Измена. Аномалия твоей любви

Я начинаю собирать вещи. Механически, без мыслей. Кладу его рубашки в стопку — потом в шкаф. Мои платья вешаю на плечики.

Прохожу в ванную.

Здесь тоже всё перерыто. Полотенца сброшены на пол, тюбики с шампунями валяются в раковине, зеркало над умывальником заляпано — видно, что кто-то трогал его грязными руками.

Я вздыхаю. Начинаю собирать.

Поднимаю полотенца. Кладу их в стирку. Ставлю тюбики и пузырьки в душевую кабину — пусть стоят, потом разберу.

Наклоняюсь, чтобы поднять мятую упаковку от мыла, которая закатилась под ванну.

И замираю.

За мусорным ведром, прижатый к ножке, лежит что-то блестящее. Я тянусь рукой и достаю… презерватив.

Использованный.

Я смотрю на него и не могу пошевелиться.

Вот он, в моей руке, в непрозрачной, белой оболочке, свёрнутый, с каплей спермы внутри.

— Откуда? — шепчу я.

Мы с Арсением не пользуемся презервативами. Мы пытаемся зачать ребёнка. У нас нет презервативов в доме. Я точно знаю.

Тогда чей он?

Как он оказался здесь?

Я смотрю на ведро. Потом на пол вокруг. Полицейские обыскивали ванную? Похоже, нет. Они перерыли спальню, гостиную, кухню. А в ванную заглянули по диагонали. Заглянули, прошлись по верхам и ушли.

Пропустили.

Я держу презерватив в руке. Он скользкий, противный. Меня подташнивает и я хочу от него побыстрее избавиться.

Что с ним делать?

Выбросить? Спрятать? Отнести в полицию?

А если это улика? Если это докажет, что в доме был кто-то ещё? Кто-то, кто изнасиловал Ангелину!

— Господи, — шепчу я. — Что мне делать?

Я заворачиваю презерватив в салфетку. Кладу на край раковины. Смотрю на него.

Потом беру телефон.

Кому звонить?

Адвокату? Сказать, что я нашла улику, которую пропустила полиция?

Громову? Этому типу с визиткой, который уже вынес приговор моему мужу?

Маше?

Косте?

Я не знаю.

Я просто стою в ванной, сжимаю в руке салфетку с чужой спермой, и не понимаю, живу ли я всё ещё в реальности или это какой-то страшный сон.

Потом, я достаю телефон из заднего кармана джинсов и набираю номер.

— Денис Сергеевич, — говорю я в трубку. — Я кое-что нашла в туалете. Полицейские пропустили. Я не знаю, что с этим делать.

Адвокат молчит секунду.

— Что нашли? — спрашивает он.

— Презерватив… эммм… использованный. Мы с мужем такими не пользуемся. И вообще… давно уже не предохраняемся. Мы же собирались… собирались завести ребенка. Простите, я не должна была…

— Вера, успокойтесь. Прошу вас. Но главное, ничего не трогайте. Слышите? Ничего, — быстро говорит адвокат. — Не выбрасывайте. Не прячьте. Я приеду через полчаса. И захватите перчатки — не прикасайтесь больше без защиты. Это может быть важной уликой.

— Хорошо, – говорю я.

— Вера, – он замолкает. – Если это правда, и презерватив не ваш это может изменить всё.

— Я знаю.

Я кладу трубку и смотрю на салфетку с презервативом.

Потом на свои руки.

Я выхожу из ванной, спускаюсь по лестнице. Ступенька за ступенькой, перила всё ещё липкие, воздух всё ещё тяжёлый. Прохожу в гостиную, сажусь в кресло.

Кладу салфетку с презервативом на стол. Смотрю на неё.

Потом перевожу взгляд на визитку, которая осталась лежать там, куда я её бросила — на край тумбы.

Громов Давид Романович.

Начальник отдела. Полковник полиции.

Я беру визитку.

Тяжёлый картон, золотое тиснение. Буквы шершавые, я провожу по ним пальцем — раз, другой.

И вспоминаю его лицо.

Красивое. Суровое. С квадратной челюстью, с тёмными глазами, которые смотрят так, будто видят тебя насквозь. Он смотрел на меня как на врага. Как на жену насильника. Но в его глазах было и что-то ещё — то, что он прятал за формой, за званием, за этой бандитской небрежностью.

Я сжимаю визитку. Разжимаю. Снова сжимаю.

— Может ему тоже позвонить? — шепчу я и у меня медленно начинает стучать в висках.

Он будет рад любой улике. Но рад он будет потому, что улика посадит Арсения или потому, что поможет найти правду?

Я не знаю.

Я просто сижу и смотрю на телефон.

Потом набираю номер Громова.

Гудки. Долгие. Один, два, три, четыре, пять.

— Абонент не отвечает, — говорит механический голос. — Но вы можете оставить ему сообщение.

Я сбрасываю.

— Чёрт, — шепчу я и переворачиваю визитку.

Смотрю на экран телефона и снова набираю номер полицейского.

Один гудок. Второй.

— Слушаю, — голос низкий, хриплый, как будто он не спал всю ночь.

— Давид Романович? Это Вера Львова, — говорю я и закусываю губу. — Жена Арсения Львова. Помните меня.

Тишина убивает, заставляет думать о том, что НЕ НАДО было звонить полицейскому. Адвокат же русским языком сказал, сидеть и ждать. А ты, балда, не живется тебе спокойно!

— Я помню, – голос полицейского резко врывается в сознание и я вздрагиваю. – Что случилось?

— Я нашла кое-что, — мой голос дрожит, но я стараюсь говорить ровно. — В доме. В ванной. Кажется, ваши коллеги кое-что пропустили. Я не знаю, что это значит, но…

— Что вы нашли? — перебивает он. В голосе напряжение.

— Презерватив. Использованный. Мы с мужем не пользуемся такими уже очень давно. У нас их вообще нет в доме.

Громов молчит. Три секунды. Пять. Десять.

— Ничего не трогайте, — говорит он наконец. — Не выбрасывайте, не убирайте. Я выезжаю. Буду через пятнадцать минут.

— Хорошо, — говорю я.

— Вера Павловна, — он замолкает. — Вы знаете, что это может означать?

— Знаю, — говорю я. — Что в доме был кто-то ещё.

— Да, — коротко отвечает он. — Ждите.

Полицейский кладёт трубку.

Я смотрю на телефон.

Салфетка с презервативом лежит на столе. Белая, на черной столешнице, как пятно, как клеймо, как доказательство того, что я не сошла с ума.

Телефон вибрирует.

Адвокат.

— Денис Сергеевич, — говорю я. — Что-то случилось? Вы не приедете?

— Вера Павловна, у меня был сложный разговор со следователем, – слышу усталый голос адвоката и сама сжимаюсь, словно пружина. — Мне потребовалось больше времени, чем я рассчитывал. Я выезжаю сейчас, буду у вас примерно через час.

— Хорошо.

— Вы ничего не трогали? — уточняет он.

— Нет. Всё так и лежит.

— Отлично. Вера Павловна, послушайте меня внимательно, — голос становится жёстче. — Я знаю, что вы сейчас на нервах, но прошу: никому ничего не говорите. И не звоните.

Я сжимаю телефон.

— Я уже позвонила Громову, — тихо говорю я. — Он будет через пятнадцать минут.

Тишина.

– Кто такой Громов?

— Полицейский, полковник полиции. Похоже, он ведет дело об изнасиловании.

— Вы сказали ему про презерватив? — голос адвоката становится ледяным.

— Да, — шепчу я и кусаю губы.

— Вера Павловна, — он вздыхает. — Зачем?

— Я не знала, что делать. Я испугалась. А он полицейский. Думала, он поможет.

— Поможет, — голос адвоката становится мрачным. — Но неизвестно кому. Вам или обвинению. Скорее, второе.

Я провожу рукой по лицу и закатываю глаза.

— Слишком поздно. Извините.

— Ладно, — он говорит быстро. — Что сделано, то сделано. Теперь действуем по ситуации. Я подъеду, как только смогу. Ничего не подписывайте без меня. И постарайтесь не говорить с ним наедине. Если будет задавать вопросы — отвечайте, но коротко. Без подробностей.

— Поняла, — говорю я и кладу трубку.

Громов приезжает через пятнадцать минут, как и обещал.

Я слышу звук двигателя, потом хлопок дверцы. Встаю с кресла, иду к двери и открываю.

Он стоит на пороге — высокий, в той же форме, что и утром. Но без фуражки. Волосы взлохмачены, под глазами круги. Он выглядит уставшим, но взгляд острый, цепкий.

— Здравствуйте, — говорит он коротко. — Где находка?

— На кухне, — отвечаю я. — На столе. Я ничего не трогала.

Он кивает, скидывает ботинки, проходит в кухню. Надевает перчатки из кармана, берёт салфетку, рассматривает.

— Вы сказали, это не ваше?

— Не наше, — я стою в дверях, скрестив руки на груди. — Мы не пользуемся презервативами. Уже давно. Мы пытаемся завести ребёнка.

Громов молчит. Разворачивает салфетку, смотрит на презерватив. Меня тошнит от одного вида.

— Кто ещё мог быть в доме? — спрашивает он, не глядя на меня.

— Я не знаю, — отвечаю я честно.

— Муж сам мог принести.

— Мой муж не пользуется презервативами.

— А вы уверены? — он поднимает на меня глаза. — Вдруг у вас были проблемы, и он решил… подстраховаться?

15.

Я смотрю на полковника Громова и ощущая, как в груди закипает злость — горячая, глупая, неправильная. Он не имеет права так говорить. Никто не имеет права.

— Мой муж не насильник, Давид Романович, — говорю я, и голос мой звучит твёрже, чем я себя чувствую. — И не изменщик. Он любящий муж. Я знаю его пять лет. Он акушер-гинеколог. Он принимает роды. Он держит чужих детей на руках. Он не способен на то, в чём его обвиняют.

Громов молчит, смотрит на меня и улыбается. .

— Пять лет, — повторяет он. — Вы знаете его пять лет. А я работаю в Следственном комитете восемнадцать. За это время я видел таких «неспособных» — сотни.

— И все они были виноваты? – испуганно спрашиваю, заламывая руки. И уже жалею о том, что позвонила ему. Не надо было ничего делать. Кажется, я сделала только хуже. Теперь, если в этом презервативе окажется сперма моего мужа посадят. Это же не правильно. Не правильно же, да? Я же люблю Арсения, а его посадят?

Но если там его сперма, значит он насильник! Тогда, все верно.

Кажется, я схожу с ума.

— Все виноваты, — отвечает он без колебаний. – Каждый, кто проходил через меня, был виновен. И ваш муж, – он хмуро смотрит на меня, – тоже виновен и я это докажу.

— Тогда зачем вы сюда приехали? — я качаю головой от бессилия. — Зачем вы вообще возитесь с этой уликой, если уже вынесли ему приговор?

Он сжимает челюсть. Желваки ходят ходуном.

— Потому что я следак, мать его, — говорит он. — Потому что моя работа, собирать доказательства. Как те, что говорят против вашего мужа, так и те, что могут его оправдать.

— Тогда сделайте это, — я смотрю ему прямо в глаза. — Сделайте свою работу и найдите правду.

Он долго смотрит на меня. Потом кивает.

— Не волнуйтесь, Вера Пална, сделаю, — говорит он. — Но вы должны понимать: то, что презерватив не ваш — не отменяет следов спермы на теле потерпевшей. И ее показаний.

– Давид Романович, когда я приехала домой, я видела собственными глазами свою сестру Ангелину. Она сидела на кровати, рядом с моим спящим мужем и была без синяков и ссадин.

– Вы уверены в этом?

– Ну конечно, – киваю я медленно.

– Просто у нас есть свидетели, которые говорят, – медленно словно по бумажке произносит следователь, – что видели выходящую из вашего дома девушку, похожую на вашу сестру и на лице у нее была кровь и синяки. На ногах ссадины, одежда порвана. Она вышла из дома и направилась в сторону своей машины. Она хромала и плакала.

— Это… — я запинаюсь, тру ноющие виски. Голова раскалывается. — Это я…

— Что вы? — он сощуривает глаза, буравит меня взглядом. — Изнасиловали девушку? — голос становится тихим, опасным. — Может, вы на пару со своим мужем-насильником напали на неё и избили?

– Не говорите ерунды! – вспыхиваю я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. . – Как это вообще может быть правдой.

– Вполне рабочая версия, – равнодушно ответил следак и потер переносицу. – Так, ну ладно. Возможно, что в вашем доме был кто-то посторонний. Возможно, тот, кто всё это устроил. Будем дальше копать.

Громов упаковывает презерватив в пакет.

— В любом случае, надо ждать экспертизы. Если ДНК спермы с этого презерватива совпадёт с ДНК вашего мужа — для защиты это будет серьёзным ударом. Можно сказать, это будет конец.

— А если нет? — спрашиваю я и поднимаю на него глаза. Ищу поддержки, надежды, хоть чего-то. Но нахожу лишь холодный профессионализм.

— Если нет, — он поднимает на меня глаза, — будем искать того, кому она принадлежит.

— Найдите его, — молю я его и складываю ладони в молитвенном жесте. — Пожалуйста. Найдите.

Громов не отвечает. Застёгивает пакет и убирает в карман.

— Когда будут результаты, я позвоню, — говорит он. — До свидания, Вера Павловна.

— До свидания, — говорю я.

Он выходит. Дверь закрывается с глухим стуком.

Я стою в прихожей, прислонившись спиной к стене, слышу, как отъезжает его машина. Потом тишина, которая давит на уши, на виски, на сердце.

Адвокат приезжает через час. Я слышу звук подъезжающей машины, потом стук в дверь. Открываю.

Денис Сергеевич стоит на пороге — в дорогом пальто, с портфелем в руке. Вид у него уставший, но собранный.

— Здравствуйте, Вера Павловна, — говорит он. — Громов был?

— Был, — я пропускаю его в дом. — Забрал презерватив. Упаковал. Сказал, сделает экспертизу.

— Рассказывайте, — он скидывает пальто, вешает на вешалку. Проходит на кухню, садится на стул.

Я сажусь напротив. Подаюсь вперёд, обхватываю себя руками.

— Я сказала ему, что когда я приехала домой, на ней не было синяков. А он сказал, что его свидетели видели Ангелину, выходящую из дома с синяками и ссадинами, Похоже, он мне не поверил.

— Конечно, не поверил, — адвокат качает головой. — У него есть показания свидетелей. У вас — только ваши слова.

— Но это правда! — я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.

— В суде правда — это то, что можно доказать, — жёстко говорит адвокат. — А пока у Громова есть улики против Арсения. Следы спермы, ссадины, показания потерпевшей, показания свидетелей. А у нас — только вы и найденный вами презерватив, который теперь у него.

— Вы думаете, он его спрячет? — шепчу я и понимаю, что говорю ерунду. Мозги не работают, голова болит и хочется только одного, чтобы все это побыстрее закончилось.

— Нет, — адвокат качает головой. — Громов настоящий профессионал. Он сделает экспертизу. Вопрос в том, как он интерпретирует результаты. И когда.

— Что теперь делать? — я смотрю на него.

— Теперь нам остается только ждать, — он достаёт блокнот, делает пометку. — Ждать результатов и готовиться к худшему.

— К худшему? — голос мой дрожит.

— К худшему — в смысле, если ДНК совпадёт, — он поднимает на меня глаза. — Вы должны быть готовы к любому развитию событий, Вера Павловна.

— Я готова, — говорю я, хотя внутри всё сжимается от страха. — Наверно. Я должна быть готова.

Адвокат встаёт. Закрывает блокнот, убирает в портфель.

— Я поеду, — говорит он. — Займусь этим делом. Вам сейчас лучше отдохнуть.

— Я не могу, — качаю головой. — Я хочу увидеть мужа. Это возможно?

— Думаю, я могу это устроить, — киваю он. – Завтра, я вам позвоню и сообщу подробности.

Я поджимаю губы и от бессилия качаю головой.

Адвокат одевается, выходит. Дверь за ним закрывается и я снова остаюсь одна. За окном февральский вечер и я безумно, практически болезненно, хочу спать.

А потом звонит телефон и разрывает тишину на мелкие кусочки. Я подхожу и смотрю на экран.

Незнакомый номер. Смахиваю зеленую трубку вправо и подношу телефон к уху.

– Я слушаю.

– Добрый день, Вера Павловна, – голос низкий, будто говорят из подвала.

– Кто это?

– Слушай сюда, я могу рассказать тебе кое-что важное про твоего мужа и про то, что произошло вчера. Хочешь послушать?

16.

Я замираю.

Рука, держащая телефон, немеет. В горле пересыхает.

— Кто вы? — спрашиваю я шёпотом. Голос не слушается, срывается на хрип.

— Меня зовут Николай, — голос низкий, приглушённый, будто человек говорит, прикрывая трубку ладонью. Я слышу, как он дышит — тяжело, с присвистом. — Важно то, что я знаю, кто на самом деле изнасиловал эту девчонку. И это не твой муж.

Сердце пропускает удар. Потом начинает колотиться где-то в горле — тук-тук-тук. Я прижимаю ладонь к груди, словно пытаюсь унять эту дикую дробь.

— Откуда вы знаете? — я прижимаю трубку к уху, боюсь пропустить хоть слово, хоть вздох.

— Я видел, — говорит он и замолкает на мгновение. Я слышу, как он щёлкает зажигалкой, затягивается. — Всё видел своими глазами.

— Где? — я подаюсь вперёд, хотя он меня не видит. — Где вы это видели?

— У твоего дома, — голос становится тише, как будто он оглядывается по сторонам. — Днем. Она шла к своей машине. Вся в грязи, бледная. Шаталась словно пьяная. Я как раз из заправки вышел покурить. А тут она идет… к машине своей шла. Достала ключи и давай жамкать на кнопку. Но че-то там у нее не сработало. Она выругалась так смачно, как заправский слесарь. Я даже усмехнулся, я так не ругаюсь, как нынешняя молодежь.

— А дальше что было? Дальше? — срываюсь на крик, потому что терпения уже нет.

— Чёрный внедорожник подъехал. Без номеров. Стекла тонированные, ничего не разобрать. Дверь открылась, и её туда запихнули, — он замолкает. Я слышу, как он выдыхает дым. — Я думал, может, знакомые. Но она кричала. Коротко так, отрывисто. А потом дверь захлопнулась, и они уехали.

— Вы не вызвали полицию? — голос мой дрожит. Я закусываю губу, чувствую вкус крови. – Почему, вы не побежали за помощью? А если бы ее убили?

— А кто мне поверит? — он усмехается. Горько, устало. — Я с заправки, простой работяга. Скажут — показалось, перепил, обознался. О, смотрите, Колян, опять бухой и ему опять че-то там привиделось.

— Вы можете пойти в полицию как свидетель, — я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но получается плохо.

— Могу, — голос становится твёрже. В нём появляются стальные нотки.

– Спасибо, - искренне радуюсь и улыбаюсь, но видимо рано.

– Спасибо на хлеб не намажешь и в карман не положишь. За все надо платить.

— Сколько? — спрашиваю я без паузы. – Говорите, не тяните уже, Николай! - срываюсь я на крик. Нервы ни к черту.

— Пятьдесят тысяч, — говорит он. — Завтра в полдень. У заправки. Принесёшь деньги - значит, это, пойду в полицию. Расскажу всё. Имя оператора заправки запишу, может, на наши камеры что-то попало.

— Откуда мне знать, что вы не врёте? — я сжимаю телефон. Пальцы дрожат, но голос держится.

— А зачем мне врать? — он замолкает. Я слышу, шорох камней под ногами. Кажется, он переминается с ноги на ногу. – Я правду говорю. И я правда очень хочу вам помочь. Но даром никто не работает, Вера Павловна. Я мужик простой, мне за каждый час платят. А если я пойду в полицию — меня с работы могут выгнать. Так что надо брать выходной за свой счет.

— Я вас поняла. – киваю я и мысленно пытаюсь вспомнить, с какой карты лучше снять деньги, которых и так становится все меньше и меньше. Адвокату еще нужно заплатить аванс и кажется, деньги закончаться.

— Как мне вас найти? — я вытираю пот со лба тыльной стороной ладони.

— Завтра в двенадцать. У заправки. Я подойду к твоей машине, — он замолкает. — У тебя, Вера Пална, серый «Фольксваген», если не ошибаюсь?

— Да, все верно, — выдыхаю я, – профессиональная память?

– Двадцать лет работаю на заправке и в мастерской. Никуда не денешься, надо как-то крутиться. Жизнь она такая.

— И никому не говори, Вера Павловна, — голос становится жёстким, почти угрожающим. — Ни ментам, ни адвокату, никому. Если ещё кто узнает — сделки не будет. И я всё забуду. А ты своего муля не вытащишь.

— Поняла, — шепчу я. — Никому не скажу. Николай…

Договорить я не успела, в трубке раздались короткие гудки.

— Никому не говори, — шепчу я сама себе и шумно выдыхаю.

Ночь я почти не сплю. Долго ворочаюсь, перекидываю себя с боку на бок. Мешает плоская подушка, душное одеяло и холодная простыня. Бесит все!

Лежу в темноте, смотрю в потолок, прокручиваю разговор снова и снова. Голос Николая въелся в память. Его слова — про чёрный внедорожник, про крик, про то, как её запихнули в машину.

Если это правда — у Арсения есть шанс.

Если это ложь — я попаду в ловушку.

Под утро я принимаю решение идти на встречу с кем-то… и этот кто-то должен быть в лучшем случае с пистолетом.

Я беру телефон и набираю номер опера Громова.

Через пару гудков, слышу хриплый и сонный голос.

— Слушаю.

Он не спал или только что проснулся?

— Давид Романович, это Вера Львова, — говорю я тихо, чтобы никто не услышал. — Извините, что так рано. Я вас не разбудила?

— Что случилось? — в голосе появляется раздражение. Похоже, все же разбудила. Смотрю на часы, пять утра. Твою мать! Ударяю себя ладонью по лбу, но легче не становится.

— Мне вчера вечером звонил один мужчина. Он сказал, что видел, как Ангелину похитили и изнасиловали. Внедорожник без номеров. Недалеко от моего дома и заправки.

— Кто звонил? — Громов говорит быстро, отрывисто. Я слышу, что он как будто поднимается с кровати и садится.

— Его зовут Николай. Сказал, что работает на заправке. И он хочет завтра… то есть, уже сегодня в двенадцать встретиться у заправки. Просит пятьдесят тысяч за информацию. И еще он готов пойти в полицию как свидетель.

Громов молчит.

— Вы ему верите?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Но если это правда — это шанс для Арсения. А если нет… я в любом случае, не хочу идти одна.

— Это правильно. Молодец, Вера, что позвонила мне.

Я слышу, как он ходит по комнате, как зажигается где-то свет. Он включил громкую связь и теперь я слышу все. Как он дышит, кашляет, наливает в кружку воду. Возможно кофе. От этой мысли, мне тоже…. просто безумно захотелось выпить чашку горячего ароматного кофе. С пенкой и круассаном. – Мммм…

– Что вы сказали? - слышу голос полицейского. - Или..?

– Я… ничего. Просто… это… неважно.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Я приеду. Буду рядом. Он не узнает. Но вы должны делать всё, как он скажет. Не спорьте, не торгуйтесь. Возьмите информацию, какую он предоставит, отдайте деньги и вообще, делайте все, что он скажет.

— Кажется, у меня проблема, Давид Романович, — шепчу я.

— Что еще?

— У меня нет пятидесяти тысяч. Последние крохи на картах остались.

— Я дам, — голос Громова становится жёстким. — Меченые. Если он их возьмёт – это уже состав. Вымогательство.

— А если не возьмёт?

— Тогда посмотрим, — отвечает Громов. — Он ждет вас в двенадцать, у заправки, так?

— Да.

— Я буду у вас в десять тридцать. Привезу деньги и расскажу как действовать.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Не благодарите, — голос становится холодным. — Я делаю свою работу. До встречи, Вера.

Он кладёт трубку и я слышу короткие гудки. Смотрю на телефон и выключаю его.

А потом иду на кухню и варю себе черный ароматный кофе. Жизнь продолжается и я должна быть готова к ее сюрпризам в любом случае.

А пока мы ждем продолжения, я предлагаю вам окунуться в мою НОВИНКУ!

Идеальная жена для бывшего мужа

https://litnet.com/shrt/-Sge

– Если ты сейчас же не уберешь свою руку с моей груди, я тебя укушу!

– Кусай, – голос хриплый, сухой. От него бегут мурашки по коже, внутренности скручиваются узлом.

Под одеялом горячее мужское тело, которое прижимается ко мне, явно не с добрыми намерениями. Я пытаюсь отодвинуться на сантиметр, но он приближается на два.

Меня вновь обладает волной жара, и я невольно стону.

– Родная… по-моему, надо повторить все то, что мы вытворяли с тобой этой ночью.

МЫ были женаты, когда-то оооочень давно. Десять лет назад. Все поросло быльем. Мосты уже давно все догорели, не оставив и пепла.

Но на свадьбе подруги, мы встретились вновь и спустя пару часов оказались в одной постели.

Молодой человек, руки уберите от меня! То что было по пьяни, не считается и больше не повторится.

17.

Громов, как и обещал, приезжает в десять тридцать.

Я слышу звук двигателя, выглядываю в окно — его неприметный темно-синий седан паркуется у соседнего дома. Он выходит, осматривается, быстро проходит к моей двери.

Стучит коротко, три раза.

Я открываю.

— Здравствуйте, Вера, — говорит он. В руках у него небольшой конверт. — Вот. Деньги. Помечены. Пятьдесят тысяч купюрами по пятьсот рублей. Серийные номера зафиксированы.

Я беру конверт и взвешива.

– Тяжёленький, – улыбаюсь я, словно это я разбогатела на целых пятьдесят тысяч рублей. Сколько же колбасы можно купить на такие деньги, сказала бы моя мама. Я вздыхаю, потому что понимаю, как давно я ей не звонила и как давно я не была в родных местах. Обязательно позвоню на днях. Я поднимаю глаза на полицейского и спрашиваю. – Как действовать?

— Встретитесь с ним, — Громов проходит в прихожую, закрывает дверь. — Отдадите деньги. Он передаст вам информацию. Не спорьте, не торгуйтесь. Если он скажет, что пойдёт в полицию — соглашайтесь. Если скажет, что даст показания — кивайте.