Аврора Флойд

«Констанс Тревиллиан приехала вчера. Можешь представить себе, что за вечер речь зашла о тебе и мы обсудили твою помолвку».

Проклятье их пустой женской болтовне! Тальбот скомкал письмо и уже хотел отбросить его. Но нет, надо прочесть. Надо встретить тень сомнения лицом к лицу, вступить с нею в борьбу и победить, иначе на земле ему больше не будет покоя. Он продолжил чтение.

«Я сказала Констанс, что мисс Флойд воспитывалась на улице Сен-Доминик, и спросила, помнит ли она её. „Как! — ответила та. — Неужели та самая мисс Флойд, из-за которой был такой переполох? Мисс Флойд, которая убежала из школы?“ И рассказала мне, Тальбот: в июне прошлого года отец привёз к девицам Леспар некую мисс Флойд, а меньше чем через две недели после приезда она исчезла. Разумеется, её исчезновение вызвало большой шум и множество толков среди учениц: говорили, что она убежала. Историю старались замять, но ты знаешь, девочки всегда найдут о чём поболтать. Судя по словам Констанс, о мисс Флойд говорили весьма неприятные вещи. Ты же пишешь, что дочь банкира вернулась в Фелден-Вудс только в сентябре нынешнего года. Где она была всё это время?»

Дальше он не читал. Одного взгляда хватило, чтобы увидеть: остаток письма состоит из материнских предостережений и наставлений о том, как поступить в столь затруднительном деле.

Он сунул скомканную бумагу за борт и опустился в кресло у очага.

Значит, так и есть! В жизни этой женщины была тайна. Сомнения и подозрения, смутные страхи и недоумения, поначалу сдерживавшие его и заставлявшие бороться с любовью, не были беспочвенны. Для всех них имелись веские, достаточные основания — как и для всякого чутья, которое Провидение вкладывает в наши сердца. Чёрная стена поднялась вокруг него, навсегда отгородив от любимой; от женщины, которую он любил так неразумно и так страшно сильно; от женщины, за которую всего несколько часов назад благодарил Бога в церкви. А она должна была стать его женой, матерью его детей, быть может.

Он закрыл лицо холодными руками и громко зарыдал. Не презирайте его за эти капли муки: это были первые слёзы его взрослой жизни. С младенчества глаза его не увлажнялись. Боже, избави человека проливать такие слёзы больше одного раза в жизни! Агонию этой минуты нельзя пережить дважды. Хриплые рыдания рвали и терзали грудь, словно плоть рубили ржавым мечом; отняв мокрые ладони от лица, он удивился, что они не красны: ему казалось, будто он плакал кровью. Что делать?

Пойти к Авроре и спросить, что значит письмо? Да, путь достаточно ясен. Бурный поток надежды вновь нахлынул и смыл ужас. Почему он так готов ей не верить? Какой он жалкий трус, если подозревает её — девушку, чья прозрачная душа так свободно раскрылась перед ним, в чьём голосе каждый звук был правдой! Ведь в общении с Авророй он больше всего научился чтить её возвышенную прямоту. Он почти рассмеялся, вспомнив торжественное письмо матери. Как это похоже на простых деревенских людей, чья жизнь ограничена тесными пределами корнуоллской деревни, — из самой ничтожной мухи сделать слона! Что удивительного в случившемся? Избалованному ребёнку, своевольной наследнице надоела иностранная школа, и она убежала. Отец, не желая огласки девичьей выходки, поместил её где-нибудь ещё, сохранив глупость в тайне. Разве вся эта история от начала до конца не была совершенно естественной и правдоподобной, если учесть исключительные обстоятельства дела?

Он легко вообразил, как Аврора, пылая щеками и сверкая глазами, швыряет учителю французского в лицо заляпанную страницу упражнений и убегает из класса под хор сбивчивых восклицаний. Прекрасное, пылкое создание! Нет ничего, чем мужчина не сумеет восхититься в любимой женщине, — и Тальбот почти готов был восхищаться тем, что Аврора убежала из школы.

Пока капитан Болстрод мучился, прозвучал первый звонок к обеду. Поэтому, когда он отправился искать Аврору, держа за бортом письмо матери, коридоры и комнаты были пустынны.

Её не было ни в бильярдной, ни в гостиной. Наконец он нашёл её в маленькой внутренней комнате в дальнем конце дома, с выступом окна над парком. Комнату слабо освещала лампа под абажуром; мисс Флойд сидела у незанавешенного окна, положив локоть на мягкий подоконник, и смотрела на стально-холодное зимнее небо и побелевший пейзаж. Она была в чёрном; лицо, шея и руки казались мраморно-белыми на мрачном фоне платья. Она застыла, как изваяние.

Когда Тальбот вошёл, она не пошевелилась и не обернулась.

— Дорогая Аврора, — сказал он, — я повсюду вас искал.

От звука его голоса она задрожала.

— Вы хотели меня видеть?

— Да, любимая. Я хочу, чтобы вы кое-что мне объяснили. Дело, несомненно, пустое, моя дорогая, и, разумеется, очень просто объяснимое. Но как будущий муж я имею право спросить, и я знаю, знаю, Аврора: вы ответите со всей откровенностью.

Она молчала, хотя Тальбот несколько мгновений ждал ответа. Он видел лишь её профиль, слабо освещённый зимним небом; не видел ни немой муки на юном лице, ни его мертвенной бледности.

— Я получил письмо от матери; в нём есть кое-что, что я хотел бы понять. Прочесть его вам, дорогая?

На ласковом слове голос его дрогнул. Впоследствии он вспоминал: это был последний раз, когда он обращался к ней с нежностью влюблённого. Настал день, когда ей понадобилось его сострадание и он отдал его без остатка; но эта минута прозвучала похоронным звоном Любви. В эту минуту разверзлась пропасть и разошлись скалы.

— Прочесть вам письмо, Аврора?

— Если угодно.

Он вынул из-за борта скомканное послание и, наклонившись к лампе, прочёл вслух. После каждой фразы ожидал, что Аврора прервёт его горячим объяснением; но она молчала до конца и даже потом не заговорила.

— Аврора, Аврора, это правда?

— Совершенная правда.

— Но зачем вы убежали с улицы Сен-Доминик?

— Я не могу вам сказать.

— И где вы были между июнем пятьдесят шестого года и нынешним сентябрём?

— Я не могу вам сказать, Тальбот Болстрод. Это моя тайна, которую я не могу вам открыть.

— Не можете сказать мне! Из вашей жизни пропало больше года, и вы не можете сказать мне, своему будущему мужу, как вы его провели?

— Не могу.

— Тогда, Аврора Флойд, вы никогда не сможете стать моей женой.

Он думал, что она обернётся к нему, величественная в гневе и негодовании, и желанное объяснение хлынет с её губ страстным потоком сердитых слов. Но она встала и, шатаясь подойдя к нему, опустилась на колени у его ног. Ни один другой поступок не мог бы внушить ему столько ужаса. Ему почудилось признание вины. Но какой вины? Какой? Что за мрачная тайна скрывалась в короткой жизни этого юного создания?

— Тальбот Болстрод, — сказала она дрожащим голосом, пронзившим ему душу, — Тальбот Болстрод, небо знает, сколько раз я предвидела этот час и страшилась его. Не будь я трусихой, сама заговорила бы об этом раньше. Но я думала… думала, что случай, может быть, никогда не представится. Или, если придёт, вы окажетесь великодушны… и… поверите мне. Если вы можете мне верить, Тальбот, если можете поверить, что эта тайна не совсем позорна…

— Не совсем позорна! — воскликнул он. — О Боже! Аврора, неужели я дожил до таких ваших слов! Вы думаете, в этих вещах бывают степени? Между мной и моей женой не должно быть тайн. День, когда между нами возникнет тайна или хоть её тень, должен стать днём вечной разлуки. Встаньте с колен, Аврора: вы убиваете меня этим стыдом и унижением. Встаньте! И если нам суждено расстаться сейчас же, скажите, ради жалости скажите: мне незачем презирать себя за то, что я любил вас с силой, едва ли достойной мужчины.

Она не послушалась, только опустилась ещё ниже, почти съёжившись на коленях, пряча лицо в ладонях; капитану Болстроду были видны одни извивы чёрных волос.

Аврора просит ей поверить.

— Я с колыбели не знала матери, Тальбот, — сказала она сдавленным голосом. — Пожалейте меня.

— Пожалеть! — повторил капитан. — Пожалеть! Почему вы не просите справедливости? Один вопрос, Аврора Флойд, ещё один; быть может, последний, который я когда-либо вам задам. Отец знает, почему вы ушли из школы и где были те двенадцать месяцев?

— Знает.

— За это хотя бы слава Богу! Тогда скажите, Аврора… скажите только одно, и я поверю простому вашему слову так же, как клятве другой женщины. Одобрял ли он причину, по которой вы покинули школу? Одобрял ли вашу жизнь в течение тех двенадцати месяцев? Если можете ответить «да», Аврора, больше вопросов не будет, и я без страха назову вас любимой и почитаемой женой.

— Не могу, — ответила она. — Мне только девятнадцать, но за два последних года я успела столько натворить, что могла разбить сердце отца — лучшего отца, какой только дышал на земле.

— Тогда между нами всё кончено. Да простит вас Бог, Аврора Флойд; но, по вашему собственному признанию, вы не годитесь в жёны честному человеку. Я не желаю допускать никаких грязных подозрений, но прошлая жизнь моей жены должна быть белой незапятнанной страницей, которую волен прочесть весь мир.

Он направился к двери, затем вернулся, помог несчастной девушке подняться и подвёл к её месту у окна — учтиво, словно она была его дамой на балу. Их руки соприкоснулись с ледяным холодом рук двух мертвецов. Ах, как много смерти было в этом прикосновении! Сколько всего умерло между ними за последние часы: надежда, доверие, уверенность, любовь, счастье — всё, ради чего стоит держаться за жизнь.

Тальбот Болстрод задержался на пороге маленькой комнаты и заговорил ещё раз.

— Через полчаса я покину Фелден, мисс Флойд, — сказал он. — Лучше позволить вашему отцу думать, что размолвка возникла из-за какого-нибудь пустяка и что отказ исходил от вас. Я напишу мистеру Флойду из Лондона и, если угодно, составлю письмо так, чтобы навести его на эту мысль.

— Вы очень добры, — ответила она. — Да, пусть лучше думает так. Это, возможно, избавит его от боли. Небо знает, у меня есть причины быть благодарной за всё, что может это сделать.

Тальбот поклонился и вышел, закрыв за собой дверь. Её стук прозвучал для него зловеще. Он подумал о хрупком юном создании, покинутом сёстрами-монахинями в живой гробнице. Подумал: лучше бы оставить Аврору лежащей в гробу, прекрасной и неподвижной, чем так, как он оставляет её сегодня.

Резкий, дребезжащий звон второго колокола к обеду раздался, когда он из полутёмного коридора вошёл в яркий газовый свет бильярдной. Навстречу шла Люси Флойд в шуршащем шёлковом обеденном платье; бахрома, кружева, ленты и драгоценности трепетали и сверкали вокруг неё. Он почти возненавидел её за такой светлый, сияющий вид, вспомнив мертвенное лицо сражённого существа, которое только что покинул. В час крайнего горя мы способны быть ужасающе несправедливы. Боюсь, имей кто-нибудь смелость спросить у Тальбота Болстрода в эту минуту мнение о Люси Флойд, капитан объявил бы её сплошным легкомыслием и притворством. Открыв недостойность единственной любимой женщины на земле, вы, пожалуй, тоже ощутите злобу к множеству достойных людей вокруг. Вас охватывает ярость при мысли, что те, до кого вам нет дела, так хороши, а та, на которую вы положили душу, так дурна. Судно, куда вы погрузили все надежды сердца, затонуло, и вас бесит самый вид других кораблей, так гордо бегущих под ветром. При виде его лица Люси отшатнулась.

— Что такое? — спросила она. — Что случилось, капитан Болстрод?

— Ничего. Я получил письмо из Корнуолла, которое вынуждает меня…

Он не успел закончить фразу: глухой голос его стих до хриплого шёпота.

— Может быть, леди Болстрод… или сэр Джон… больны? — предположила Люси.

Тальбот указал на свои белые губы и покачал головой. Жест мог означать что угодно; говорить он не мог. Холл был полон гостей и детей, шедших к обеду. Сегодня малышам позволили обедать со взрослыми — особая праздничная милость и привилегия. Дверь столовой была открыта, и Тальбот смутно различил седую голову Арчибальда Флойда в конце длинной перспективы огней, серебра, стекла и вечнозелёных ветвей. Вокруг старика собрались племянники, племянницы и их дети; но место по правую руку, предназначенное Авроре, пустовало. Капитан Болстрод отвернулся от ярко освещённой картины и взбежал по лестнице к себе. Там ждал слуга с разложенной одеждой хозяина, недоумевая, почему тот не пришёл переодеваться.

Увидев лицо Тальбота, мертвенное в свете восковых свечей на туалетном столике, слуга отступил.

— Я уезжаю, Филмен, — сказал капитан очень быстро, густым, невнятным голосом. — Сегодня ночным экспрессом в Корнуолл, если успею в Лондон к поезду. Соберите вещи и следуйте за мной. Догоните меня на Паддингтонском вокзале. Я дойду до Бекенхема и сяду на первый поезд в Лондон. Вот, раздайте за меня слугам, хорошо?

Он вынул из кармана горсть золотых и серебряных монет вперемешку и высыпал их в ладонь слуги.

— Надеюсь, в Болстроде всё благополучно, сэр? — сказал тот. — Сэр Джон не болен?

— Нет, нет. Я получил письмо от матери… я… найдёте меня на Великой Западной.

Он схватил шляпу и поспешил из комнаты, но слуга пошёл следом с пальто.

— В такую ночь вы насмерть простудитесь, сэр, — сказал он с почтительным упрёком.

Когда Тальбот пересекал холл, банкир стоял у дверей столовой. Он посылал слугу поискать дочь.

— Мы все ждём мисс Флойд, — говорил старик. — Не можем начать обед без мисс Флойд.

Незамеченный в суматохе, Тальбот тихо открыл большую дверь и вышел в холодную зимнюю ночь. Длинная терраса сияла огнями высоких узких окон, как в тот вечер, когда он впервые приехал во Фелден. Впереди лежал парк: голые безлистные деревья, земля, выбеленная тонким слоем снега, над ней серое беззвёздное небо — холодный, пустынный простор, унылая противоположность оставленным позади теплу и свету. Всё это было образом перелома в его жизни. Он покидал тёплую любовь и надежду ради холодного смирения или ледяного отчаяния. Спустился с террасы, пересёк опрятные садовые дорожки и вошёл в широкий таинственный парк. Длинная аллея была призрачна в сером свете; узор переплетённых ветвей над головой бросал чёрные тени, колебавшиеся на белой земле под ногами.

Он прошёл четверть мили, прежде чем оглянуться на освещённые окна. Не оборачивался, пока изгиб аллеи не вывел его к месту, откуда можно было увидеть слабо освещённый выступ окна комнаты, где осталась Аврора. Долго стоял, глядя на тусклый свет, и думал — о том, что потерял, или о том, чего, быть может, избежал; о том, какой теперь будет жизнь без этой женщины; о том, что предпочёл бы быть беднейшим пахарёнком бекенхемского прихода, а не наследником Болстрода, лишь бы прижать любимую к сердцу и верить в её правдивость.

Глава 10. Борьба

Новый год начался в Фелден-Вудсе печально: Арчибальд Флойд встретил его у постели единственной дочери.

В вечер отъезда Тальбота Аврора заняла своё место за длинным обеденным столом. После страшного объяснения в комнате с выступом окна её поведение ничем не изменилось — разве что она была чуть живее и блистательнее обычного. Она беседовала с Джоном Меллишем, играла и пела младшим родственникам, стояла за спиной отца, заглядывая в его карты при всех превратностях роббера в длинный вист. А наутро горничная нашла её в жестокой горячке: щёки горели, глаза налились кровью, длинные пурпурно-чёрные волосы спутались и разметались по подушкам, сухие руки обжигали при прикосновении.

Телеграф вызвал из Лондона двух серьёзных врачей: до полудня они уже были во Фелдене. К вечеру дом опустел; остались лишь миссис Александр и Люси, чтобы помогать ухаживать за больной. Врачи из Вест-Энда говорили мало. Для них это была такая же горячка, как всякая другая. Молодая леди, вероятно, простудилась; проявила свойственную молодым неосторожность и внезапно переохладилась. Скорее всего, разгорячилась танцами, посидела на сквозняке или съела мороженое. Непосредственной опасности не было. У больной крепкий организм, удивительная жизненная сила; при тщательном лечении она скоро поправится. Тщательное лечение означало ежедневное посещение каждого из учёных джентльменов по две гинеи за визит; хотя, выскажи они свои сокровенные мысли, пожалуй, признали бы: насколько им известно, Авроре Флойд нужно лишь, чтобы её оставили в покое в затемнённой комнате и дали самой одолеть болезнь. Но банкир призвал бы к ложу дочери всю Сэвил-роу, если бы этим мог избавить её хоть от мгновения боли. Он умолял обоих врачей приезжать во Фелден дважды в день, если нужно, и звать других докторов при малейшей тревоге за больную.

Аврора бредила, но бред выдавал немногое. Я не очень-то верю, что в горячке люди часто произносят те милые, чувствительные, связные исповеди, какие с такой щедростью приписывают им романисты. В жестокие минуты лихорадочного безумия мы бредим глупостями. Мучаемся, потому что в комнате человек в белой шляпе, или на одеяле чёрная кошка, или по постельным занавесям ползут пауки, или угольщик непременно хочет положить нам на грудь мешок угля. Бредовые фантазии похожи на сны: у них мало общего с печалями и радостями, составляющими нашу жизнь.

Поэтому Аврора Флойд говорила о лошадях и собаках, учителях и гувернантках; о детских горестях, мучивших её много лет назад, и девичьих удовольствиях, о которых в здравом уме совсем забыла. Она редко узнавала Люси и миссис Александр, принимая их за самых невероятных людей, но отца никогда не забывала вполне: по-видимому, всегда чувствовала его присутствие и непрестанно обращалась к нему, умоляя простить какой-нибудь детский проступок тех ушедших лет, о которых столько говорила.

Джон Меллиш поселился в гостинице «Грейхаунд» на кройдонской Хай-стрит и каждый день ездил в Фелден-Вудс. Оставлял фаэтон у ворот парка и шёл к дому пешком наводить справки. Слуги приметили бледность рослого йоркширца и тотчас решили, что он «неравнодушен» к их барышне. Он нравился им куда больше капитана Болстрода, который для них был слишком «важный» и «гордый». Являясь в притихший дом, где Аврора лежала в окружении любящих друзей, Джон раздавал полсоверены направо и налево. Удерживал за петлицу отворившего лакея и с радостью заплатил бы ему по полкроны за каждую минуту, пока тревожно расспрашивал о здоровье мисс Флойд. Потому в людской Фелдена мистеру Меллишу горячо сочувствовали. Его слуга рассказал домашним банкира, что он лучший хозяин в Англии, а Меллиш-Парк — своего рода земной рай, устроенный на благо верных слуг. Слуги мистера Флойда желали, чтобы их барышня поправилась и вышла за «светленького», как они называли Джона. Они заключили, что между мисс Флойд и капитаном случилась «размолвка», а он уехал, надувшись. Наглость с его стороны, ведь у барышни со временем будут сотни тысяч фунтов и она достойна герцога, а не какого-нибудь нищего офицера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

Глава 1, примечание 1

Альнашар — герой восточной сказки, торговец посудой, который предавался мечтам о будущем богатстве. Прим. пер.

Глава 1, примечание 2

Отсылка к стихотворению Теннисона «Лорд Бёрли»: девушка незнатного происхождения узнаёт после свадьбы, что её муж — богатый вельможа. Прим. пер.

Глава 3, примечание 1

Маколей вообразил путешественника далёкого будущего, зарисовывающего развалины собора Святого Павла. Здесь этот образ шутливо перенесён на кондитерскую. Прим. пер.

Глава 3, примечание 2

Имеются в виду генеалогические справочники семейства Бёрк о британской аристократии и землевладельческом дворянстве. Прим. пер.

Глава 3, примечание 3

Гардеробная (dressing-room) — отдельная комната, где одевались и приводили себя в порядок. Прим. пер.

Глава 5, примечание 1

Речь о смерти принца Альберта, супруга королевы Виктории, 14 декабря 1861 года. Это отступление рассказчицы, а не дата описываемых событий. Прим. пер.

Глава 7, примечание 1

Элейна, Лилейная дева Астолата, — героиня «Королевских идиллий» Теннисона, безответно влюблённая в Ланселота. Прим. пер.

Глава 7, примечание 2

Флоренс Найтингейл, прославившаяся уходом за ранеными во время Крымской войны; её называли Дамой с лампой за ночные обходы госпиталя. Прим. пер.

Глава 8, примечание 1

Такие места в церкви отделялись от остальных перегородками; старые ложи нередко имели квадратную форму. Прим. пер.