Аврора Флойд

Мэри Брэддон

Аврора Флойд

Посвящение

Адмиралу и миссис Бэсден

С любовью и уважением

Автор

Том первый

Глава 1. Как богатый банкир женился на актрисе

В густой темноте кентских лесов то здесь, то там слабо проступают багряные полосы. Алый палец осени едва коснулся листвы — скупо, как художник, который лишь кое-где кладёт на полотно яркую краску. Но мирный пейзаж ещё озарён великолепием августовского заката; всё вокруг сияет в его лучах.

Окружающие леса и широкие луга, ровные, словно газоны; неподвижные пруды с прозрачной водой, аккуратные изгороди и гладкие извилистые дороги; волнистые гребни холмов, тающие в лиловой дали; домики работников, белеющие среди зелени; одинокие придорожные трактиры с бурыми соломенными крышами и покосившимися, поросшими мхом трубами; богатые усадьбы за вековыми дубами; крошечные готические здания, сторожки в швейцарском и деревенском вкусе; ворота между столбами, увенчанными каменными гербами и оплетёнными зелёными гирляндами плюща; сельские церкви и чинные школьные домики — всё в этом прекрасном английском пейзаже погружено в светящуюся дымку. Из сумрачных глубин леса и извилистых просёлков медленно выползают вечерние тени, и очертания деревьев и домов темнеют на фоне всё более багрового неба.

На широком фасаде огромного краснокирпичного дома, выстроенного в излюбленном стиле ранней георгианской эпохи, заходящее солнце задерживается особенно долго, заливая его роскошным сиянием. Длинные ряды узких окон пылают, и какой-нибудь добрый селянин, устало бредущий домой, раз-другой останавливается на дороге и смотрит через ровную ширь росистого газона и тихого озера. Уж слишком необычно горят эти стёкла; как бы и вправду не загорелся дом мистера Флойда.

Величественный краснокирпичный особняк принадлежит мистеру Флойду — так величают его на своём нехитром кентском говоре местные крестьяне; полное же имя владельца — Арчибальд Мартин Флойд, из знаменитого банкирского дома «Флойд, Флойд и Флойд», что на Ломбард-стрит, в лондонском Сити.

О банкирском доме крестьяне знают немного. Арчибальд Мартин, старший компаньон, давно отошёл от деятельного участия в делах, и теперь ими всецело ведают его племянники, Эндрю и Александр Флойд. Оба — солидные люди средних лет, отцы семейств, владельцы загородных домов; оба обязаны состоянием богатому дядюшке. Лет тридцать назад он определил их в свою контору — двух долговязых, костлявых, рыжеволосых, краснолицых шотландских юношей, только что прибывших из какой-то деревушки с непроизносимым названием к северу от Абердина.

Поступая в дядюшкину контору, молодые люди ещё подписывались «Макфлойд», но очень скоро последовали примеру мудрого родственника и отбросили грозную приставку.

— Незачем этим южанам знать, что мы шотландцы, — заметил Алик брату, впервые выводя короткую подпись: «А. Флойд».

В гостеприимной английской столице шотландский банкирский дом процветал на диво. Всякое начинание старинной и уважаемой фирмы «Флойд, Флойд и Флойд» сопровождалось небывалым успехом. Уже больше столетия она называлась именно так: когда один из её членов сходил со сцены, на старом дереве вырастала молодая ветвь. Ни разу ещё не приходилось менять троекратное повторение знакомой фамилии на медных дощечках, украшавших маятниковые двери красного дерева. На такую дощечку и указал Арчибальд Мартин Флойд, когда лет за тридцать до того августовского вечера, о котором я пишу, впервые привёл костлявых племянников в свою контору.

— Поглядите-ка, мальчики, — сказал он, — на эти три имени. Вашему дядюшке Джорджу за пятьдесят, и он холостяк — это первое имя. Наш двоюродный брат Стивен Флойд из Калькутты скоро собирается выйти из дела — это второе. Третье — моё, а мне, запомните, тридцать семь лет, и я едва ли стану делать глупости и жениться. Когда-нибудь понадобятся ваши имена, чтобы заполнить пустые места. Так смотрите же, берегите их честь. Оставите на них хоть пятнышко — и для этой медной дощечки они уже не сгодятся.

Быть может, суровые шотландские юноши приняли урок близко к сердцу; а быть может, честность была у Флойдов добродетелью врождённой. Как бы то ни было, ни Алик, ни Эндрю не посрамили предков. Когда Стивен Флойд, торговавший с Ост-Индией, вышел из дела, а дядюшка Джордж устал от банковских забот и предался строительству — подходящему увлечению для старого холостяка, — молодые люди заняли их места и взвалили всё дело на свои широкие северные плечи. Лишь в одном Арчибальд Мартин Флойд ввёл племянников в заблуждение, и это касалось его самого. Через десять лет после памятного наставления, в солидном возрасте сорока семи лет, банкир не только сделал глупость — женился, но и, если уж подобные вещи считать глупостями, пал ещё ниже с гордой высоты житейской мудрости: без памяти влюбился в красивую женщину без гроша за душой. Он привёз её из деловой поездки по промышленным округам и без особых церемоний представил родственникам и соседним кентским семействам как свою молодую жену.

Всё произошло так внезапно, что эти почтенные семейства ещё не успели оправиться от изумления, прочтя в левой колонке «Таймс» сообщение о браке «Арчибальда Мартина Флойда, банкира, проживающего на Ломбард-стрит и в Фелден-Вудсе, с Элизой, единственной оставшейся в живых дочерью капитана Проддера», — а дорожная карета новобрачного уже промчалась мимо готической сторожки у ворот, пронеслась по аллее и подкатила под большой каменный портик сбоку дома. Элиза Флойд вошла в особняк мужа, приветливо кивая растерянным слугам, выстроенным в холле для встречи новой госпожи.

Жена банкира была высокой молодой женщиной лет тридцати, со смуглой кожей и огромными сверкающими чёрными глазами. Благодаря этим глазам лицо её казалось ослепительно прекрасным; без них оно, пожалуй, осталось бы совсем неприметным.

Пусть читатель вспомнит одно из тех лиц, чья красота вся заключена в дивном свете великолепных глаз, и подумает, насколько сильнее всех прочих они умеют очаровывать. Разделите ту же меру красоты между правильным носом, розовыми пухлыми губами, соразмерным лбом и нежным цветом кожи — и получите обыкновенную красавицу. Но соберите её в одной точке, в чудесном сиянии глаз, — и перед вами богиня, Цирцея. Первую вы можете встретить в любой день своей жизни; вторую — лишь однажды за всю жизнь.

Вскоре после приезда жены в Фелден-Вудс — так называлось его имение — мистер Флойд дал обед и представил её местному дворянству. Покончив с этой церемонией без долгих затей, он больше не обсуждал свой выбор ни с соседями, ни с роднёй. А те с большим удовольствием узнали бы, как произошло столь неожиданное бракосочетание, и намекали на это счастливому новобрачному, но без всякого успеха.

Разумеется, молчаливость самого Арчибальда Флойда лишь усерднее развязала тысячу языков. В окрестностях Бекенхема и Уэст-Уикема, близ которых стоял Фелден-Вудс, едва ли оставалось хоть одно низкое и презренное сословие, к которому не причисляли миссис Флойд. Она была фабричной работницей: глупый старый банкир увидел её на манчестерской улице, с пёстрым платком на голове и коралловыми бусами на шее; босая, без чулок, она месила грязь. Увидел, тут же влюбился и сразу предложил ей руку. Она была актрисой, и он познакомился с нею на манчестерской сцене; нет, ещё ниже — она была жалкой комедианткой, разряженной в грязный белый муслин, красный хлопчатобумажный бархат и блёстки, и выступала в балагане с кучкой бродяг и учёной свиньёй. Порою говорили, будто она цирковая наездница и банкир впервые увидел её вовсе не в промышленных округах, а у Астли. Находились люди, готовые присягнуть, что сами наблюдали, как она прыгает сквозь позолоченные обручи и пляшет качучу на шести неосёдланных лошадях на той усыпанной опилками арене. Шёпотом передавались и более жестокие слухи; я не смею даже записать их, ибо языки, столь беспощадно терзавшие доброе имя Элизы Флойд, были остры от злобы. Возможно, кое-кто из дам имел личные причины ненавидеть молодую жену. Не одна увядающая красавица в уютных кентских усадьбах подсчитывала доход банкира и выгоды брака с владельцем Фелден-Вудса.

Дерзкая, непутёвая особа, не наделённая даже красотой — ведь кентские девицы старательно не замечали чудесных глаз Элизы, зато строго судили её низкий лоб, сомнительный нос и широковатый рот, — эта хитрая, расчётливая вертихвостка в зрелом возрасте двадцати девяти лет, с волосами чуть ли не до бровей, сумела заполучить руку и состояние богатейшего человека в Кенте! Человека, который до сих пор был так неуязвим для любых атак сияющих глаз и розовых губ, что самые неутомимые маменьки-устроительницы отступились в отчаянии и перестали, подобно Альнашару1, в мечтах расставлять мебель в краснокирпичном дворце мистера Флойда.

Женская половина общества негодовала, дивясь бездействию двух шотландских племянников и брата банкира, старого холостяка Джорджа Флойда. Почему эти люди не проявят хоть немного твёрдости? Почему не назначат освидетельствование на предмет помешательства и не упекут безумного родственника в сумасшедший дом? Поделом бы ему!

Разорившаяся аристократия Сен-Жерменского предместья не смогла бы поносить богатого бонапартиста с той лютой злобой, с какой эти люди без устали судачили о жене банкира. Что бы она ни сделала, всё становилось предметом пересудов. Уже на первом званом обеде, хотя Элиза осмелилась бы вмешаться в распоряжения повара и экономки не больше, чем гостья в Букингемском дворце, рассерженные гости нашли, что с появлением в доме «этой женщины» всё пришло в упадок. Они ненавидели удачливую авантюристку: ненавидели её прекрасные глаза и роскошные драгоценности — безумно дорогие подарки обожавшего её мужа; ненавидели её величавую фигуру и изящество движений, ничуть не выдававшие предполагаемого низкого происхождения; а больше всего ненавидели за наглость, с какой она нисколько не робела перед высокими особами того нового круга, в котором оказалась.

Если бы она смиренно проглотила все унижения, которыми эти семейства готовы были её потчевать; если бы целовала пыль на их аристократических башмаках, добивалась покровительства и позволяла «ввести себя в общество», — пожалуй, со временем её и простили бы. Но ничего подобного она не делала. Наносили ей визит — что ж, прекрасно: она встречала гостей с открытой, весёлой радостью. Они могли застать её в садовых перчатках, с растрепавшимися волосами и лейкой в руках за работой в оранжереях, и она принимала их так спокойно, словно родилась во дворце и с младенчества привыкла к почестям. Как бы холодно и вежливо они ни держались, она оставалась непринуждённой, откровенной, весёлой и добродушной. Болтала без умолку о «дорогом старом Арчи» — так она смела называть своего благодетеля и мужа; или показывала гостям новую картину, которую он купил, и дерзала — бесстыдная, невежественная, самонадеянная особа! — рассуждать об искусстве. Точно весь тот высокопарный жаргон, которым они надеялись её подавить, был ей знаком не хуже, чем члену Королевской академии. Когда этикет требовал ответить на торжественные визиты, она смело подкатывала к соседским дверям в крошечной плетёной колясочке, запряжённой одним косматым пони: этой расчётливой женщине вздумалось выказывать простоту вкусов и отвергать всякую пышность. Всё встречавшее её великолепие она принимала как должное, болтала и смеялась со своей вызывающей театральной живостью — к великому восторгу заблудших молодых людей. Те не умели оценить породистых прелестей её гонительниц, зато без конца говорили о славном нраве миссис Флойд и её великолепных глазах.

Знала ли бедная Элиза Флойд всё или хотя бы половину того жестокого, что о ней говорили? Сильно подозреваю, что она так или иначе умудрялась узнавать всё и даже находила в этом немалую потеху. Она привыкла к жизни, полной волнений; без этих вечно новых скандалов Фелден-Вудс мог бы показаться ей скучным. Смущение врагов доставляло ей злорадное удовольствие.

— Как же они, должно быть, хотели выйти за тебя, Арчи, если так свирепо меня ненавидят! — говорила она. — Бедные бесприданницы, старые девы! Подумать только: я выхватила добычу у них из-под носа! Уверена, им ужасно обидно, что за брак с богатым человеком нельзя меня повесить.

Но банкир так мучительно переживал, когда обожаемая жена пересказывала сплетни, услышанные от горничной — верной сторонницы доброй и нетребовательной хозяйки, — что впредь Элиза скрывала от него эти вести. Её они забавляли, его ранили в самое сердце. Гордый и чувствительный, как почти все очень честные и добросовестные люди, он не мог вынести, чтобы хоть кто-нибудь смел марать имя женщины, которую он так нежно любил. Что за беда, из какой безвестности он взял её к себе? Разве звезда светит менее ярко оттого, что озаряет и сточную канаву, и тёмно-пурпурную грудь ночного моря? Разве добродетельная и великодушная женщина менее достойна уважения оттого, что вы нашли её за скудным заработком — единственным трудом, которым она умеет кормиться, — играющей Джульетту перед фабричными рабочими, каждый из которых платит три пенса за право восхищаться ею и рукоплескать?

Да, тайное должно стать явным: злопыхатели не во всём ошибались. Элиза Проддер была актрисой, и богатый банкир впервые увидел её на грязных подмостках второразрядного ланкаширского театра. Арчибальд Флойд питал к английской драме давнее, пусть и бездеятельное, но искреннее почтение. Да, к английской драме: ведь он жил во времена, когда она ещё была отечественной, когда «Джордж Барнуэлл» и «Джейн Шор» принадлежали к любимым произведениям театральной публики. Как печально, что с той классической поры мы так выродились и теперь так редко видим на сцене изящную историю Милвуд и влюблённого в неё подмастерья! И вот, проникнутый этим почтением к драматическому искусству, мистер Флойд, остановившись на ночь в заурядном ланкаширском городке, заглянул в пыльные ложи местного театра посмотреть «Ромео и Джульетту». Наследницу Капулетти представляла мисс Элиза Персивал, она же Проддер.

Не думаю, чтобы мисс Персивал была хорошей актрисой или могла когда-нибудь прославиться в своей профессии. Но у неё был глубокий мелодичный голос; слова автора звучали в нём полновесной, хоть и несколько однообразной музыкой, приятной слуху. А на сцене она была очень красива: её лицо освещало маленький театр лучше всего газа, который директор так скупо отпускал для своей немногочисленной публики.

В те времена ещё не вошло в моду переделывать Шекспира в «сенсационные» драмы. Не было «Гамлета» со знаменитой сценой на воде и датским принцем, который ныряет вниз головой спасать бедную помешавшуюся Офелию. В маленьком ланкаширском театре сочли бы ужасным попранием всех законов драматического искусства, если бы Отелло или его знаменосец попробовали сесть хотя бы в одном месте торжественного представления. Надежда Дании являлась не в облике скандинава в длинном одеянии, со светлыми развевающимися волосами, а в виде некоего господина в короткой, вылинявшей чёрной одежонке из хлопчатобумажного бархата, сшитой наподобие детского платья и расшитой стеклярусом. Бусины время от времени отрывались и на протяжении всего спектакля попадали актёрам под ноги. Эти бесхитростные исполнители полагали, что трагедия лишь тогда трагедия, когда решительно не похожа ни на что когда-либо случавшееся под солнцем. И Элиза Проддер терпеливо шла по старой проторённой дорожке: она была слишком добродушной, весёлой и беззаботной, чтобы глупо вмешиваться в вывихнутый ход времени, которое не ей было суждено вправлять.

Что же мне сказать о том, как она играла пылкую итальянскую девушку? На ней был белый атлас с блёстками; блёстки нашили на грязный подол в том твёрдом убеждении, общем всем провинциальным актрисам, что блёстки — надёжное средство против грязи. В маленькой выбеленной комнате за сценой она смеялась и болтала ещё за минуту до того, как выбежать на подмостки и оплакать убитого родича и изгнанного возлюбленного. Говорят, Макреди начинал превращаться в Ришелье с трёх часов пополудни и с этой минуты до конца спектакля приближаться к нему или заговаривать было опасно. До того опасно, что на это, верно, мог решиться лишь тот дерзкий и заблудший джентльмен, который однажды встретил великого трагика в тёмном коридоре и приветствовал его словами: «Доброго утречка, Мак!» Но мисс Персивал не принимала ремесла так близко к сердцу. Ланкаширского жалованья едва хватало на возмещение телесных сил, потраченных на ранние репетиции и долгие спектакли; чем же оно могло возместить душевное истощение истинного художника, который живёт жизнью своего героя?

Беззаботные комедианты, с которыми играла Элиза, успевали обмениваться дружескими замечаниями о домашних делах в перерывах между самыми яростными угрозами; в паузах сцен слышным шёпотом подсчитывали выручку, и, когда Гамлету требовалось подвести Горацио к рампе и спросить: «Ты это заметил?», вполне могло оказаться, что доверенный друг принца стоит в глубине сцены и рассказывает Полонию, как бесстыдно квартирная хозяйка ворует у него чай и сахар.

Нет, банкир был пленён вовсе не игрой мисс Персивал. Арчибальд Флойд понимал, что она была из худших актрис, когда-либо исполнявших главные трагические и комические роли за двадцать пять шиллингов в неделю. Ему случалось видеть в той же роли мисс О’Нил, и восторг фабричной публики перед сценой с ядом вызывал у него лишь снисходительную улыбку. И всё же он влюбился. Повторилась старая история: вновь Артур Пенденнис в маленьком чаттерисском театре был околдован и сражён мисс Фотерингей. Только теперь это был не ветреный, впечатлительный мальчик, а трезвый, благоразумный деловой человек сорока семи лет. До той ночи ни одно женское лицо не заставило его сердце дрогнуть. До той ночи; а с той ночи во всём мире для него осталось лишь одно существо, и у жизни была лишь одна цель. Он пришёл в театр на следующий вечер, и ещё на следующий; потом сумел свести знакомство с несколькими актёрами в соседнем трактире. Эти потёртые комедианты обирали его без пощады: позволяли оплачивать несчётные стаканы бренди с водой, льстили, обхаживали и выведали всю его сокровенную тайну. Затем вернулись к Элизе Персивал и сообщили, что ей привалило счастье: какой-то старый господин с уймой денег втрескался в неё по уши, и, если она правильно поведёт игру, он женится на ней хоть завтра. Сквозь дырку в зелёном занавесе ей показали, как он сидит почти один в обшарпанной ложе и ждёт начала пьесы, чтобы снова увидеть сияние её чёрных глаз.

Элиза посмеялась над своей победой. Такие победы случались и прежде и всякий раз кончались одинаково: покупкой ложи на её бенефис или букетом, оставленным у служебного входа. Она не знала силы первой любви в сорокасемилетнем мужчине. Не прошло и недели, как Арчибальд Флойд со всей серьёзностью предложил ей руку и сердце.

Он многое услышал о ней от товарищей по сцене и не услышал ничего дурного. Об искушениях, которым она не поддалась; о коварных подношениях драгоценностей и безделушек, с негодованием отвергнутых; о тихих, по-женски добрых делах, совершённых втайне; о независимости, сохранённой среди бедности и испытаний. Ему рассказали сотню историй её доброты, и он краснел от гордости за неё и благородного волнения. Она и сама поведала незамысловатую историю своей жизни. Рассказала, что родилась в Ливерпуле, что отец её, по фамилии Проддер, был капитаном торгового судна. Его она помнила мало: он почти всегда плавал; так же смутно помнила и брата, который был старше её на три года, поссорился с отцом, сбежал, и с тех пор о нём не было вестей. Мать умерла, когда Элизе было четыре. Дальнейшее уместилось в нескольких словах. Девочку взяла тётка, державшая бакалейную лавку в её родном городе. Элиза выучилась делать искусственные цветы, но это ремесло ей не понравилось. Она часто ходила в ливерпульские театры и решила, что хотела бы поступить на сцену. Будучи особой смелой и решительной, однажды вышла из тёткиного дома, отправилась прямо к режиссёру одного из маленьких театров и попросила дать ей сыграть леди Макбет. Тот рассмеялся, однако сказал, что за хорошую фигуру и чёрные глаза готов платить ей пятнадцать шиллингов в неделю, чтобы она «выходила». Так на театральном языке называли занятие дам, которые являются на сцену то в крестьянских костюмах, то в придворных платьях из коленкора с золотой отделкой и неопределённо смотрят на всё происходящее. От таких «выходов» Элиза перешла к маленьким ролям, которые её старшие товарки с негодованием отвергали, а оттуда честолюбиво ринулась на первые трагические роли. Так шла её жизнь следующие девять лет, пока незадолго до двадцать девятого дня рождения судьба не свела её с богатым банкиром. В приходской церкви маленького городка в Гончарном крае черноглазая актриса сменила фамилию Проддер на Флойд.

Она приняла предложение богатого человека отчасти из благодарности за щедрый пыл его любви — он нравился ей больше всех знакомых мужчин, — отчасти послушавшись театральных друзей. Те с большей откровенностью, чем изяществом, заявили, что надо быть круглой дурой, чтобы упустить такой случай. Но, отдавая руку Арчибальду Мартину Флойду, она и понятия не имела о размерах состояния, которое он предлагал ей разделить. Он сказал, что он банкир, и её живое воображение тотчас нарисовало единственную знакомую ей банкиршу: полную даму в шёлковых платьях, которая жила в квадратном оштукатуренном доме с зелёными жалюзи, держала кухарку и горничную и покупала на бенефис мисс Персивал три билета в ложу.

Поэтому, когда обожавший её муж осыпал красавицу жену бриллиантовыми браслетами и ожерельями, шёлками и парчой, столь роскошными, что они стояли колом и не желали ложиться складками; когда прямо из Гончарного края увёз её на остров Уайт, поселил в просторных комнатах лучшей гостиницы Райда и стал бросать деньгами направо и налево, словно носил в кармане лампу Аладдина, — Элиза принялась увещевать своего нового повелителя. Она боялась, что любовь повредила ему рассудок и эти пугающие траты — первые признаки помешательства.

Когда Арчибальд Флойд привёл жену в длинную картинную галерею Фелден-Вудса, казалось, повторилась милая старая история о невесте из Бёрли2. При виде окружавшего её великолепия Элиза всплеснула руками с откровенной женской радостью. Она сравнила себя со скромной женой графа и, опустившись на колени, с театральной торжественностью выразила почтение своему господину.

— Ах, Арчи, — сказала она, — всё это слишком хорошо для меня! Боюсь, я умру от собственного величия, как та бедная девушка, которая зачахла в Бёрли-хаусе.

В полном расцвете женской красоты, пышущая здоровьем, свежестью и весельем, разве могла Элиза предположить, что владеть этой дорогой роскошью ей суждено ещё меньше, чем невесте из Бёрли?

Теперь, когда читатель знает прошлое Элизы, он, быть может, найдёт в нём объяснение той дерзкой непринуждённости, той благовоспитанной отваги, с какой миссис Флойд обходилась с провинциальными семействами второго разбора, вознамерившимися поставить её на место. Она была актрисой. Девять лет прожила в вымышленном мире, где герцоги и маркизы встречаются так же часто, как в будничной жизни мясники и булочники; где знатный человек чаще всего оказывается жалким, подлым существом, которому со всех сторон достаётся и которого публика презирает за самый его титул. С какой стати ей робеть в гостиных кентских усадеб, если девять лет она каждый вечер выходила на сцену, притягивала все взоры и целый вечер развлекала своих гостей? Могли ли устрашить её Ленфилды, строившие кареты на Парк-лейн, или девицы Мандерли, чей отец разбогател на патенте на крахмал, — её, принимавшую короля Дункана у ворот своего замка и восседавшую на шатком престоле, чтобы снисходительно угощать раболепных танов в Дунсинане? Как ни старались эти люди, подчинить себе низкую пришелицу они не смогли. И, к их вящему огорчению, с каждым днём всё очевиднее становилось, что мистер и миссис Флойд — одна из счастливейших пар, когда-либо носивших супружеские узы и превративших их в розовые гирлянды.

Будь это очень романтическая история, Элизе Флойд, пожалуй, надлежало бы томиться в золочёном покое и растрачивать силы на слёзы о каком-нибудь возлюбленном, покинутом в злосчастный час честолюбивого безумия. Но моя история правдива — не только в общем смысле, а вполне правдива в главных событиях, которые я собираюсь рассказать. И я могла бы указать в одном графстве, далеко к северу от прелестных кентских лесов, тот самый дом, где эти события произошли. Потому я обязана и здесь держаться правды и записать как факт, что любовь Элизы Флойд к мужу была столь же чиста и искренна, какой только может пожелать мужчина от великодушного сердца доброй женщины.