну. За ним — февральская темень, мигающий фонарь.

— Знаешь, Вера, — говорит он тихо. — Я всегда знал, что моя дочь – не подарок. Но чтобы она сделала такое…

Он замолкает. Качает головой.

— Я не знаю, что думать. Не знаю, кому верить.

— Поверьте мне, — говорю я жалостливым голосом. — Поверьте Арсению. А свою дочь… спросите сами. Без криков, без угроз. Просто посмотрите ей в глаза и спросите.

Шацкий долго смотрит на меня. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит он наконец, поворачиваясь ко мне. — Я разберусь.

А потом делает несколько шагов и открывает еще одну дверь в своем кабинете. За ней – комната отдыха, душевая кабинка и диван.

– Ангелина, дочь моя любимая, выходи и объяснись! Я жду!

9.

– Ангелина, дочь моя любимая, выходи и объяснись! Я жду!

Я замираю.

Сердце ухает куда-то вниз, в пятки, в самый центр земли. Я смотрю на ту дверь, которую открыл Шацкий, и не могу пошевелиться. Рука, которой я держусь за спинку стула, немеет.

Она здесь. Она всё слышала.

Из подсобки доносится шорох. Всхлип. Потом — тихий, жалобный голос:

— Папочка, я не могу… я боюсь…

— Выходи, я сказал! — рявкает Шацкий, но в голосе уже нет той жёсткости. Только усталость и боль.

Дверь открывается медленно, как в замедленной съёмке.

Ангелина выходит. Я смотрю на неё и не узнаю.

Волосы растрёпаны, висят грязными сосульками. Лицо бледное, под глазами чёрные круги. На левой скуле красуется огромный фиолетовый синяк, который расползается под глазом и уходит к уху. Губа разбита – не так, как сегодня, когда я вытолкнула её из дома, а сильнее. Нижняя губа распухла, посередине – глубокая трещина, запёкшаяся кровь.

На шее следы пальцев. Синие отпечатки, как будто кто-то душил её.

Она держится за косяк одной рукой, второй прижимает к груди порванную блузку. Та самая блузка, в которой она была у меня дома — теперь на ней нет пуговиц, ткань разорвана до самого низа, открывая кружевной лифчик. Юбка задрана, чулки порваны, на коленях – ссадины и грязь.

И она плачет.

Не так, как сегодня, когда стояла в моей прихожей с этой своей страшной улыбкой. Сейчас она плачет по-настоящему. Всхлипы рвутся из груди, плечи трясутся, слёзы текут по щекам, размазывая остатки туши и помады.

— Папочка, — шепчет она. — Папа, мне больно… он меня… он меня ударил… я не хотела…

Шацкий бледнеет. Делает шаг к ней.

— Кто, дочка? Кто это сделал? – Он хватает ее за локти и трясет, как куклу. – Скажи мне, блять… кто это сделал?

Ангелина поднимает на меня глаза и я вижу в этом взгляде – ненависть, боль и настоящий страх.

— Я не знаю, — всхлипывает она и поджимает губы. Она отводит глаза, кусает ногти. – Я не помню… то есть, я… видела, что это был мужчина… мы пили с ним вино… а потом… потом темнота… а когда очнулась — он уходил… я только лицо запомнила… что очнулась в машине. А потом уже в спальне.

— Чьё лицо? — голос Шацкого становится тихим и страшным.

Ангелина закрывает лицо руками. Плечи вздрагивают.

— Я не могу, папа… я боюсь…

— Говори! – Рявкает он и Ангелина вздрагивает.

Она убирает руки. Смотрит на меня. Потом с ужасом и страхом на отца.

— Арсений, — шепчет она. — Это был Арсений.

Я не верю своим ушам.

— Что? — переспрашиваю я, и голос мой звучит чужим, далёким.

— Он позвал меня в ординаторскую, — продолжает Ангелина, и слёзы текут по её щекам, а голос дрожит, но глаза – глаза сухие, колючие, злые. Она словно рассказывает историю из своих снов, а не то, что с ней произошло. — Сказал, что хочет поговорить. Я пришла. А он… он налил вина. Сказал, что ты ему надоела, – злой взгляд на меня. Такой, что убивает. – Что ты бесплодная пустышка. Что он хочет ребёнка. А я… я могу родить.

— Замолчи, — шепчу я.

— Он сам меня поцеловал, — не слушает она. — Сам раздел. А когда я отказалась — он ударил меня по лицу. А потом…

Она замолкает. Всхлипывает.

— Потом он меня изнасиловал. Я кричала, но никто не пришёл. А потом я потеряла сознание. А когда очнулась – увидела тебя, стоящей в спальне. А потом… потом ты меня спустила с лестницы.

Я смотрю на неё. На её разбитое лицо. На синяки, которые я не видела сегодня днём. На следы от пальцев на шее — их точно не было, когда она стояла на моём пороге.

Какой-то страшный сон, я ничего не понимаю. Откуда это все?

— Этого не может быть, — шепчу я и мотаю головой.

— Вера, — Шацкий поворачивается ко мне. — Ты спустила мою дочь с лестницы?

– Она была в постели с моим мужем, – оправдываюсь я. – В нашем доме. Она забралась к нему в постель.

– И твой муж ее там изнасиловал, а потом отключился. Так?

— Это ложь, — говорю я. — Она лжёт. Арсений не мог…

— Он мог! — вдруг кричит Ангелина, и в этом крике вся истерика, боль, злость. — Он всё это время хотел меня! Он мне говорил! Говорил, что я красивее, что я лучше, что я…

— Замолчи! — кричу я.

— Хватит! — рявкает Шацкий.

Мы замолкаем. Одновременно.

Он смотрит на дочь, потом на меня.

— Мы разберёмся, — говорит он. — По закону. Вера, ты поедешь домой. Ангелина, ты идёшь к гинекологу. Немедленно.

— Папа, я не хочу…

— Я сказал — идёшь! — он хватает её за руку, тащит к двери. — Осмотр. Анализы. Всё по протоколу.

Я стою, прислонившись к стене. Ноги держат. Внутри все переворачивается и меня подташнивает. Мир плывёт, я сгибаюсь пополам и меня выворачивает прямо на пол. Я шумно дышу, стону сквозь слезы и держусь за живот.

Лучше бы я умерла. Лучше бы я умерла, – единственная мысль, которая сейчас бьются словно птица в клетке.

Ангелина выходит в коридор. Шацкий ведёт её за руку. Я слышу её всхлипы и его тяжёлые шаги.

Я остаюсь одна, но потом поднимаюсь и бегу. Я бегу за ними. Мне нужно знать. Мне нужно видеть.

В гинекологическом отделении Ангелина сидит в кресле за ширмой, ноги слегка раздвинуты. Я стою неподалеку, оставаясь незамеченной.

Мария Афанасьевна, наш дежурный врач акушер-гинеколог, осматривает ее.

— Ссадины на внутренней поверхности бёдер, — говорит она ровным, безжизненным голосом. — Разрывы слизистой. Видны четкие следы спермы. Мазки взяты, отправлю на ДНК-анализ.

Я хватаюсь за стену.

— Вызывайте полицию, — говорит пожилая женщина-врач. — И фиксируйте всё.

Шацкий стоит рядом. Бледный, как смерть. Смотрит на дочь, которая плачет навзрыд, закрыв лицо руками.

— Арсений, — шепчет он. — Сынок… зачем?

Я выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене и сползаю по ней на пол.

— Этого не может быть, — шепчу я. — Этого не может быть.

Я смотрю на свои руки. На них — ещё не высохшая кровь Арсения. Кровь мужа, которого я привезла в эту больницу. Которого защищала. Которому верила.

— Арсений, — шепчу я и закрываю лицо руками. Плачу так, как не плакала никогда. — Что же ты наделал? Что же ты…

ХОРОШИЕ МОИ, еще одна новинка нашего Литмоба! Встречайте!

Развод. Рожу - не скажу!

https://litnet.com/shrt/k1ei

— У нас с твоим мужем будет ребёнок, — зло улыбается сестра с моей подушки.

Муж прячет глаза.

Запираюсь в ванной. В дрожащих руках тест. Две полоски.

Два года я ждала этого чуда, но оно пришло в самую грязную ночь моей жизни.

У них будет ребенок? Пусть. О моем он не узнает никогда. Рожу - не скажу.

10.

Гинеколог Мария Афанасьевна снимает перчатки. Бросает их в контейнер для биологических отходов. Поворачивается к Шацкому.

— Вызывайте полицию, Петр Александрович. И фиксируйте всё.

Эти слова падают в тишину, как камни в воду. Круги расходятся во все стороны.

Шацкий стоит у стены. Лицо серое, руки трясутся. Он смотрит на дочь, которая сидит в кресле, прикрывшись простынёй, и плачет — громко, навзрыд, с подвываниями.

— Папочка, — всхлипывает она. — Папочка, я не хочу полицию. Не хочу, чтобы все знали…

— Поздно, — глухо говорит Шацкий. — Поздно, дочка. Если есть следы — надо фиксировать. Иначе адвокаты Львова… — он замолкает, потому что не может выговорить имя.

Я всё ещё стою за ширмой прислонившись к стене. Ноги не держат, но я не падаю. Только чудом.

Арсений.

Мой муж.

Насильник.

Эти слова никак не соединяются в моей голове.

Я закрываю глаза. Перед глазами — его лицо, когда он лежал на кухне в луже крови. Его губы, шепчущие: «Я не хотел её целовать, Вера. Я не хотел».

А может, хотел?

Может, всё это время я жила с чужаком?

— Вера Павловна? — голос Марии Афанасьевны вырывает меня из оцепенения.

Я открываю глаза.

Она стоит передо мной. В белом халате, с уставшим лицом женщины, которая видела слишком много за свою карьеру.

— Вам плохо? — спрашивает она. — Вы очень бледная.

— Я в порядке, — говорю я, хотя это ложь. Я не в порядке. Я никогда больше не буду в порядке.

— Вас осмотреть?

— Нет. Не надо.

Я отталкиваюсь от стены. Ноги не слушаются. Шаг. Ещё шаг.

— Вера, — окликает меня Шацкий из кабинета. — Зайди.

Я заставляю себя вернуться.

Шацкий стоит посреди кабинета. Ангелина ушла за ширму, одевается. Слышен шорох ткани и тихие всхлипы.

— Садись, — говорит Шацкий, указывая на стул.

Я не могу. Стою, держась за стенку и пальцами корябаю стену.

— Я вызвал полицию, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — Через десять минут будут здесь. Арсений в четвёртой палате?

— Да.

— Ты будешь давать показания?

Я молчу.

— Вера, я тебя спрашиваю. Ты видела, что произошло в спальне. Ты выгнала Ангелину. Ты видела, в каком состоянии был Арсений. Ты будешь говорить правду?

— Какую правду? — мой голос звучит чужим, далёким. — Я не знаю, что такое правда в этой истории.

Шацкий сжимает челюсть.

— Ты видела, что она лежала в постели с твоим мужем.

— Видела.

— Этого достаточно.

— Недостаточно, чтобы обвинить его в изнасиловании, — говорю я тихо. — Я не видела, что было до. Я не знаю, по своей воле она разделась или нет. Я не знаю, было ли там насилие.

Шацкий бледнеет.

— Ты защищаешь его?

— Я защищаю правду, — говорю я. — Какой бы она ни была.

Из-за ширмы выходит Ангелина. Уже одетая в больничную рубашку, слишком большую для неё. Лицо бледное, синяк под глазом расплылся, стал фиолетовым с красным отливом. Губа разбита. На шее – следы пальцев.

Она смотрит на меня. В её глазах чистая как спирт ненависть.

— Ты всё равно его не спасёшь, — говорит она тихо. — Он ответит за то, что сделал.

Я делаю шаг к ней.

— А если он ничего не делал?

Она усмехается. Кривит разбитые губы.

— Спроси у него. Может, вспомнит.

— Ангелина, — Шацкий повышает голос. — Замолчи.

— А что? — она поворачивается к отцу. — Ты тоже не веришь мне? Думаешь, я сама себе синяки наставила? Сама себя ударила? Сама себя… — её голос ломается. — Папа, мне больно. Физически больно. Ты понимаешь? А ты говоришь, что я вру.

Шацкий закрывает лицо руками.

— Я не знаю, что думать, — говорит он глухо. — Я просто не знаю.

В коридоре раздаются шаги. Тяжёлые, уверенные. Я узнаю их – Серёжа, дежурный фельдшер.

— Петр Александрович, — он заглядывает в кабинет. — Там полиция приехала. Сказали, вы вызывали.

Шацкий поднимает голову.

— Да, вызывал. Проводи их сюда.

Серёжа кивает и исчезает.

Я стою посреди кабинета и чувствую, как время ускоряется. Сейчас войдут полицейские. Начнутся вопросы, протоколы, осмотры. И возможно арест.

— Я пойду к мужу, — говорю я.

— Вера, — Шацкий хватает меня за руку. — Не делай глупостей. Не пытайся его предупредить или уговорить уйти. Это только ухудшит ситуацию.

— Я не собираюсь его предупреждать, — выдёргиваю руку и скалюсь, как волчица, цежу сквозь зубы. — Я просто хочу быть рядом с ним. Пока ещё могу.

Я выхожу в коридор.

Не бегу. Иду медленно, каждый шаг, как через болото. Четвёртая палата в конце коридора. Дверь закрыта.

Я открываю её.

Арсений лежит на кушетке. Глаза закрыты, но он не спит — я вижу, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Повязка на лбу немного пропиталась кровью. Лицо бледное, под глазами круги.

— Вера? — он открывает глаза. Смотрит на меня. В них — боль, отчаяние и… надежда. — Что случилось?

— Приехала полиция, — говорю я. Сажусь на край кушетки. Беру его за руку. Пальцы холодные, но он сжимает мои. — Ангелина заявила, что ты её изнасиловал. Сейчас будут брать показания.

Он закрывает глаза. Дышит глубоко, как перед прыжком в воду.

— Я не делал этого, Вера, — шепчет он. — Клянусь тебе всем, что у меня есть. Всеми годами, которые мы прожили. Я не делал этого.

— Я знаю, — говорю я тихо.

Он открывает глаза. Смотрит на меня с недоверием.

— Знаешь?

— Я не знаю, что ты делал той ночью, — поправляюсь я. — Но я знаю тебя пять лет. Ты не способен на насилие. Ты гинеколог, чёрт возьми. Ты помогаешь женщинам рожать. Ты не можешь…

Голос ломается.

Арсений притягивает меня к себе. Обнимает. Я утыкаюсь лицом ему в плечо и чувствую, как он пахнет больницей, кровью, вонючим перегаром. И всё равно — родным.

— Всё будет хорошо, — шепчет он. — Я справлюсь.

— Я знаю, — бормочу я. — Ты всегда справлялся.

Дверь открывается.

Входят двое – мужчина и женщина. В гражданском, но по выправке полицейские. За ними Шацкий.

— Арсений Петрович Львов? — спрашивает мужчина.

— Да, — Арсений отпускает меня, садится ровно.

— Вы обвиняетесь в изнасиловании гражданки Ангелины Павловны Шацкой. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вам понятны ваши права?

— Понятны, — голос Арсения спокоен. Слишком спокоен, что мне становится не по себе.

— Вы готовы дать показания?

Он смотрит на меня и только после этого отвечает.

— Я буду говорить только в присутствии своего адвоката.

Хорошие мои, еще одна новиночка нашего Литмоба!

Бывший-хирург. Ты спасешь нашу дочь

https://litnet.com/shrt/WqlF

— Я проведу операцию. Но для начала, скажи мне, Ника, — холодно говорит мой бывший муж, не сводя глаз с моей дочери. — Сколько ей лет?

В этот момент у меня внутри все обрывается: он понял.

Пять лет назад я застала мужа, блестящего кардиохирурга Артёма Власова, с дочерью главврача.

В тот же вечер он выбрал карьеру, статус и новую женщину рядом.

Я ушла молча. Он так и не узнал, что я беременна.

Теперь нашей дочери нужна срочная операция на сердце.

И сделать её может только один человек в стране — мой бывший муж.

Он спасёт Соню.

Но когда узнает правду, начнётся война, в которой на кону будет не только сердце моей дочери, но и мое право быть её матерью.

11.

Адвокат приехал через час.

Контакт этого святого человека, по словам фельдшера Сережи, мне как раз дал сам Сережа. Но уточнил один момент – адвокат суровый и дорого берет. Я была согласна на все, лишь бы моего мужа не посадили.

Я сидела в коридоре на скамейке, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, и смотрела на дверь, за которой остался Арсений.

— Вера Павловна? — голос заставил меня поднять голову.

Передо мной стоял мужчина в дорогом костюме, с кожаным портфелем. Лет пятидесяти, с острым взглядом и аккуратной бородкой.

— Денис Сергеевич Горелов, — представился он. — Мы с вами разговаривали по телефону час назад. Помните? По поводу вашего мужа.

— Здравствуйте, — сказала я, вставая. — Вы сможете ему помочь?

— Сначала нужно понять, что именно ему инкриминируют, — ответил он. — Пойду к нему. Вы пока подождите здесь.

Он скрылся за дверью и я снова села на скамью.

Время тянулось медленно. Каждая минута казалась часом. Я смотрела на часы, на стену, на свои руки, которые всё ещё дрожали.

Через полчаса дверь открылась.

Денис Сергеевич вышел. Лицо было серьёзным, даже хмурым. Дрожь побежала по спине и мне стало нехорошо.

— Вера Павловна, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Я кивнула и поднялась. Мы отошли в конец коридора, где никто не мог нас слышать.

— Ваш муж ничего не помнит, — начал адвокат. — Это плохо. Судьи не любят когда обвиняемые «ничего не помнят». Но мы будем строить защиту на версии, что его подставили.

— Я знаю, что его подставили, — сказала я.

— У вас есть доказательства?

Я замялась.

— Только то, что я видела. И то, что я знаю своего мужа пять лет. Он не мог…

– Дорогая Вера Павловна, если бы вы знали на что способен человеческий мозг и воображение, вы бы не стали такое говорить. Люди десятилетиями живут друг с другом и не знают о том, что творится за их темной стороной души.

— Я все равно ему верю, – не унималась я.

— Одной слепой веры слишком мало, — покачал головой адвокат. — Нужны веские доказательства. Результаты ДНК-экспертизы, например. Но их ещё ждать несколько дней.

— А что будет с ним до этого?

Адвокат помолчал.

— Следователь ходатайствует об аресте. Есть заявление потерпевшей, есть медицинские подтверждения — ссадины, следы спермы. Это серьёзно.

— Его посадят в тюрьму? — мой голос дрогнул.

— До суда он будет находиться в СИЗО. Следователь будет доказывать, что он может скрыться или повлиять на свидетелей, поэтому скорее всего, да.

— Он не скроется, — сказала я. — Он не виноват.

— Я знаю. Но следователь будет исходить из улик.

Я закрыла глаза.

— Что нужно сделать, чтобы его отпустили?

— Адвокат. Хороший. Дорогой. Я готов взяться за это дело, но предупреждаю сразу — стоить это будет дорого. От ста тысяч рублей. И это только начало.

Я открыла глаза.

— Сколько-сколько? — переспросила я.

— Сто пятьдесят тысяч на первое время. Дальше – посмотрим по обстоятельствам.

У меня перехватило дыхание.

Я фельдшер скорой помощи. Моя зарплата — сорок тысяч в месяц. У Арсения — раза в три побольше, но мы копили на ЭКО, на детей. Сто пятьдесят тысяч — это почти всё, что у нас есть. Хотя, есть кое-какие сбережения, а еще машина… дом наконец… в ипотеке.

— Я согласна, — сказала я. — Деньги найдем.

— Вера Павловна, вы уверены? — адвокат внимательно посмотрел на меня. — Это не гарантия успеха. Это только первый взнос.

— Я уверена, — твёрдо сказала я. — Он мой муж. Я не брошу его.

Денис Сергеевич кивнул.

— Хорошо. Я подготовлю документы. А пока — мне нужно пойти к следователю, обжаловать арест.

Он ушёл и я снова осталась одна.

Арсения увели через два часа.

Я стояла в коридоре и смотрела, как двое полицейских ведут его под руки. В наручниках. Я впервые видела его в наручниках. Внутри меня все задрожало, сердце казалось сжали в тиски, так стало больно от увиденного.

Муж шёл ровно, не шатаясь, хотя я знала, как кружится его голова после удара. Он не показывал слабость и продолжал идти с поднятой головой.