Измена. Аномалия твоей любви

— А где будете вы?

— Рядом, — Громов подходит к окну, отодвигает штору. — Машина будет стоять у дороги. Я буду в гражданской куртке, кепке. Он не поймет, что я из полиции.

— А если что-то пойдёт не так? — я сжимаю конверт.

— Тогда я вмешаюсь, — он поворачивается ко мне. — Но вы должны сделать всё, чтобы этого не произошло. Он не должен заподозрить, что вы не одна.

— Поняла, — киваю я.

— Вера, — он смотрит на меня. — Вы уверены, что хотите это сделать?

— А у меня есть выбор? — горько усмехаюсь я.

— Всегда есть выбор, — говорит он твёрдо, кладя руку мне на плечо. — Можно подождать результатов экспертизы.

— Экспертиза не оправдает Арсения, — качаю я головой. — Это наш единственный шанс.

Громов молчит. Потом кивает.

— Хорошо. Тогда действуем.

В двенадцать я подъезжаю к заправке.

Моя машина останавливается у дальней колонки, как мы и договаривались. Двигатель я не глушу. Конверт с деньгами лежит в бардачке. Руки на руле, предательски дрожат.

Я смотрю в зеркало заднего вида и замечаю в отдалении темно-синий седан Громова. Он стоит у обочины, внутри никого не видно. Но я знаю, что он там.

Жду. Пять минут - десять.

Я уже думаю, что Николай не придёт. Что это была дурацкая шутка. Что я зря ему поверила.

Но в 12:17 к моей машине подходит мужчина. Лет пятидесяти, небритый, в телогрейке и засаленной кепке. Глаза маленькие, колючие. Он оглядывается по сторонам, потом наклоняется к моему окну.

Я опускаю стекло.

— Николай? — спрашиваю я.

— Он самый, — голос тот же — низкий, приглушённый. — Деньги принесла?

— Принесла, — я достаю конверт.

Он смотрит на него, щурится. Хитро улыбается. Сразу видно прощелыга. Такие люди за сто рублей душу дьяволу продадут, а потом ещё сдачу попросят.

— Положи на сиденье, — говорит он. — Я сяду сзади.

Я выполняю. Он открывает заднюю дверь, садится. Оглядывается.

— Одна?

— Одна, — говорю я.

— Точно? Ментов не вызвала?

— Нет, — я сжимаю руль, стараюсь, чтобы голос не дрожал.

Он берёт конверт, открывает, смотрит на деньги. Пересчитывать не начинает — верит на слово или не хочет терять время.

– Деньги у вас! Говорите, – приказываю и поворачиваюсь к нему. Незаметно включаю диктофон в кармане.

— Имя того, кого я видел, — говорит он. — Запомни, Вера Павловна. И скажи своим ментам.

— Я слушаю, — шепчу я.

— Глеб Корецкий, — выдыхает он.

Я замираю.

— Вы уверены? — переспрашиваю я.

— Своими глазами видел, — голос становится твёрдым. — Он это был. Я его машину знаю. Он к нам на заправку часто заезжал, машину мыл, бензин заливал. Я его сразу узнал. Операторы его «Глеб Константинович» называли. Я и запомнил.

— Что вы еще видели? — спрашиваю я. – Можете повторить?

— Она подошла к своей машине, — говорит Николай. — Дёрнула ручку, что-то не открывалось. Она выругалась. Тут подъехал чёрный внедорожник без номеров. Мужик выскочил, схватил её за волосы, запихнул внутрь. Она кричала. Он сел за руль и уехал.

— А потом?

— Через минут десять он вернулся. Точнее, я услышал визг тормозов. Она лежала на обочине. Вся в грязи, бледная. Он высадил её и уехал. Я хотел подойти, но он быстро скрылся.

— Почему не заявили в полицию?

— Испугался. Да и кто мне поверит? — усмехается Николай. — Я кто? Заправщик. Меня и слушать не станут.

— Вы пойдёте в полицию? — спрашиваю я.

— Пойду, — он открывает дверь. — Сегодня же. Как деньги на карту закину.

Он выходит.

Я смотрю, как он идёт к маленькой белой машине, стоящей у края заправки. Садится, заводит двигатель.

И тут же к нему подбегают двое в штатском.

Я не успеваю моргнуть.

Громов появляется из ниоткуда, открывает дверь со стороны водителя, что-то говорит Николаю. Тот бледнеет, руки на руль, но не сопротивляется. Ему показывают удостоверения и надевают наручники. Я стою у машины и смотрю, как Николая уводят. Внутри все сжалось от холода и страха. Я знала, что так будет. Мы договаривались. Но всё равно страшно.

Громов подходит ко мне.

— Он дал показания, — говорит он. — Назвал имя – Глеб Корецкий. Теперь его нужно проверить.

— А если окажется, что он врал? — спрашиваю я.

— Тогда у нас есть состав на вымогательство.

Полицейская машина уезжает. Я стою у заправки и смотрю им вслед.

— Глеб Корецкий, — шепчу я. — Кто ты? И что ты сделал с Ангелиной?

Хорошие мои, смотрите что я вам принесла!

Просто бомбезная новинка!

Развод. Рожу - не скажу!

https://litnet.com/shrt/JkqN

— У нас с твоим мужем будет ребёнок, — зло улыбается сестра с моей подушки.

Муж прячет глаза.

Запираюсь в ванной. В дрожащих руках тест. Две полоски.

Два года я ждала этого чуда, но оно пришло в самую грязную ночь моей жизни.

У них будет ребенок? Пусть. О моем он не узнает никогда. Рожу - не скажу.

18.

Глеб Корецкий.Имя крутится в голове, наматывается на воображаемый клубок, путается, сбивается в колтун. Я где-то слышала эту фамилию.

И не просто слышала, а сталкивалась. Мельком, на врачебных конференциях, на медицинских семинарах. Возможно, он даже врач или связан со врачебной деятельностью.

Всегда в дорогих костюмах, наглаженных рубашках с запонками. С красивыми женщинами, то с одной, то с другой.

Но чтобы он — и насилие?

Не верю!

Я сижу в машине, крепко сжимая руль, так что костяшки белеют. В голове хаос: мысли мечутся, перебивают друг друга, кричат. Мельком смотрю на часы и сокрушительно качаю головой. У меня вечерняя смена через два часа.

— Поехали, — говорю я сама себе и поворачиваю ключ зажигания.

Больница встречает меня знакомым запахом хлорки — резким, выедающим глаза. Дежурная суета, голоса диспетчеров, звук раций. Я прохожу в раздевалку, переодеваюсь механически, не глядя.

В зеркале — чужое лицо. Бледное, с красными глазами, с синяками под ними. Я провожу рукой по волосам, собираю их в хвост.

— Держись, Вера, — шепчу я себе. — Держись.

Забираю планшет, спускаюсь в гараж. Серёга уже заводит машину — наша старая, вечно чихающая «Газель».

— Вер, ты чего такая бледная? — спрашивает он, когда я забираюсь на пассажирское сиденье.

— Ночью не спала, — вру я, отворачиваясь к окну.

— Понятно, — не настаивает он. — Куда первый?

— Давай по списку.

Первый вызов — пенсионерка с давлением. Маленькая хрущёвка, вонючий подъезд, запах капустного супа и старых кошек. Женщина жалуется на головокружение, измеряю давление — 160 на 100. Делаю укол, даю таблетку, советую вызвать участкового врача.

Второй вызов — ребёнок с температурой. Мальчик лет пяти, весь красный, вялый. Мать плачет, держит его за руку. Я ставлю градусник — 39,5. Сбиваю парацетамолом, советую пить больше жидкости.

Рутина.

Мысли сами собой уходят в сторону. Я снова думаю о Глебе Корецком. О том, что сказал заправщик Николай. Неужели, этот уважаемый человек в медицинских кругах изнасиловал мою двоюродную сестру. Да нет! Не верю.

— Вер, третий вызов, — голос Лены из рации вырывает меня из раздумий.

— Слушаю, — отвечаю я.

— Адрес: посёлок Заречный, коттеджный посёлок «Лесной», улица Сосновая, дом семь, — диктует диспетчер. — Женщина, пятьдесят лет, жалобы на сердце. Давление низкое. Выезжайте срочно.

Серёга включает сирену, и мы вылетаем на трассу. За окном мелькают деревья, дома, столбы. Я смотрю на дорогу и не вижу её.

Через десять минут мы въезжаем в посёлок. Дорогие дома, высокие заборы, камеры по периметру. За заборами пристроились ровными рядками дорогие иномарки, блестящие, как с витрины.

Дом номер семь — двухэтажный особняк из красного кирпича.

Мы выходим из нашей Газели и подходим к воротам.

— Вер, ты чего застыла? — спрашивает Серёга, глядя на меня. — Пошли, там человеку плохо.

— Да, — киваю я. — Идём.

Нас встречает домработница — женщина лет шестидесяти в накрахмаленном фартуке. Лицо перепуганное, руки трясутся.

— Скорее, скорее, — причитает она. — Марине Алексеевне плохо.

Я хватаю укладку, бегу за домработницей. Серёга возвращается в машину — на случай, если понадобится дополнительное оборудование.

Мы влетаем в дом. Поднимаемся по лестнице. На стенах — картины в дорогих рамах, позолоченные канделябры. В углу — огромная ваза с живыми цветами.

На втором этаже, в большой спальне, лежит женщина. Лет пятидесяти, с ухоженным лицом, но бледная как бумага. Она тяжело дышит, под глазами синяки, губы синие. На ней шёлковая ночная рубашка, волосы распущены.

— Что случилось? — спрашиваю я, опускаясь на колени рядом с ней.

— Сердце, — шепчет она. — Таблетки… не помогли.

Я беру её за запястье, проверяю пульс — слабый, нитевидный. Быстро измераю давление — 80 на 50.

Я открываю укладку, дрожащими пальцами нахожу ампулу с атропином. Набираю в шприц. Делаю укол внутривенно — медленно, чтобы не навредить.

Женщина морщится, но не кричит. Ставлю капельницу, регулирую скорость.

Через несколько минут дыхание выравнивается, пульс становится чаще. Лицо начинает розоветь.

— Всё будет хорошо, — говорю я, пытаясь улыбнуться. — Выздоравливайте.

Женщина слабо улыбается.

— Спасибо, — шепчет она. — Вы… вы ангел.

— Я фельдшер, — отвечаю я. — Это моя работа.

Я поднимаюсь, чтобы убрать шприцы в укладку, и замираю.

На полке — фотография в серебряной рамке.

Двое мужчин на фоне озера. С удочками. В руках они держат одну большую рыбу. На лицах – улыбки. Такие счастливые, беззаботные.

Я узнаю обоих.

Петр Александрович Шацкий — мой дядя, главврач. Его лицо я знаю с детства. Он приходил к нам в гости, приносил подарки, хлопал меня по плечу.

И Глеб Корецкий. Тот, чьё имя назвал Николай. Тот, кого я видела на медицинских сборищах.

Я смотрю на фотографию и не могу оторваться.

— Вы знаете этого мужчину? — спрашиваю я, кивая на снимок. Голос мой звучит чужим, далёким. Конечно, она знает этого мужчину, раз его фотография стоит на полке ее шкафа. Глупый вопрос, но поздно, я уже его задала.

— Это мой муж, — с улыбкой отвечает женщина. — Глебушка. Он скоро приедет домой.

Я замираю.

Это ее муж. Серьезно? Да ладно.

Смотрю на женщину, которой только что спасала жизнь. На её ухоженное лицо, на дорогую ночную рубашку, на кольцо с бриллиантом на пальце.

На жену человека, который, возможно, изнасиловал мою сестру. И мне становится немного не по себе. Настолько немного, что начинает подташнивать. Я отворачиваюсь и делаю глубокий вдох.

Быстро собираю медицинскую укладку. Складываю шприцы, упаковываю капельницу. Пальцы не слушаются, но я справляюсь.

— Вы уже уходите? — спрашивает женщина, приподнимаясь на локтях. — Может все же мужа подождем? Вдруг, со мной что-то не так и мне в больницу надо. Я в этом совсем ничего не понимаю, – истерично заявляет и хлопает глазками как девочка. – А мой муж, он все же врач.

— Я бы советовала вам все же посетить вашего терапевта и кардиохирурга. Хуже не будет.

— А откуда вы знаете Глебушку? По работе встречались?

– Да, – улыбаюсь я, – на одной медицинской конференции.

– Глеб часто выступает на таких мероприятиях. Его любят приглашать. Он хороший врач, — говорит она с гордостью. — Лучший.

— Наверное, — отвечаю я и выхожу из спальни.

Только на таких конференциях он скорее всего изменяет своей больной женушке с молоденькими профурсетками. И, возможно, не только изменяет, но и…

– Всего хорошего. До свидания.

Спускаюсь по лестнице. Ступеньки кажутся бесконечными. Прохожу через роскошную гостиную — мимо кожаных диванов, хрустальных люстр, барной стойки из чёрного мрамора.

Выхожу на крыльцо. Серёга уже заводит машину.

— Всё нормально? — спрашивает он.

— Да, — говорю я.

— Чего так долго?

— Женщина разговорчивая попалась, — вру я снова.

Глеб Корецкий.

Его жена, которой я только что делала укол.

Его дом, его фотографии на каминной полке.

Я нашла его. Возможного насильника моей сестры.

Но что мне теперь с этим делать?

— Поехали, — говорю я Серёге.

— Куда?

— На следующий вызов, Сереж. Смена только началась. Нам с тобой еще пахать и пахать.

19.

Перерыв наступает только в десять вечера.

Я сижу в ординаторской одна. За окном настоящая темень, фонари мигают, с крыш капает. На столе — пластиковый стаканчик с кофе, который давно остыл, и горсть упаковок от шприцев.

Серёга уже ушёл в столовую. Лена дежурит на посту, заполняет журналы.

Я смотрю в одну точку на стене. Кусок отвалившейся плитки висит на соплях, но никто его так и не срывает. Жалеют.

Я вздыхаю и потом медленно достаю телефон.

Нахожу в списке контактов Громова. Палец зависает над кнопкой вызова. На секунду мне становится страшно. А вдруг он не ответит? Вообще-то уже поздновато?

Набираю.

Гудки. Долгие, томительные. Один, два, три.

— Слушаю, — голос хриплый, усталый, как будто он не спал несколько суток.

— Давид Романович, — говорю я тихо, почти шёпотом, — это Вера Львова. Извините, что так поздно. Я… дело в том, что…

— Говорите уже, — в голосе появляется напряжение. Я слышу как он задерживает дыхание, словно хочет выругаться, но сдерживается.

— Я знаю, где живёт Глеб Корецкий, — выдыхаю я. — Я была у него сегодня на вызове. Его жена, ей стало плохо с сердцем. Я её откачала.

Громов молчит.

Я слышу, как он перекладывает трубку к другому уху, как где-то вдалеке хлопает дверь. Похоже, он вышел из кабинета, чтобы никто нас не слышал.

— Вы уверены, что это его дом? — голос осторожный, но в нём звенит что-то новое.

— Я фотографию видела. На каминной полке. Они с моим дядей рыбу ловили. Жена сказала — это её муж. Я уверена, это он.

— Вера, — голос Громова становится ровным, спокойным, как перед ударом. — Мы уже нашли Глеба Корецкого. Он сейчас на допросе.

Я замираю.

Рука, держащая телефон, немеет. В ушах шумит. Сердце пропускает удар.

— Что? — переспрашиваю я, хотя отлично всё слышала. – Так быстро?

– Мы вообще оперативно работаем, – усмехается он и продолжает. — Заправщик дал показания, — терпеливо объясняет Громов. — Мы проверили его машину, нашли свидетелей. Корецкого доставили в участок.

— И давно он там? — мой голос дрожит, несмотря на все попытки говорить ровно.

— Уже часа три, — отвечает Громов.

Я выдыхаю.

Грудную клетку раздирает незнакомое чувство. Я не знаю, плакать мне или смеяться. Наверное, и то и другое вместе.

— Его посадят? — я сжимаю телефон, будто от этого зависит его ответ.

— Посмотрим, — осторожно отвечает Громов. — Если сможем доказать, что это он изнасиловал Шацкую Ангелину. Есть свидетель, есть показания, есть машина. Но Корецкий — человек не бедный. У него адвокаты, связи.

— Докажите, — прошу я, и слёзы наворачиваются на глаза. — Пожалуйста… докажите.

— Будем стараться, — голос становится мягче, почти человеческим. — Вера, вы держитесь.

— Я держусь. Из-за всех сил. Что мне еще остается, – улыбаюсь, сквозь слезы, но чувствую, что дышать становится легче.

— Вот и хорошо.

— Давид Романович, когда я смогу увидеть мужа? — спрашиваю я. — Мне очень нужно его увидеть. Очень-очень.

— Ну раз, очень-очень. Думаю, завтра утром, можно устроить вам свиданку, — отвечает Громов. — Я договорюсь. Приезжайте к девяти утра. Я вам выпишу пропуск.

— Спасибо, — я закусываю щеку и чувствую привкус крови. — Спасибо вам огромное. Я вам так благодарна, вы даже не представляете.

— Не благодарите, — сухо говорит он. — Я всего лишь делаю свою работу. До завтра, Вера.

— До завтра, — шепчу я.

Кладу трубку.

Смотрю на телефон. Потом на остывший кофе, стоящий на столе. Беру дрожащими руками стаканчик и делаю маленький глоток. Холодный, противный. Морщусь от вкуса, но хотя бы прихожу в себя.

— Арсений, — шепчу я в пустоту, и губы расплываются в улыбке. — Я еду к тебе.

Смена заканчивается в восемь утра.

Я сдаю планшет, переодеваюсь, прощаюсь с Серёгой и Леной.

Выхожу на улицу. Февральский ветер бьёт в лицо — холодный, колючий, с мелкими иголками снега. Я подставляю щёки, мне нравится эта боль. Она живая и настоящая.

Но внутри меня тепло. Не то, которое от батарей или горячего чая.

Другое.

Глубокое, которое греет изнутри.

Я чувствую, что все у нас будет хорошо. Верю так сильно, что Арсения скоро выпустят, что кажется, словно за спиной вырастают крылья.

Я сажусь в машину. Завожу двигатель — старый «Фольксваген» чихает, кашляет, но заводится. Выруливаю со стоянки и еду в СИЗО.

В фойе меня встречает дежурный — молодой парень в форме. Скучающий взгляд, но завидев меня, он нехотя выпрямляется.

— Вы к кому? — спрашивает.

— К Арсению Львову, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Полковник Громов обещал договориться.

Парень сверяется с толстым журналом, листает, водит пальцем по строчкам. Кивает.

— Паспорт, — говорит он и лениво протягивает руку. Я роюсь в сумочке и протягиваю. Он поднимает на меня глаза, потом смотрит на документ, потом – снова на меня. Кивает и показывает рукой, куда идти.

— Проходите. Вас проводят.

Я прохожу через рамку металлоискателя. Сдаю вещи в камеру хранения. Меня ведут по длинному коридору — бесконечному, серому, пахнущему канцелярщиной.

По сторонам, тяжёлые двери с маленькими окошками. За некоторыми я слышу пьяные голоса, шаги, кто-то ругается и просит привести гражданина-начальника.

Сердце колотится где-то в горле.

Меня заводят в комнату для краткосрочных свиданий. Небольшое помещение, стол посередине, два стула. На окне — решётка. Бетонные стены, крашенные бледно-голубой краской, которая местами облупилась.

Я сажусь, кладу руки на стол и жду. Время тянется бесконечно. Каждая секунда кажется вечностью. Через пять минут дверь наконец открывается, но мне кажется, что прошло гораздо больше времени.

Арсений входит.

В одежде, выданной в СИЗО — серые хлопчатобумажные брюки, такая же куртка-безрукавка. Всё мешковато, висит на нём как на вешалке — похудел. Небритый, бледный. Под глазами — синяки. Видно, что он не спал.

— Вера, любимая моя, — голос хриплый, срывается, но в нём столько тепла, что я чувствую его кожей.

— Арсений, — отвечаю я дрожащим голосом и тяну к нему руки. Я оказывается, так по нему соскучилась. Сердце готово вырваться из груди от переполнявших меня чувств. Но я сдерживаюсь.

Мы смотрим друг на друга. Не отрываясь. Будто боимся, что если отведём глаза — всё исчезнет.

Он подходит к столу. Садится напротив. Протягивает руки через столешницу. Кладёт их ладонями вверх.

Я вкладываю свои. Пальцы холодные, шершавые. Но он сжимает мои, крепко, почти до боли.

— Я знаю, кто это сделал, — говорю я, не пряча слёз. Они текут сами, я не могу их остановить. — Глеб Корецкий. Его сейчас допрашивают. Тебя скоро отпустят, Арс. Я обещаю тебе.

Арсений смотрит на меня долго, не отрываясь. В его глазах — радость.

Огромная, выталкивающая наружу всю тьму.

— Я знал, — шепчет он. — Я знал, что ты меня не бросишь.

— Мы муж и жена, — говорю я, сжимая его пальцы. — Мы обещали быть вместе, в горе и в радости, в болезни и в здравии. Разве нет? Помнишь, Арсений? Помнишь, что мы говорили друг другу?

— Помню, — его голос срывается. — Каждое слово помню. Каждое. Вера… – замолкает он и как-то отстраненно смотрит на меня.

– Что, милый?

– Ты не знаешь, результаты ДНК еще не готовы?

Хорошие мои, пока мы ждем, что же скажет Вера, предлагаю почитать мою книгу, которая сейчас находится в прокате!

Развод в 45. Предательство длиною в жизнь

https://litnet.com/shrt/c162

– Это Елена…, - хриплым голосом ответил муж и кашлянул в кулак, – Сергеева.

– И это… твоя хорошая знакомая, так? Вы вместе работаете?

– Ну… не совсем, - переминаясь с ноги на ногу, муж сделал несколько шагов по веранде и выдохнул, - она моя… в общем… это моя гражданская жена.

– Жена? - Осипшим голосом произнесла я и покачнулась. Ноги одрябли и стали будто ватными. – Я же жена.

– Ты законная жена. Она - гражданская. - Спокойным голосом произнес муж и почесал затылок. - А еще у нас есть сын.

На празднике, посвящённом нашим дочерям-близняшкам, мой муж познакомил меня со своей второй женой. Гражданской. Они живут вместе уже двадцать лет, и у них есть сын.

И кажется, это только начало всей той лжи, которую скрывал мой муж. Внезапно, наша семейная жизнь, начала рассыпаться как карточный домик.

20.

– Ты не знаешь, результаты ДНК еще не готовы?

Я сжимаю его пальцы. Чувствую, как напряглись его руки. Неужели, он боится. Но чего? Фальсификации? Подлога? Или… чего-то иного?

— Еще нет, — тихо сообщаю я. — Костя обещал, но надо подождать. Может, сегодня-завтра будут.

Арсений кивает. Отводит взгляд. Смотрит куда-то в сторону, на облупившуюся стену.

— Ко мне адвокат приходил. Вчера, – усмехается и поворачивает голову. – Говорит, что ты нашла презерватив в ванной и отдала его полиции. Это так?

Пот прошибает меня и я задыхаюсь от ощущения вины. Мне невероятно стыдно, а еще страшно. Закусив губу, я киваю.

— Да. Отдала. Прости меня… просто я не знала. Понимаешь, я не знала, что мне делать. Полиция приезжала к нам домой. Они обыскали весь дом. Все перерыли, забрали одежду, бутылку, вещи, документы какие-то, флешки и диски из кабинета. А потом, я нашла его в ванной, за унитазом. Испугалась и позвонила Громову.

– Громову? - он напрягается и выпускает мую руку. Сжимает ее в кулак и я чувствую, как он просто дрожит от ярости. – Этой полицейской шавке, который сажает всех, кто ему не нравится. Он же помешанный, Вер! Помешанный ублюдок, готовый на все, ради очередного звания.

– Мне так не показалось, – резко отвечаю я, – у него дочь маленькая и он просто… за справедливость. Чтобы всякие насильники, не ходили и не топтали эту землю.

– Я понял тебя, Вер, – он резко поднялся и стул под ним натужно скрипнул, проехался по полу и я вздрогнула. Я наверно никогда, не видела его таким злым, как сейчас.

– Что с тобой, Арс? Почему ты так взъелся?

– Неважно.

Муж отошел к стене, оперся о нее ладонями. Резко мотнул головой и зарычал, как медведь, которого разбудили глубокой зимой. Он явно был недоволен и пошел искать того, кто это сделал. Медведь-шатун. С таким лучше не встречаться — разорвет вмиг.

– А ты знаешь, он еще сказал, что мои дела плохи, — выдыхает Арсений. — Улики против меня. Следы спермы, ссадины на теле Ангелины, её показания. Свидетели, которые видели, как она выходила из нашего дома с синяками.

— Это не свидетели, — перебиваю я. — Это соседи, которым что-то показалось.

— Адвокат говорит, показания есть и суд будет их рассматривать. Посмотрим, – неуверенно бросает фразу и горько усмехается, – кстати ко мне еще Шацкий приходил. Наш великий и ужасный главврач.

– Зачем? Что ему нужно?

— Сказал, что если я сознаюсь, ему будет проще договориться со следователем. Может, дадут условный срок.

— Что? — я чувствую, как во мне закипает злость. — Какой условный срок? Ты же ни в чем не виноват!

— Я ему так и сказал, — Арсений смотрит на меня. — «Павел Александрович. В чем сознаваться-то?»

— А он что?

— А он сказал: «Сынок, я тебе добра желаю. Если дойдет до суда, тебя точно посадят. А если сознаешься — может, и выкрутимся. У меня есть связи, я помогу».

— Связи, — шепчу я. — Он свою дочь покрывает.

— Может быть, — Арсений снова отводит взгляд. — А может, и правда боится, что меня посадят. Он ведь меня почти сыном называл. Все же муж единственной племянницы любимого брата. Седьмая вода на киселе, как ни крути.

— Сыном, который якобы изнасиловал его дочь, — я чувствую, как слёзы снова подступают, но я сжимаю от злости зубы и они отступают. — Ты веришь ему?

— Не знаю, Вер, — Арсений качает головой и снова садится напротив меня. — Я уже ничего не знаю. Я просто хочу домой.

Я сжимаю его руки. Прижимаю ладонь к своей щеке.

— Я верю тебе, любимый. Верю. И я тебя обязательно вытащу. Слышишь меня? Вытащу, – сжимаю пальцами его ладонь и вижу, что смотрит на меня с благодарностью.

— Спасибо, любимая, — шепчет он и наклоняется к нашим сцепленным рукам. Целует мои пальцы. – Ты единственная, кто верит.

За стеной раздаются громкие шаги. Лязгает железный замок и дверь со скрипом открывается. Входит инспектор с равнодушным и усталым лицом.