Аврора Флойд

Он так сердился на себя, что почти готов был рассердиться на бедную Люси за то, что она не выручила его из сетей Авроры. Если бы только он мог прочесть в этом невинном сердце, пока угрюмо и молча ехал по низкой траве широких холмов! Если бы знал, какая медленная, тоскливая боль терзает эту кроткую грудь, когда тихая девушка рядом с ним изредка поднимает голубые глаза, украдкой глядя на его суровый профиль и пасмурный лоб! Если бы мог прочесть её тайну позже, когда, заговорив об Авроре, впервые ясно выдал тайну собственного сердца! Если бы знал, как помутнел перед её глазами пейзаж, как бурая пустошь закачалась под копытами лошади и стало казаться, что они опускаются всё ниже, ниже, ниже, в бездонную пучину горя и отчаяния! Но он ничего не знал: считал Люси Флойд миленькой безжизненной девушкой, которая, несомненно, обрадуется возможности надеть красивое платье подружки невесты на свадьбу родственницы.

На этот вечер в доме на Ист-Клиффе был назначен званый обед, куда пригласили и Джона Меллиша, и Тальбота. Капитан со свирепой решимостью поклялся добиться развязки прежде, чем кончится ночь.

Тальбот Рэли Болстрод очень рассердился бы на вас, вздумай вы слишком пристально наблюдать за ним в тот вечер, когда он перед зеркалом в выступе окна «Олд-Шипа» закреплял золотой булавкой узкий галстук. Ему было стыдно за беспричинную грубость с камердинером, которого он резко отпустил ещё до того, как начал одеваться; а когда сам никак не мог справиться разгорячёнными руками, не хватило духу позвать слугу обратно. Он пролил на лакированные сапоги полфлакона духов, измазал лицо душистой восковой смесью, купленной у месье Эжена Риммеля и обещавшей разглаживать усы, не засаливая их. Разбил хрустальную коробочку из несессера и по рассеянности сунул осколки в жилетный карман. Почти задохнулся от жёсткого стоячего воротничка, который ему, как джентльмену, полагалось носить; готов был колотить себя по голове щётками с костяными спинками, в слепом бешенстве проклиная короткие упрямые чёрные волосы, завивавшиеся только с другого конца. А когда он наконец вышел из номера, его мучило раздражённое чувство, что все здешние официанты знают его тайну и каждое движение его души, что даже ньюфаундленд на пороге догадывается об истине: пёс поднял большую голову, взглянул на капитана и вновь опустил её с презрительно-ленивым зевком.

Капитан Болстрод предложил человеку, довёзшему его до Ист-Клиффа, пригоршню битого стекла, а потом, смутившись, заменил этот необычный платёж серебряной мелочью на сумму около пятнадцати шиллингов. Где-нибудь на земном шаре, подумал он, должно быть, происходят два-три землетрясения и затмение-другое: такой смятенной и взбудораженной казалась Тальботу Болстроду эта размеренно катящаяся планета. Весь мир был Брайтоном, а весь Брайтон — голубым лунным светом, стальным морем, ослепительным сиянием газовых фонарей, заячьим супом, треской с устрицами и Авророй Флойд. Да, Авророй Флойд, которая была в белом шёлковом платье и с толстым обручем матового золота в волосах, сегодня ещё больше прежнего походила на Клеопатру и позволила мистеру Джону Меллишу повести себя к обеду. Как ненавидел Тальбот румяное широкое лицо йоркширца, его голубые глаза и белые зубы, глядя на молодых людей сквозь фалангу стекла, серебра, цветов, восковых свечей, пикулей и прочих изделий «Фортнум и Мейсон»! Вот и упущена золотая возможность, думал недовольный капитан, забыв, что едва ли мог бы объясниться с мисс Флойд за обедом, под звон бокалов и хлопанье пробок, когда огромный напудренный лакей наступал бы на него с блюдом или соусником в самый миг рокового вопроса. Несколько часов спустя желанная минута настала, и оправдывать промедление стало больше нечем.

Ноябрьский вечер был мягок, и все три окна гостиной, доходившие до пола, стояли открытыми. Приятно было из жаркого газового света смотреть на широкий простор залитого луной моря, где на фоне багровой ночи то здесь, то там мерцал белый парус. Капитан Болстрод сидел у одного из открытых окон, созерцая этот мирный вид, но, боюсь, почти не ценя его красоты. Ему хотелось, чтобы все разошлись и оставили его наедине с Авророй. Уже почти одиннадцать, давно пора уходить. Джон Меллиш, конечно, непременно станет его дожидаться: вот что приходится терпеть из-за старинного школьного знакомства! Через день-другой весь Рагби объявится назло ему и станет оспаривать у него улыбки Авроры. Однако Джон Меллиш вёл весьма оживлённый разговор с Арчибальдом Флойдом, сумев с величайшим коварством втереться к старику в доверие. Гости один за другим разъехались, и Аврора, устало зевнув, не особенно стараясь это скрыть, вышла на широкий железный балкон.

Люси сидела у стола на другом конце комнаты и рассматривала альбом красавиц. О моя бедная Люси! Могла ли ты разглядеть высокий лоб и римский нос достопочтенной мисс Браунсмит? Не глядело ли на тебя её красивое лицо смутно, сквозь слепящую пелену слёз, которые ты была слишком хорошо воспитана, чтобы пролить? Случай наконец представился. Будь жизнь комедией театра «Хеймаркет», а выходами и уходами распоряжался сам мистер Бакстон, всё не могло бы сложиться удачнее. Тальбот Болстрод вышел за Авророй на балкон; Джон Меллиш продолжал рассказ о беверлийских гончих; Люси, затаив дыхание на другом конце комнаты, знала, что произойдёт, не хуже самого капитана.

Разве вся жизнь не длинная комедия, где Судьба — режиссёр, а Страсть, Склонность, Любовь, Ненависть, Месть, Честолюбие и Алчность поочерёдно занимают суфлёрскую будку? Иногда комедия скучная, с унылыми разговорами перед занавесом, которые ни к чему не ведут и лишь раздражают публику, пока на сцене меняют декорации, а главные актёры переодеваются; иногда комедия «сенсационная», с непредвиденными живыми картинами и неожиданными развязками. Но до самого конца это комедия: горе, кажущееся нам трагическим, очень забавно с другой стороны рампы. Наши друзья в партере так же веселятся из-за наших пустяковых печалей, как завсегдатаи «Хеймаркета», когда мистер Бокс находит свою жаровню пустой или мистер Кокс недосчитывается ломтика бекона.

Что может быть смешнее чужих мук? Почему мы наслаждаемся фарсами мистера Мэддисона Мортона и хохочем до слёз над разыгрывающим их комиком? Потому что почти всякий фарс британской сцены, от поднятия до падения занавеса, — летопись человеческих мучений и незаслуженных несчастий. Да, незаслуженных и ненужных мучений — в этом особая прелесть развлечения. Если бы человек, оказавшийся столь слаб, что отправил жену в Кэмбервелл, в самом деле раздавил за комодом младенца, его страдания были бы для образованной публики далеко не так восхитительны. Если бы джентльмен, поссорившийся со своей прачкой, в самом деле убил барышню в зелёных ботинках, что смешного осталось бы в старом фарсе «Адельфи», которым так радовал нас бедный Райт? Так и наши друзья по ту сторону рампы: они тем больше наслаждаются нашими бедами, чем меньше мы их заслужили. Их горем мы полюбуемся в свой черёд, когда прозвенит звонок к следующей пьесе и им придётся выйти играть.

Тальбот Болстрод вышел на балкон, и земля остановилась минут на десять, а все стально-синие звёзды в небе пристально уставились на молодого человека в эту высшую, решительную минуту его жизни.

Аврора прислонилась к тонкой железной пилястре, глядя наискось на город и поверх него — на море. Она куталась в театральный плащ: не жёсткий вышитый наряд, приличествующий юной леди, а просторное одеяние из мягкой алой шерсти, какое могла носить сама Семирамида. «Она похожа на Семирамиду, — подумал Тальбот. — Как это у шотландского банкира и его ланкаширской жены родилась дочь-ассириянка?»

Начал этот молодой человек блистательно, как и полагается влюблённым.

— Боюсь, вы утомились за сегодняшний вечер, мисс Флойд, — заметил он.

Отвечая, Аврора подавила зевок.

— Я немного устала, — сказала она.

Начало не особенно обнадёживало. Как произнести красноречивую речь, если на середине слушательница может уснуть? И всё же он её произнёс: сразу перешёл к сути и рассказал, как любит её; как сражался со страстью, которая оказалась сильнее его; как любит её так, как никогда и не думал любить ни одно существо на земле; как со всем смирением повергается перед нею, чтобы принять из дорогих уст приговор к жизни или смерти.

Несколько мгновений она молчала; её профиль ясно вырисовывался в лунном свете, и он видел, как дрожат дорогие губы. Потом, наполовину отвернувшись, она ответила — медленно, мучительно, словно слова с трудом вырывались из сдавленного горла.

Ответом был отказ!

Не девичье «нет», означающее «да» завтра, или, может быть, означающее, что вы ещё не падали на колени в порыве отчаяния, как лорд Эдуард Фиц-Моркиш в последнем романе мисс Одероуз. Ничего подобного: спокойное отрицание, выраженное осмотрительно и кратко, словно она боялась хоть единым слогом ввести его в заблуждение, оставить лазейку, через которую надежда могла бы прокрасться в его сердце. Ему отказали. Какое-то мгновение он едва мог этому поверить. Скорее готов был допустить, что смысл некоторых слов внезапно переменился или что он всю жизнь понимал их неверно, чем признать заключённый в этих словах суровый факт: ему, Тальботу Рэли Болстроду, владельцу замка Болстрод, потомку саксов, отказала дочь банкира с Ломбард-стрит.

Он помолчал — как ему показалось, часа полтора, — собираясь с духом, прежде чем заговорить опять.

— Могу ли я… осмелиться спросить, — сказал он (до ужаса обыденно прозвучала фраза: хуже не скажешь, спрашивая о меблированных комнатах), — могу ли я спросить, нет ли прежней привязанности… к кому-нибудь более достойному…

— О нет, нет, нет!

Ответ прозвучал так неожиданно, что поразил его почти столь же сильно, как отказ.

— И всё же ваше решение окончательно?

— Совершенно окончательно.

— Простите мою назойливость, но… но, быть может, у мистера Флойда более высокие виды…

Его прервал сдавленный всхлип; отвернувшись, она закрыла лицо ладонями.

— Высокие виды! — сказала она. — Бедный дорогой старик! Нет, нет, вовсе нет.

— Едва ли удивительно, что я докучаю вам этими расспросами. Так тяжело думать: я встретил вас, когда сердце ваше было свободно, и всё же не сумел вызвать ни тени расположения, на котором мог бы построить надежду на будущее.

Бедный Тальбот! Тальбот, мастер метафизических тонкостей и логических ухищрений, с безумной глупостью влюблённого говорит о надеждах, построенных на тенях.

— Так тяжело отказаться от мысли, что когда-нибудь вы перемените сегодняшнее решение, Аврора… — Он задержался на её имени: во-первых, произносить его было сладко, во-вторых, он надеялся, что она заговорит. — Так тяжело вспоминать о воздушном замке счастья, который я дерзнул построить, и сегодня, здесь, навеки от него отречься.

Тальбот совсем забыл, что до приезда Джона Меллиша непрестанно спорил со своей страстью и снова и снова твердил себе: он будет последним глупцом, если позволит уговорить себя жениться на Авроре. Он вывернул наизнанку басню о лисице: кривился на виноград, пока думал, что может его достать, а теперь, когда гроздья оказались недосягаемы, решил, что более восхитительные плоды ещё никогда не искушали человечество.

— Если бы… если бы, — сказал он, — судьба моя сложилась счастливее, я знаю, как гордился бы выбором старшего сына мой отец, бедный старый сэр Джон.

Как же ему стало стыдно низости этих слов! Лукавая фраза была задумана затем, чтобы напомнить Авроре, кому она отказывает. Он пытался подкупить её баронетским титулом, который со временем станет его. Но на жалкий призыв она не ответила. Унижение почти душило Тальбота.

— Я вижу… вижу, — сказал он, — что надежды нет. Спокойной ночи, мисс Флойд.

Она даже не повернулась посмотреть, как он уходит с балкона. Плотно закутавшись в алое одеяние, дрожала в лунном свете, и тихие слёзы медленно стекали по её щекам.

— Высокие виды! — горько повторила она слова Тальбота. — Высокие виды! Господи, помоги ему!

— Мне придётся одновременно пожелать вам спокойной ночи и попрощаться, — сказал капитан Болстрод, пожимая руку Люси.

— Попрощаться?

— Да, завтра рано утром я покидаю Брайтон.

— Так внезапно?

— Ну, не совсем внезапно. Я всегда намеревался путешествовать этой зимой. Не могу ли быть вам чем-нибудь полезен… в Каире?

Он был так бледен и холоден, выглядел таким несчастным, что она почти пожалела его — пожалела, несмотря на безумную радость, поднимавшуюся в сердце. Аврора отказала ему — это было совершенно ясно, — отказала ему! Кроткие голубые глаза наполнились слезами при мысли, что полубог перенёс подобное унижение. Тальбот нежно сжал её руку своей влажной холодной ладонью. Он умел прочесть жалость в этом ласковом взгляде, но не имел словаря, который помог бы перевести его более глубокий смысл.

— Вы попрощаетесь за меня с вашим дядей, Люси, — сказал он. Впервые он назвал её по имени; но что теперь значило имя? Великое несчастье отделяло его от остальных людей, давало ему печальные привилегии. — Спокойной ночи, Люси; спокойной ночи и прощайте. Я… я… надеюсь снова увидеть вас… через год или два.

Когда Тальбот Болстрод шагал обратно в «Олд-Шип», мостовая Ист-Клиффа под его сапогами казалась воздухом: в минуты высшей радости или высшего горя нам свойственно переставать чувствовать землю под ногами и парить в атмосфере возвышенного себялюбия.

Но на следующий день капитан не выехал из Брайтона на первый этап египетского путешествия. Он остался на модном морском курорте, решительно отрёкся от окрестностей Ист-Клиффа и, поскольку день был дождливый, отправился на приятную прогулку под дождём в Шорхем. А так как Шорхем — место премилое, прогулка, несомненно, очень его развеселила.

Возвращаясь в тумане около четырёх часов, капитан встретил мистера Джона Меллиша у самой дорожной заставы за Клифтонвиллом.

Оба с ужасом уставились друг на друга.

— Куда это ты, ради всего святого? — спросил Тальбот.

— Назад в Йоркшир, первым поездом из Брайтона.

— Но ведь к станции не туда!

— Нет, но лошадей сейчас укладывают в мой чемодан, а рубашки поедут в Лидс скотским поездом, и…

Тальбот Болстрод громко расхохотался — смехом резким и горьким, но принёсшим удивительное облегчение его переполненной груди.

— Джон Меллиш, — сказал он, — ты сделал Авроре Флойд предложение.

Йоркширец побагровел.

— Н-нечестно было с её стороны рассказывать тебе, — пробормотал он.

— Мисс Флойд не сказала мне об этом ни слова. Я только что из Шорхема, а ты совсем недавно покинул Ист-Клифф. Ты сделал предложение и получил отказ.

— Получил! — рявкнул Джон. — И это чертовски тяжело, когда я обещал ей, что она, если захочет, сможет держать скаковых лошадей, записывать на Дерби сколько угодно жеребят, сама отдавать приказания тренеру — и я никогда не вмешаюсь… и… и Меллиш-Парк — одно из лучших поместий графства; а я бы выиграл для неё голубую ленточку, чтобы подвязать её чудные чёрные волосы.

— Прав был старый француз, — пробормотал капитан Болстрод, — в чужом несчастье есть большое утешение. Идя к зубному врачу, я люблю застать в приёмной ещё одного страдальца; люблю, чтобы мне вырвали зуб первому и чтобы он с завистью смотрел на меня, когда я выхожу из камеры пыток, зная, что мои бедствия кончились, а его ещё впереди. Прощай, Джон Меллиш, и благослови тебя Бог. Не такой уж ты плохой малый.

Возвращаясь в «Шип», Тальбот чувствовал себя почти бодро. Заказал к обеду баранью котлету с томатным соусом и пинту мозельского; еда и вино согрели его. После бессонной ночи он провалился в тяжёлый сон, уронив голову на диванную подушку; съеденный обед давал о себе знать тяжестью в желудке. Ему снилось, будто он в Великом Каире — или в месте, которое было бы Каиром, если бы время от времени не становилось замком Болстрод, а иной раз — квартирой в Олбани. С ним была Аврора Флойд в царственном пурпуре, с иероглифами на подоле и в шутовской куртке из белого атласа с алыми пятнами — точно такой, какую он однажды видел впереди всех на больших скачках.

Наутро капитан Болстрод встал рано с твёрдым намерением покинуть Суссекс экспрессом в восемь сорок пять. Но вдруг вспомнил, как плохо отблагодарил Арчибальда Флойда за сердечное гостеприимство, и решил принести свои склонности в жертву вежливости: ещё раз зайти на Ист-Клифф попрощаться с банкиром. Стоило принять это решение, как капитану захотелось немедленно бежать к мистеру Флойду; однако на часах было только половина восьмого, пришлось сдержать нетерпение и ждать более подходящего времени. Можно ли пойти в девять? Едва ли. В десять? Да, конечно: тогда он успеет на одиннадцатичасовой поезд. Завтрак он отослал нетронутым и сидел, глядя на часы, безумно торопя время, но по мере приближения срока всё больше разгорячаясь и чувствуя себя неловко.

Без четверти десять он надел шляпу и вышел из гостиницы. Мистер Флойд дома, сказал слуга, кажется, наверху, в маленьком кабинете. Тальбот не стал слушать дальше.

— Докладывать обо мне не нужно, — сказал он. — Я знаю, где найти вашего хозяина.

Кабинет находился на одном этаже с гостиной; у её дверей Тальбот на миг остановился. Дверь была открыта, комната пуста — нет, не пуста: Аврора Флойд сидела спиной к нему, откинув голову на подушки кресла. Ещё мгновение он любовался её маленькой головкой и блестящими волосами, чёрными как вороново крыло. Потом сделал шаг-другой к кабинету банкира, снова остановился, повернул назад, вошёл в гостиную и закрыл за собой дверь.

Она не пошевелилась при его приближении, не ответила, когда он, запнувшись, произнёс её имя. Лицо её было белым, как у мёртвой, бессильные руки свисали с подлокотников. У ног лежала газета. Сидя здесь одна, она тихо лишилась чувств, и некому было привести её в сознание.

Тальбот выбросил цветы из стоявшей на столе вазы и плеснул Авроре на лоб водой. Затем подкатил кресло к открытому окну, повернув её лицом к ветру. Через две-три минуты она сильно задрожала, вскоре открыла глаза и посмотрела на него; при этом поднесла руки к голове, словно старалась что-то вспомнить.

— Тальбот! — сказала она. — Тальбот!

Она назвала его по имени — она, тридцать пять часов назад холодно запретившая ему надеяться.

— Аврора! — воскликнул он. — Аврора, я думал, что пришёл попрощаться с вашим отцом, но обманывал себя. Я пришёл ещё раз, последний раз спросить: ваше позавчерашнее решение бесповоротно?

— Небо знает: когда я его высказала, я думала, что да.

— Но это не так?

— Вы хотите, чтобы я взяла его назад?

— Хочу ли я? Хочу ли…

— Потому что, если вы в самом деле хотите, я возьму его назад. Вы храбрый и честный человек, капитан Болстрод, и я очень, очень вас люблю.

Бог знает, в какие восторженные речи он мог бы пуститься, но она подняла руку, словно говоря: «Пощадите меня сегодня, если любите», — и поспешно вышла. Он принял чашу банга, предложенную сиреной, выпил до самого дна и был пьян. Опустился в кресло, где сидела Аврора, и, рассеянный в своём счастливом опьянении, поднял газету, лежавшую у её ног. Несмотря на всё, содрогнулся, увидев название: «Беллз лайф». Грязный, измятый, залитый пивом экземпляр, от которого разило дрянным табаком. Адрес мисс Флойд был написан такими размашистыми каракулями, каких постыдился бы даже посыльный из спортивного трактира:

«Мис флойт,

фелден вутс,

кент».

Газету переслала Авроре фелденская экономка. Тальбот жадно пробежал глазами первую страницу: почти вся она была занята объявлениями — и какими объявлениями! Но в одном столбце находилось сообщение под заголовком «Ужасное происшествие в Германии. Гибель английского жокея».

Капитан Болстрод так никогда и не понял, зачем прочитал об этом происшествии. Оно ничем не могло его заинтересовать: речь шла о стипль-чезе в Пруссии, на котором погибли тяжёлый английский наездник и выдающаяся французская лошадь. Автор заметки весьма сожалел о лошади и нисколько — о человеке, который на ней ехал и был, как сообщалось, мало известен в скаковом мире. Но ниже отдельным абзацем стояло дополнение, очевидно полученное в последнюю минуту: «Фамилия жокея — Коньерс».

Глава 7. Странный подопечный Авроры

Арчибальд Флойд встретил известие о выборе дочери с явной гордостью и удовлетворением. Казалось, с плеч отца и дочери сняли тяжкое бремя и тень, омрачавшая их жизнь, рассеялась.

Банкир увёз домашних обратно в Фелден-Вудс, а следом за ними отправился Тальбот Болстрод. Для бывшего гусара, которому предстояло провести Рождество во Фелдене, приготовили комнаты с ситцевой отделкой — милые, светлые покои с выступами окон, откуда поверх ухоженного конюшенного двора открывался вид на длинные просеки среди дубов и буков.

Миссис Александр с мужем и детьми поселились в западном крыле, мистер и миссис Эндрю — в восточном углу дома. Гостеприимный старый банкир имел обыкновение собирать родных в начале декабря и держать у себя, пока колокола живописной бекенхемской церкви не возвестят Новый год.

К возвращению во Фелден нежный румянец на щеках Люси Флойд заметно поблек. Все, кто замечал перемену, объявляли, что воздух Ист-Клиффа и осенние ветры, гуляющие по голым холмам, оказались не по силам молодой особе.

С того утра, когда она согласилась стать женой Тальбота Болстрода, Аврора словно расцвела новой, ещё более блистательной красотой. В её манере держаться появился гордый вызов, шедший ей больше, чем кротость идёт женщинам куда красивее. Эта юная особа отличалась надменной беспечностью, придававшей новый блеск огромным чёрным глазам и новую музыку радостному смеху. Она напоминала прекрасный шумный, буйный водопад: вечно пляшущий, стремительный, сверкающий, искрящийся и решительно не позволяющий делать ничего, кроме как им любоваться. Раз поддавшись чарам сирены, Тальбот Болстрод больше не боролся: провалился в ловушки её глаз, запутался в сетях иссиня-чёрных волос. Чем туже натянута тетива, тем сильнее её отдача; и Тальбот Болстрод, так долго и упорно сопротивлявшийся, наконец сдался без остатка. Мне придётся рассказать его историю самыми обыкновенными словами: он ничего не мог с собой поделать! Он любил её не потому, что считал лучше, умнее, прекраснее или более подходящей ему, чем многие другие женщины, — напротив, во всём этом он сильно сомневался, — а потому, что такова была его судьба и он её любил.

Какое суровое слово вкладывает месье Виктор Гюго в уста священника из «Собора Парижской Богоматери», оправдывая мрак его греха? АНАНКЕ! Судьба! Так и Тальбот написал матери: выбрал жену, которой предстоит восседать в залах Болстрода и чьё имя войдёт в летописи рода. Сообщил также, что мисс Флойд — дочь банкира, прекрасная и пленительная, с огромными чёрными глазами и пятьюдесятью тысячами фунтов приданого. Леди Рэли Болстрод ответила сыну на шести листках почтовой бумаги, заполненных тревожными материнскими мольбами и советами: выразила надежду, что выбор его мудр, расспрашивала об убеждениях и религиозных принципах девушки — словом, о многом, на что Тальботу было бы весьма трудно ответить. Внутри лежало письмо Авроре, женственное и нежное, где гордость смягчалась любовью. Оно вызвало в глазах мисс Флойд крупные слёзы, и твёрдый почерк леди Болстрод расплылся и затуманился перед читательницей.

А куда девался бедный сражённый Джон Меллиш? Вернулся в Меллиш-Парк со своими собаками, лошадьми, грумами, фаэтоном и всей прочей утварью; но горе, так некстати постигшее его после окончания скакового сезона, оказалось ему не под силу. Он бежал из просторного старого дома, окружённого уютным парком и лесом: Аврора Флойд была не для него, и всё стало унылым, пресным, никчёмным. Он уехал в Париж, или Пари, как называл имперскую столицу, поселился в самых больших покоях у Мёриса и по десять раз на дню ходил оттуда к Галиньяни за английскими газетами. Уныло обедал у Вефура, у Филиппа, у Трёх Братьев, в «Мезон-Доре» и «Кафе-де-Пари». Во всех дорогих ресторанах Парижа слышался его громкий голос, заказывавший: «Ту скиля дэ мейёр, ву савэ» — всё самое лучшее, сами понимаете. Но изысканнейшие блюда он отсылал, не притронувшись, и мог четверть часа просидеть, пересчитывая зубочистки в маленьких голубых вазочках и думая об Авроре. Печально ездил верхом в Булонском лесу, дрожал в кафешантанах, слушая песни, неизменно, казалось, положенные на один мотив. Посещал цирки и чуть было не влюбился в прекрасную манежную наездницу: её чёрные глаза напоминали ему Аврору. Но, купив самый сильный бинокль, какой нашёлся на улице Риволи, он обнаружил, что лицо дамы на дюйм покрыто белилами, называемыми блан-розати, а главную красоту её глазам придают кольца чёрной туши вокруг них. В отчаянной ярости он готов был швырнуть этот двуствольный разоблачитель на землю и каблуком растереть стёкла в порошок. Лучше вечно обманываться, по-прежнему верить, что женщина похожа на Аврору, и каждый вечер ходить в этот цирк, пока волосы не побелеют — не от лет — и сам он не зачахнет и не умрёт.