Аврора Флойд

Общество, собравшееся в Фелден-Вудсе, было очень весёлым. Детские голоса оживляли дом; шумные школьники из Итона и Вестминстера лазили по лестничным перилам и гоняли волан ракетками на длинной каменной террасе. Все эти дети приходились роднёй Авроре Флойд и любили дочь банкира с детским преклонением, какого кроткая Люси никогда не вызывала. Тальботу Болстроду было приятно видеть, что, куда бы ни ступала его будущая жена, её повсюду встречают любовь и восхищение. Не он один страстно любил это блистательное создание — значит, любить ту, которую любили все знакомые, пожалуй, не такое уж ужасное безрассудство. И гордый корнуоллец был счастлив, отдаваясь счастью без дальнейших возражений.

А любила ли его Аврора? Отвечала ли должным образом на страстную преданность и слепое обожание? Она восхищалась им, уважала, гордилась им — гордилась той самой гордостью его натуры, которая делала его столь непохожим на неё. Слишком порывистая и правдивая, она не умела скрывать этого чувства от возлюбленного. И ещё она постоянно стремилась угодить будущему мужу, подавляя хотя бы внешние проявления тех своих пристрастий, которые были ему так неприятны. «Беллз лайф» больше не валялась в утренней гостиной Фелдена; когда Эндрю Флойд позвал Аврору поехать с ним на сбор охотников, она отказалась от предложения, которому прежде так обрадовалась бы. Вместо поездки за кройдонскими гончими мисс Флойд довольствовалась тем, что возила Тальбота и Люси в плетёной коляске по сверкающей инеем округе.

Люси неизменно оставалась спутницей и поверенной влюблённых. Тяжело было ей слушать их счастливые разговоры о светлом будущем, уходящем далеко-далеко вперёд — в тенистые своды Времени, к украшенной гербом гробнице в Болстроде, где когда-нибудь муж и жена упокоятся, исполненные лет и почестей. Тяжело было помогать им строить тысячи планов удовольствий, в которых — да сжалится над ней небо! — ей предстояло участвовать. Но эта бледная Элейна наших дней1 кротко несла свой крест и никогда не говорила Тальботу Болстроду, что безумно его полюбила и рада бы умереть.

И Тальбот, и Аврора тревожились из-за бледности своей кроткой спутницы; но все охотно приписывали её простуде, кашлю, врождённой слабости или иному телесному недугу, который излечивают снадобьями и пилюлями. Никому ни на мгновение не приходило в голову, что с барышней, живущей в роскошном доме, ездящей за покупками в карете, запряжённой парой, и имеющей больше карманных денег, чем ей хочется тратить, может быть что-нибудь неладно. Но и Лилейная дева Астолата жила в господском замке, имела, без сомнения, достаточно карманных денег на роскошный шёлк для вышивания, почти ничего на свете не желала и ничем не занималась — отчего и заболела любовью к сэру Ланселоту, зачахла и умерла.

Не в этом ли тайна многих печалей? Сколько горя рождено праздностью и досугом! Сколько спартанских юношей выкармливало лисицу, пожиравшую им грудь, лишь за неимением лучшего занятия! Умирают ли от горя джентльмены, пишущие передовицы наших ежедневных газет? Сходят ли с ума от неразделённой любви адвокаты, чьи имена встречаются едва ли не в каждом судебном отчёте этих газет? Лелеяла ли Дама с лампой2 какую-нибудь глупую страсть в те дни и ночи непрерывного труда, в те долгие часы терпеливого служения далеко на Востоке? Викарии перенаселённых приходов, священники тюрем и каторжных кораблей, знаменитые врачи в больничных палатах — создают ли они себе убийственные печали? Конечно нет. И у самых занятых из нас бывают святые мгновения, священный час, вырванный у шума и суеты вращающегося колеса жизненного механизма и принесённый в жертву горю и заботе. Но передышка кратка, огромное колесо катится дальше, и нам некогда чахнуть и умирать.

Так Люси Флойд, не имея лучшего занятия, лелеяла и пестовала свою безнадёжную страсть. Воздвигла алтарь скелету, поклонялась святыне собственного горя. Когда ей говорили о бледности, а семейный врач удивлялся бессилию своей хинной микстуры, она, быть может, питала смутную надежду: прежде чем вернётся весна, а с ней день свадьбы Тальбота и Авроры, ей больше не придётся видеть, как они открыто радуются своему счастью и любви, и она обретёт покой.

На письмо леди Рэли Болстрод Аврора ответила с такой благодарностью и смирением, с такой искренней надеждой заслужить любовь матери Тальбота, смешанной со смутной боязнью никогда не стать достойной этого чувства, что завоевала расположение корнуоллской дамы к будущей дочери. Письмо трудно было связать с порывистой девушкой; леди Болстрод создала себе образ его автора, весьма непохожий на бесстрашный и пылкий оригинал. Она написала Авроре второе письмо, ещё ласковее первого, обещая встретить девушку, лишённую матери, в Болстроде как родную дочь.

— Позволит ли она когда-нибудь называть себя «мамой», Тальбот? — спросила Аврора, читая возлюбленному второе письмо леди Болстрод. — Она ведь очень гордая? Гордится древностью вашего рода? Мой отец из торговой семьи в Глазго, а о материнских родственниках я вообще ничего не знаю.

Тальбот ответил с серьёзной улыбкой.

— Она примет вас за ваши собственные достоинства, дорогая Аврора, — сказал он, — и не станет задавать глупых вопросов о родословной такого человека, как Арчибальд Флойд: самый гордый аристократ Англии мог бы радоваться, назвав его тестем. Она преклонится перед ясной душой и правдивым нравом моей Авроры и благословит меня за сделанный выбор.

— Я буду очень её любить, если только она позволит. Разве я увлеклась бы скачками и читала спортивные газеты, если бы могла звать добрую женщину «мамой»?

Вопрос этот она, казалось, задавала скорее себе, чем Тальботу.

Как ни доволен был Арчибальд Флойд выбором дочери, спокойно думать о разлуке с обожаемым ребёнком старик не мог. Аврора сказала Тальботу, что при жизни отца никогда не поселится в Корнуолле. В конце концов решено было, что молодые станут проводить половину года в Лондоне, другую — в Фелден-Вудсе. Зачем одинокому вдовцу этот просторный дом с длинной картинной галереей и уютными апартаментами, в каждом из которых поместилась бы небольшая семья? Зачем одинокому старику эта свита слуг, дорогие лошади в конюшнях, новомодные экипажи в каретных сараях, оранжерейные цветы, ананасы, виноград и персики, взращиваемые тремя шотландскими садовниками? Зачем ему всё это? Он жил главным образом в кабинете, где некогда бурно объяснялся с единственным ребёнком; в кабинете, где висел нарисованный мелками портрет Элизы Флойд. Там стоял старомодный письменный столик, купленный им в юности за гинею. В нём хранились письма, написанные рукой покойной, пряди пурпурно-чёрных волос, срезанные с мёртвой головы, и отпечатанный в ланкаширском городке картонный билет, призывавший друзей и покровителей мисс Элизы Персивал посетить театр в вечер её бенефиса, 20 августа 1837 года.

Итак, Фелден-Вудс должен был стать загородным домом Тальбота и Авроры до тех пор, пока молодой человек не унаследует баронетский титул и замок Болстрод и не будет обязан жить в собственном поместье. А пока бывшему гусару предстояло войти в парламент, если избирателям некоего маленького корнуоллского городка, неизменно посылавшего в Вестминстер кого-нибудь из Болстродов, угодно будет избрать и его.

Свадьбу назначили на начало мая; медовый месяц собирались провести в Швейцарии и замке Болстрод. Миссис Уолтер Пауэлл решила, что её участь предрешена и после свадьбы придётся покинуть эти тучные пажити. Но Аврора скоро успокоила вдову прапорщика: объявила, что она, мисс Флойд, совершенно не смыслит в хозяйстве и будет рада после замужества сохранить её услуги наставницы и советчицы в подобных делах.

Во время утренних поездок с Люси и Тальботом Аврора Флойд не забывала бедняков в окрестностях Бекенхема. Под подбитой малиновым колясочной полостью из леопардовой шкуры нередко скрывались свёртки с припасами и бутылки вина, а Тальбот довольно часто обнаруживал, что упирается ногами в огромную ковригу хлеба. В эту ясную декабрьскую погоду бедняки очень голодали и страдали от всевозможных хворей. Как ни разнились эти недуги, все поддавались одному особому лечению: полсоверена, старый тёмный херес, французский коньяк и чай «ганпаудер». Умирала ли дочь от чахотки, слёг ли отец с ревматизмом, метался ли муж в горячке или младший мальчик оправлялся после падения в котёл с кипятком — все перечисленные средства казались одинаково необходимыми и пользовались куда большей любовью, чем куриный бульон и прохладительные питья от жара, приготовленные фелденской кухаркой. Тальботу нравилось смотреть, как невеста раздаёт блага жадно ждущим её щедрот людям. Нравилось думать, что даже его мать восхитилась бы пылкой девушкой, которой так просто сесть в тесной крестьянской комнате и беседовать со старушками, страдающими ревматизмом. Люси раздавала небольшие пачки благочестивых брошюр, приготовленных миссис Александр, и фланелевую одежду, сшитую собственными белыми ручками. Но полсоверены и старый херес давала Аврора, и, боюсь, простодушные селяне больше любили наследницу; хотя им хватало ума и справедливости понимать, что каждая даёт по средствам.

При возвращении из одной такой благотворительной поездки с маленьким обществом случилось приключение, весьма неприятное капитану Болстроду.

Аврора заехала дальше обычного. Часы били четыре, когда её пони промчались мимо бекенхемской церкви и вниз по склону к Фелден-Вудсу. День был холодный и унылый; лёгкие снежинки несло поперёк твёрдой дороги, кое-где они цеплялись за голые изгороди, а небо почернело, как чернила, предвещая обильный снегопад. При приближении пони мисс Флойд женщина из привратницкого домика выбежала открывать ворота, накинув на голову передник. В ту же минуту с придорожного откоса поднялся мужчина и подошёл вплотную к колясочке.

Это был широкоплечий, коренастый малый в поношенном вельветовом сюртуке со срезанными полами и необычайным множеством карманов, побелевшем и засаленном на швах и локтях. Подбородок его, по обычаю ему подобных, был укутан двумя-тремя ярдами грязного шерстяного шарфа, а за ленту низкой фетровой шляпы была заткнута короткая глиняная трубка, прокуренная до почтенной черноты. Вместе с хозяином с откоса поднялась грязно-белая собака в медном ошейнике, кривоногая, коротконосая, с налитыми кровью глазами, одним ухом, отвисшей челюстью и общим презрительным выражением морды. Она угрожающе зарычала на нарядный экипаж и мастифа Гав-Гава, рысившего рядом.

Незнакомец был тем самым человеком, который три месяца назад заговорил с мисс Флойд в Кокспер-стрит.

Не знаю, узнала ли его Аврора; знаю только, что она коснулась хлыстом ушей пони. Резвые животные уже пронеслись мимо мужчины в фелденские ворота, когда он метнулся вперёд, схватил их под уздцы и остановил лёгкую плетёную коляску, так и качнувшуюся от силы его руки.

Тальбот Болстрод выскочил из экипажа, забыв о негнущейся ноге, и схватил мужчину за воротник.

— Отпустите узду! — крикнул он, поднимая трость. — Как вы смеете останавливать лошадей этой дамы?

— А так, что поговорить мне с ней надо, вот как. Пиджак-то мой отпустишь, а?

Собака бросилась Тальботу в ноги, но молодой человек взмахнул тростью и так наказал её приплюснутый нос, что животное с жалобным воем временно отступило.

— Вы наглый негодяй! Так и хочется…

— И ты бы, может, наглый был, кабы с голоду, — ответил мужчина жалобным скулежом, призванным смягчить собеседника. — Вам, молодым господчикам, такая погодка в самый раз: и собаки у вас, и ружья, и охота. А бедняку зимой терпения не хватает: сам и работящий, и старательный, да ни честной работы не найти, ни куска поесть. Мне только с барышней перемолвиться. Она меня хорошо знает.

— С которой барышней?

— С мисс Флойд. С наследницей.

Они стояли поодаль от коляски. Аврора поднялась с сиденья, бросив вожжи Люси, и смотрела на мужчин, бледная, задыхаясь, — несомненно, в страхе перед исходом стычки.

Тальбот выпустил воротник незнакомца и вернулся к мисс Флойд.

— Вы знаете этого человека, Аврора? — спросил он.

— Да.

— Он, полагаю, один из ваших давних подопечных?

— Да. Больше ничего ему не говорите, Тальбот. Он груб, но ничего дурного не замышляет. Останьтесь с Люси, пока я поговорю с ним.

Стремительная и порывистая во всех движениях, она выскочила из экипажа и подошла к мужчине под голыми деревьями прежде, чем Тальбот успел возразить.

Собака, медленно приползшая обратно к ногам хозяина, стала ластиться к ней, но Гав-Гав отогнал соперника свирепым рычанием: подобной низкой конкуренции он терпеть не собирался.

Мужчина снял фетровую шляпу и церемонно дёрнул клочок рыжеватых волос, украшавший низкий лоб.

— Можно бы с человеком и безо всей этой заварухи поговорить, мисс Флойд, — сказал он обиженно.

Аврора негодующе взглянула на него.

— Зачем вы остановили меня здесь? — сказала она. — Почему не могли написать?

— Потому что письмом столько не добьёшься, как разговором. Да и до таких барышень, как вы, добраться трудно. Почём мне знать: вдруг ваш папаша письмо моё заберёт, вот и будет скандал. Хотя, если на то пошло, думаю, зайди я к вам в дом да попроси у старого джентльмена малую толику, он не поскупится. Думаю, на пять фунтов расщедрится, а то и на десятку.

Аврора обернулась к говорившему, сверкнув глазами.

— Если вы когда-нибудь посмеете тревожить моего отца, вам это дорого обойдётся, Мэтью Гаррисон, — сказала она. — Не потому, что я боюсь ваших речей, но я не позволю его беспокоить, не позволю мучить. Небо знает, он и без этого достаточно вынес и выстрадал. Я не позволю, чтобы такие, как вы, терзали его и торговали лучшими, нежнейшими его чувствами. Не позволю!

Она топнула по мёрзлой земле. Тальбот Болстрод увидел этот жест и удивился. Он подумывал выйти из экипажа и присоединиться к Авроре с её просителем, но пони беспокоились, и оставлять вожжи бедной робкой Люси было нельзя.

— Да вы так не убивайтесь, мисс Флойд, — ответил человек, которого Аврора назвала Мэтью Гаррисоном. — Мне, верно слово, хочется, чтоб все были довольны. Только и прошу: не поскупитесь для человека, который с тех пор, как вы его видели, здорово обеднел. Господи, какие в жизни взлёты и падения! Летом я бы вас не беспокоил, а в такую погодку что толку торчать наверху Риджент-стрит со щенками терьеров да прочей живностью? Старушки зимой на собак не глядят, да и господ, кому крысиная травля по душе, нынче совсем мало. На скачках не происходит ничего, где бы человек мог честный пенни заработать, и до Крейвенских скачек не предвидится. Ни за что не подошёл бы к вам, барышня, кабы не туго мне пришлось. Знаю, вы не поскупитесь.

— Не поскуплюсь! — воскликнула Аврора. — Господи! Если бы каждая гинея, какая у меня есть и какую я ещё надеюсь получить, могла стереть то дело, которым вы торгуете, я раскрыла бы руки и дала деньгам утечь сквозь пальцы, как воде.

— А всё ж по доброте я вам газету-то прислал, а, барышня? — заметил мистер Мэтью Гаррисон, отломив сухую веточку от ближайшего дерева и с удовольствием её покусывая.

Во время разговора Аврора и мужчина медленно шли вперёд и теперь оказались уже довольно далеко от коляски.

Тальбот Болстрод сгорал от беспокойного нетерпения.

— Вы знаете этого подопечного Авроры, Люси? — спросил он.

— Нет, лица не припомню. По-моему, он не из Бекенхема.

— Не пришли я вам эту «Лайф», вы бы и не узнали, верно? — сказал мужчина.

— Нет, нет, пожалуй, не узнала бы, — ответила Аврора. Она вынула из кармана кошелёк, и мистер Гаррисон украдкой следил блестящими глазами за маленьким сафьяновым вместилищем.

— А о подробностях-то вы меня не спрашиваете, — заметил он.

— Нет. Зачем мне их знать?

— Ну да, конечно, — ответил мужчина, подавляя смешок. — Вы и так достаточно знаете, а захотели бы больше — я бы вам не рассказал. Только те несколько строчек в газете мне об этом деле и удалось узнать. А я всегда говорил и буду говорить: если человек весит больше одиннадцати стоунов и садится на лошадь…

Казалось, он мог бы ещё долго разглагольствовать, если бы Аврора не остановила его нетерпеливой гримасой. Возможно, он умолк тем охотнее, что в ту же минуту она раскрыла кошелёк и он заметил сверкающие соверены, притаившиеся между складками малинового шёлка. Цвета он различал не особенно тонко, но, уверена, глядя на жёлтые монеты в кошельке мисс Флойд, нашёл сочетание золотого с малиновым приятным. Она высыпала соверены себе на ладонь в перчатке, а затем золотым дождём ссыпала их в грубые ладони мистера Гаррисона, сложенные чашей в ожидании её щедрот. Пока Аврора давала ему деньги, толстый дубовый ствол скрывал их от Тальбота и Люси.

— Вы не вправе ничего от меня требовать, — сказала она, резко прервав начатые благодарности, — и я не позволю вам торговать событиями прошлого, о которых вы узнали. Запомните раз и навсегда: я вас не боюсь. Если и соглашаюсь помогать, то лишь потому, что не желаю, чтобы тревожили моего отца. Сообщите мне адрес, по которому вас всегда найдёт письмо, — вложите его в конверт и пошлите сюда на моё имя. Я обещаю время от времени присылать вам небольшую сумму: достаточно, чтобы жить честно, если вы или кто-нибудь из вашей шайки на это способны. Но повторяю: если я даю эти деньги как взятку, то только ради отца.

Мужчина что-то пробормотал в знак благодарности, пристально глядя на Аврору, но суровая тень на её смуглом лице не оставляла надежды на примирение. Она уже отвернулась, чтобы уйти, и мастиф двинулся за нею, когда кривоногий пёс подбежал, заскулил и поднялся на задние лапы, чтобы лизнуть её руку.

Её лицо мгновенно переменилось. Она отшатнулась от собаки; та несколько мгновений смотрела на неё, и в налитых кровью глазах таилась смутная неуверенность. Потом пёс окончательно узнал её и радостно залаял, заплясал и запрыгал вокруг шёлкового платья мисс Флойд, оставляя пыльные следы передних лап на дорогой ткани.

Боксёр узнаёт Аврору.

— Бедное животное-то вас знает, барышня, — примирительно сказал мужчина. — С ним вы никогда не гордились.

В эту минуту мастиф Гав-Гав принял такой вид, будто собирался перепахать всю землю Фелден-Вудса, но Аврора успокоила его взглядом.

— Бедный Боксёр! — сказала она. — Бедный Боксёр! Так ты меня узнаёшь, Боксёр.

— Господи, барышня, и не вообразить, какие это преданные животные.

— Бедный Боксёр! Кажется, я хотела бы тебя забрать. Продадите его, Гаррисон?

Мужчина покачал головой.

— Нет, барышня, — ответил он. — Покорно благодарю. Мало найдётся собак, насчёт которых я не стал бы торговаться. Понадобился бы вам спаниель, что работает молча, или русский сеттер, или скайтерьер — достал бы с охотой и за труды не спросил ничего. А этот бультерьер мне и отец с матерью, и жена с семьёй. Во всём банке вашего папаши не хватит денег его купить, барышня.

— Ну, хорошо, — смягчившись, сказала Аврора. — Я знаю, какой он верный. Пришлите адрес и больше во Фелден не приходите.

Она вернулась в коляску, взяла вожжи из рук Тальбота и дала волю беспокойным пони. Экипаж промчался мимо мистера Мэтью Гаррисона: тот стоял со шляпой в руке и собакой между ног, пока они не проехали. Мисс Флойд украдкой взглянула на возлюбленного и увидела, что лицо капитана Болстрода мрачнее тучи. Офицер угрюмо молчал всю дорогу до дома; там помог обеим дамам выйти и последовал за ними через холл. Аврора уже ступила на нижнюю ступень широкой лестницы, когда он наконец заговорил.

— Аврора, — сказал он, — одно слово, прежде чем вы подниметесь.

Она обернулась и посмотрела на него с некоторым вызовом. Она была по-прежнему очень бледна, и огонь, которым глаза её сверкали на мистера Мэтью Гаррисона, торговца собаками и ловца крыс, ещё не погас. Тальбот Болстрод открыл дверь длинной комнаты под картинной галереей — наполовину бильярдной, наполовину библиотеки, едва ли не самой приятной в доме — и посторонился, пропуская Аврору.

Юная леди переступила порог так гордо, как Мария-Антуанетта, идущая навстречу обвинителям из простонародья. Комната была пуста.

Мисс Флойд села в низкое кресло у одного из двух больших каминов и устремила взгляд на пламя.

— Я хочу спросить вас об этом человеке, Аврора, — сказал капитан Болстрод, перегнувшись через молитвенное кресло и нервно перебирая резные арабески ореховой спинки.

— О каком человеке?

У иной женщины это могло бы быть уверткой; у Авроры, как знал Тальбот, — простым вызовом.

— О человеке, который только что говорил с вами на аллее. Кто он и какое у него к вам дело? — Тут капитан Болстрод окончательно сдал. Читатель, он любил её — помните, любил! — и был трусом. Трусом во власти самой трусливой из страстей — ЛЮБВИ! Страсти, способной оставить пятно на имени Нельсона; страсти, которая могла бы сделать малодушным храбрейшего из трёхсот при Фермопилах или шестисот при Балаклаве. Несчастный молодой человек любил её, и вот он начал запинаться, колебаться и извиняться, дрожа под сердитым светом дивных глаз.

— Поверьте, Аврора, я ни за что на свете не стал бы шпионить за вашими поступками или указывать, кого вам облагодетельствовать. Нет, Аврора, даже если бы моё право было больше нынешнего и я был бы вам двадцать раз мужем. Но этот человек, этот подозрительный малый, который только что с вами говорил… мне кажется, он не из тех, кому следует помогать.

— Пожалуй, нет, — сказала она. — Я, несомненно, помогаю многим, кому по справедливости следовало бы умереть в работном доме или свалиться на большой дороге. Но, видите ли, начни я выяснять их заслуги — они, пожалуй, умерли бы с голоду, пока я наводила бы справки. Поэтому лучше, наверное, выбросить несколько шиллингов на несчастное создание, настолько порочное, что хочет есть, и недостаточно добродетельное, чтобы заслужить кусок хлеба.

Безоглядность этой речи покоробила Тальбота, но возразить было довольно трудно; к тому же разговор уходил от предмета, который ему так хотелось уяснить.

— Но этот человек, Аврора… кто он?

— Торговец собаками.

Тальбот содрогнулся.

— Я так и думал, что это что-то ужасное, — пробормотал он. — Но чего, ради всего святого, он мог хотеть от вас, Аврора?

— Того же, чего большинство моих просителей, — ответила она. — Викарий ли новой часовни со средневековыми украшениями, мечтающий превзойти церковь Богоматери Бон-Секур на одном из холмов у Норвуда; прачка ли, спалившая недельное бельё и ищущая, чем возместить ущерб; светская ли дама, открывающая приют для детей неимущих торговцев спичками; лектор ли по политической экономии, по Шелли и Байрону или по Чарлзу Диккенсу и современным юмористам, собирающийся выступить в Кройдоне, — всем им нужно одно: деньги! Если я скажу викарию, что исповедую евангелические принципы и не могу искренне молиться, когда на алтаре стоят подсвечники, он не меньше обрадуется моей сотне фунтов. Если сообщу светской даме, что имею особые взгляды на сирот торговцев спичками и собственную теорию против образования масс, она сожалеюще пожмёт плечами, но непременно даст понять: любое пожертвование, какое мисс Флойд угодно сделать, будет одинаково желанно. Если я скажу им, что совершила полдюжины убийств или что в моей гардеробной стоит на алтаре серебряная статуя победителя прошлогоднего Дерби, которой я денно и нощно поклоняюсь, они примут деньги и любезно поблагодарят, как этот человек только что.

— Но ещё одно слово, Аврора: он из здешних мест?

— Нет.

— Как же вы с ним познакомились?

Она несколько мгновений смотрела на него — твёрдо, не отводя глаз, с задумчивым выражением на вечно меняющемся лице, словно решала что-то про себя. Потом вдруг встала, запахнулась в шаль и пошла к двери. На пороге остановилась и сказала:

— Этот допрос едва ли приятен, капитан Болстрод. Если мне угодно дать пять фунтов тому, кто их просит, я рассчитываю на полную свободу это сделать и не позволю требовать отчёта в моих поступках — даже вам.

— Аврора!

Нежный упрёк в его голосе пронзил ей сердце.

— Вы можете верить, Тальбот, — сказала она, — вы должны верить, что я слишком хорошо знаю цену вашей любви, чтобы подвергать её опасности словом или поступком. Вы должны в это верить.