Аврора Флойд

— Вот адрес, — сказал он. — Не забудете послать?

Она покачала головой и отвернулась — отвернулась с невольным выражением отвращения и брезгливости.

— Может, спаниельчика купите? — спросил мужчина, поднимая к окну кареты лоснящееся кудрявое чёрно-подпалое животное. — Или французского пуделя? Будет держать хлеб на носу, пока до десяти не сосчитаете. А? Дёшево отдам: скажем, пятнадцать фунтов за обоих.

— Нет!

В эту минуту миссис Александр вышла от часовщика и успела лишь мельком увидеть широкую спину незнакомца, который хмуро отходил от кареты.

— Этот человек просил у тебя милостыню, Аврора? — спросила она, когда они поехали дальше.

— Нет. Я однажды купила у него собаку, и он меня узнал.

— И хотел, чтобы ты купила ещё одну сегодня?

— Да.

Всю дорогу домой мисс Флойд угрюмо молчала, смотрела в окно и не удостаивала тётку и Люси ни малейшим вниманием. Не знаю, повиновались ли они той явной силе и жизненной мощи Авроры, которая, казалось, ставила её выше окружающих, или просто тому врождённому угодничеству, от которого не свободны даже лучшие из нас. Но миссис Александр со светловолосой дочерью всегда безмолвно чтили наследницу банкира: молчали, когда ей это было угодно, и беседовали по её царственному соизволению. Я совершенно уверена: скорее глаза Авроры, чем тысячи Арчибальда Мартина Флойда, внушали родным этот трепет. Будь она уличной метельщицей в лохмотьях, выпрашивающей полпенни, люди всё равно боялись бы её, расступались перед нею и говорили тише, когда она сердилась.

Деревья вдоль длинной аллеи Фелден-Вудса увесили сверкающими разноцветными фонариками, чтобы осветить путь гостям, съезжавшимся праздновать рождение Авроры. Длинный ряд окон нижнего этажа пылал огнями. Музыка оркестра то и дело заглушала непрерывный грохот колёс и выкрики гостевых имён, разносясь над безмолвными лесами. В глубине анфилады из полудюжины открывавшихся одна в другую комнат, среди тёмной пышности заморских растений оранжереи, сверкали воды фонтана, переливаясь в свете сотней оттенков. Просторный холл украшали группы тропических растений; гирлянды цветов обвивали лёгкие занавеси в арочных проёмах. Свет и великолепие были повсюду, а посреди всего, великолепнее всего, в тёмном величии своей красоты, увенчанная алым, одетая в белое, стояла рядом с отцом Аврора Флойд.

Среди последних гостей на балу мистера Флойда появляются два офицера из Виндзора, приехавшие через сельскую округу в дорожном фаэтоне. Старший из них, правивший лошадьми, всю дорогу был недоволен и раздражителен.

— Если бы я хоть отдалённо представлял себе расстояние, Молдон, — сказал он, — я бы предоставил вам с вашим кентским банкиром претерпеть все возможные неудобства, прежде чем согласился бы замучить своих лошадей ради этого мещанского сборища.

— Да оно вовсе не будет мещанским! — горячо возразил молодой человек. — Арчибальд Флойд — лучший малый во всём христианском мире, а что до его дочери…

— О, разумеется, богиня, и пятьдесят тысяч фунтов состояния. Которые, несомненно, будут весьма надёжно закреплены за нею, если ей вообще позволят выйти за безденежного шалопая вроде Фрэнсиса Льюиса Молдона из Одиннадцатого гусарского полка Её Величества. Впрочем, мешать вам, мой мальчик, я не намерен. Ступайте и побеждайте; благословляю ваши добродетельные старания. Живо представляю себе эту юную шотландку: рыжие волосы — вы, конечно, назовёте их каштановыми, — большие ноги и веснушки!

— Аврора Флойд — рыжая и в веснушках! — Молодой офицер расхохотался над столь невероятной шуткой. — Через четверть часа вы её увидите, Болстрод.

Тальбот Болстрод, капитан Одиннадцатого гусарского полка Её Величества, согласился привезти товарища из Виндзора в Бекенхем и облачиться в мундир, чтобы украсить собой праздник в Фелден-Вудсе, главным образом потому, что к тридцати двум годам уже промотал всё богатство жизненных волнений и развлечений. В этой валюте он был разорившимся расточителем, хотя обыкновенными презренными деньгами обеспечен вполне; он так устал от себя и от мира, что ему было почти всё равно, куда поведут его друзья и сослуживцы. Он был старшим сыном богатого корнуоллского баронета, чей предок получил титул прямо из рук шотландского короля Якова, когда баронетства только входили в моду. Этот удачливый предок был близким родственником одного благородного, непоседливого, несчастного и обиженного судьбой джентльмена по имени Уолтер Рэли, с которым тот же шотландский Яков обошёлся далеко не лучшим образом.

Из всех видов гордости, когда-либо раздувавших человеческую грудь, корнуоллская, пожалуй, сильнее прочих, а Болстроды были одним из самых гордых семейств Корнуолла. Тальбот был достойным отпрыском этого высокомерного дома: с младенчества он отличался крайней гордостью. Она и хранила его на всём благополучном жизненном пути. Другие, может статься, покатились бы вниз по гладкой дорожке, которую богатство и знатность сделали такой приятной, — но не Тальбот Болстрод. Пороки и безумства простого смертного ещё можно загладить; порок или безумство Болстрода оставили бы на доныне незапятнанном гербе пятно, которого не смыли бы ни время, ни слёзы. В этой родовой гордости, нисколько не смешанной с гордостью богатством или положением, была своя благородная, рыцарственная сторона. Многие выскочки, которых люди помельче непременно оскорбили бы, любили Тальбота Болстрода. В повседневных делах он был кроток, как женщина или ребёнок. Лишь когда речь заходила о чести, спящий дракон гордости, охранявший золотые яблоки его юности — чистоту, порядочность и правдивость, — просыпался и бросал вызов врагу.

В тридцать два года Тальбот оставался холостяком не потому, что никогда не любил, а потому, что не встретил женщины, чья безупречная душевная чистота позволяла бы ей, по его мнению, стать матерью благородного рода и воспитать сыновей, достойных имени Болстрод. От избранницы он требовал большего, нежели обычная повседневная добродетель; искал величавых, царственных качеств, редчайших среди женщин. Бесстрашная правдивость, честь, столь же чуткая, как его собственная, верность цели, бескорыстие, душа, не тронутая мелкой житейской низостью, — всё это он надеялся найти в любимой. И при первом тревожном волнении, вызванном прекрасными глазами, становился придирчив и взыскателен к их обладательнице, отыскивал мельчайшие пятнышки на сияющем одеянии её невинности. Он женился бы на нищенской дочери, достигни она его почти невозможного идеала; отверг бы наследницу королей, не дотяни она до него хоть на десятую долю дюйма.

Женщины боялись Тальбота Болстрода. Маменьки-устроительницы робели под холодным светом его внимательных серых глаз. Девицы на выданье краснели и трепетали, чувствуя, как под спокойным взглядом молодого офицера отпадают их милые ужимки, весь бальный реквизит. Постепенно хорошенькие порхающие создания стали его избегать и недолюбливать, так что в великом брачном промысле уже никто не закидывал удочки ни на замок Болстрод, ни на состояние Болстродов. И в тридцать два года Тальбот спокойно проходил среди сетей и западней Белгравии, защищённый общим убеждением, что капитан Болстрод из Одиннадцатого гусарского жениться не намерен. Это убеждение, возможно, укреплялось ещё и тем, что корнуоллец нисколько не походил на изящного невежду, чьи единственные умения — проводить пробор, навощивать усы да курить пенковую трубку, которую заранее обкурил камердинер; именно такой образ и стал общепринятым типом военного в мирное время.

Тальбот Болстрод любил научные занятия; он не курил, не пил и не играл. На Дерби был всего раз в жизни, да и тогда спокойно ушёл с трибуны в самую минуту великого состязания, когда побелевшие лица были обращены к роковому повороту, а мужчины изнемогали от страха и тревоги, обезумев от ожидания. Он не охотился, хотя держался в седле не хуже мистера Эштона Смита. Был превосходным фехтовальщиком, любимым учеником мистера Анджело, но ни разу в жизни не держал бильярдного кия и не брал в руки карт со времени детских партий в длинный вист с отцом, матерью и приходским священником в южной гостиной замка Болстрод. Ко всяким играм — и на случай, и на умение — испытывал особенное отвращение: считал недостойным джентльмена даже ради забавы пользоваться орудиями жалкого шулерского ремесла. Его комнаты содержались с женской опрятностью. Вместо сигарных коробок стояли футляры с математическими инструментами; стены, которые обычно завешивали французскими эстампами и акварельными охотничьими сценами из магазина Аккермана, украшали пробные оттиски гравюр с Рафаэля. Он разбирался в тонкостях языка Декарта и Кондильяка, но немало затруднился бы перевести жаргон господина де Кока-отца. Знакомые подводили итог: на офицера он совсем не похож. Однако солдаты одного кавалерийского полка, которым он командовал во время памятной отчаянной атаки на стену русских орудий, могли рассказать о капитане Болстроде совсем другое. Вернувшись из Крыма, он перевёлся в Одиннадцатый гусарский; среди прочих отличий привёз оттуда плохо гнувшуюся ногу, на время лишившую его возможности танцевать. Поэтому приглашение на бал в Фелден-Вудс Тальбот Болстрод принял либо из чистого человеколюбия, либо из того безразличия ко всему, которое так легко принять за бескорыстие.

Гости банкира не принадлежали к тому избранному кругу, который был знаком гусарскому капитану. Коротко представившись хозяину, Тальбот отступил в толпу у одного из дверных проёмов и спокойно наблюдал за танцующими. Сам он, впрочем, незамеченным не остался: это был один из тех людей, которые не затеряются в толпе. Высокий, широкогрудый, с бледным лицом без бакенбард, орлиным носом, ясными холодными серыми глазами, густыми усами и чёрными волосами, остриженными так коротко, словно он недавно вышел из Колдбат-Филдс или Миллбэнкской тюрьмы, он резко отличался от сопровождавшего его молодого корнета с жёлтыми бакенбардами. Даже негнущаяся нога, которая другому показалась бы недостатком, добавляла ему значительности и вместе с орденами, сверкавшими на мундире, говорила о недавних подвигах. Весёлое собрание, кружившееся перед ним под один из вальсов Шарля д’Альбера, мало его радовало. Эту музыку он слышал прежде в исполнении того же оркестра. Лица были незнакомые, но всё те же: тёмные красавицы в розовом, светлые в голубом; высокие, бойкие красавицы в шелках, кружевах, драгоценностях и блеске; скромно потупившиеся — в белом крепе и розовых бутонах. Все эти знакомые сети из газа и аэрофана ему уже расставляли, и он из всех вырвался. Пусть имя Болстродов исчезнет из истории корнуоллского дворянства и останется только на надгробиях — но недостойное потомство его не запятнает, виновная женщина не протащит его по грязи бракоразводного суда.

Он прислонился к столбу у дверей, опираясь на трость, давая отдых больной ноге и лениво спрашивая себя, есть ли на свете что-нибудь, ради чего стоит утруждать себя жизнью. Тут корнет Молдон подошёл к нему, ведя под руку богиню: женская рука в перчатке легко лежала на его рукаве. Богиню! Властно прекрасную, бело-алую, мучительно ослепительную, упоительно блистательную. Капитан Болстрод служил в Индии и однажды отведал ужасного напитка под названием банг, от которого пьющие едва не сходили с ума. И теперь ему невольно представлялось, что красота этой женщины подобна крепости того зелья: варварская, опьяняющая, опасная, сводящая с ума.

Товарищ представил его дивному созданию. Оказалось, что на земле её зовут Авророй Флойд и что она наследница Фелден-Вудса.

Тальбот Болстрод вмиг овладел собой. У этого властного создания, этой Клеопатры в кринолине, был низкий лоб, нос, отклонявшийся от линии красоты, и широкий рот. Что перед ним, если не очередная ловушка в белом муслине, с приманкой из искусственных цветов, как все прочие? Ей дадут пятьдесят тысяч приданого: богатый муж не нужен. Но сама она — ничто, значит, ей непременно требуется положение в обществе; наверняка уже прочла о Рэли Болстродах на возвышенных страницах Бёрка2. Потому ясные серые глаза стали холодны, как всегда, когда Тальбот поклонился наследнице. Мистер Молдон нашёл своей даме стул у столба, где стоял капитан. И в эту самую минуту миссис Александр Флойд налетела на корнета с мрачной целью увести его танцевать с особой, которая большую часть па исполняла на ногах партнёра, а не на полу бальной залы. Аврора и Тальбот остались вдвоём.

Гусарский капитан взглянул на дочь банкира. Его взгляд задержался на изящной голове: венец блестящих алых ягод окружал гладкие массы иссиня-чёрных волос. Он ожидал увидеть то скромное опускание век, которое свойственно девушкам с длинными ресницами, но ошибся. Аврора Флойд смотрела прямо перед собой — не на него, не на огни, не на цветы и не на танцующих, а далеко в пустоту. Она была так молода, так благополучна, так любима и окружена восхищением, что трудно было объяснить смутную тень тревоги в её великолепных глазах.

Пока он раздумывал, о чём с ней заговорить, она подняла глаза на его лицо и задала самый странный вопрос из всех, какие ему случалось слышать от девичьих уст.

— Вы не знаете, выиграл ли Тандерболт Сент-Леджер? — спросила она.

Он так растерялся, что не сразу ответил. Она продолжила довольно нетерпеливо:

— В Лондоне должны были знать ещё к шести вечера. Я сегодня спросила уже у полдюжины человек, и никто, кажется, ничего не знает.

От этих страшных слов коротко остриженные волосы Тальбота, казалось, встали дыбом. Господи, что за ужасная женщина! Живое воображение гусара нарисовало ему наследника всех Рэли Болстродов, чьи первые впечатления о мире сложатся под влиянием такой матери. Она выучит его читать по «Скаковому календарю»; сочинит для него царственную азбуку скачек: «Д — это Дерби, главные скачки Англии; Э — это Эпсом, знаменитое место скачек.» — и так далее. Он сказал мисс Флойд, что ни разу в жизни не был в Донкастере, никогда не читал спортивных газет и знает о Тандерболте не больше, чем о царе Хеопсе.

Она взглянула на него с некоторым презрением.

— Хеопс был так себе, — сказала она. — Взял Ливерпульский осенний кубок в год Блинк-Бонни, но почти все говорили, что это случайность.

Тальбот Болстрод снова содрогнулся, однако теперь к ужасу примешалась жалость. «Будь у меня сестра, — подумал он, — я попросил бы её поговорить с этой несчастной и заставить её понять, как она порочна».

Больше Аврора с гусарским капитаном не говорила. Снова устремила прежний далёкий взгляд в пустоту и сидела, вращая браслет на своём изящном запястье. Это был бриллиантовый браслет стоимостью фунтов в двести, подарок отца к сегодняшнему дню. Он вложил бы всё состояние в искусные изделия господ Ханта и Роскелла, вздохни Аврора по драгоценностям и безделушкам. Взгляд мисс Флойд упал на сверкающее украшение. Она долго и внимательно смотрела на него — скорее словно подсчитывала стоимость камней, чем любовалась вкусом работы.

Пока Тальбот наблюдал за нею, полный недоумённой жалости и ужаса, к её стулу поспешил молодой человек напомнить, что она обещала ему кадриль, которая как раз начиналась. Взглянув на бальную книжечку из слоновой кости, золота и бирюзы, она с какой-то презрительной усталостью поднялась и взяла его под руку. Тальбот проводил её глазами. Она была выше большинства гостей, и царственная голова ещё долго не исчезала из виду.

«Клеопатра с курносым носиком на два размера меньше, чем полагается такому лицу, и с любовью к лошадям! — размышлял Тальбот Болстрод об удалившейся богине. — Ей бы вместо костяных табличек носить книжку ставок. Как она была рассеянна, пока сидела здесь! Верно, уже набрала ставок на Сент-Леджер и подсчитывала, сколько проиграет. Что делать бедному старому банкиру? Запереть её в сумасшедший дом или провести в Жокей-клуб? С такими чёрными глазами и пятьюдесятью тысячами она могла бы стать во главе скакового света. Была ведь женщина-папа — почему бы не появиться женщине, Наполеону скаковых дорожек?»

Позднее, когда листва бекенхемских лесов шелестела и вздрагивала в тот холодный серый час, что предшествует рассвету, Тальбот Болстрод увёз приятеля из освещённого особняка банкира. Всю долгую дорогу он говорил об Авроре Флойд. Её безумствам не было пощады: он высмеивал, бранил, презрительно осуждал её сомнительные вкусы. Пусть Фрэнсис Льюис Молдон женится на свой страх и риск — он-то заранее поздравляет его с подобной супругой! Будь такая женщина его сестрой, объявил капитан, он бы её застрелил, если бы она не исправилась и не сожгла свою книжку ставок. Он так разъярился из-за проступков молодой девушки и говорил о ней так, словно её любовь к скачкам нанесла ему непростительное личное оскорбление, что наконец бедный кроткий корнет набрался духу и сказал старшему офицеру: Аврора Флойд — очень славная девушка, добрая девушка, настоящая леди; а если ей и хочется знать победителя Сент-Леджера, капитана Болстрода это вовсе не касается и нечего ему поднимать такой вой.

Пока двое мужчин спорят о ней, всё повышая голос, Аврора сидит в своей гардеробной3 и слушает болтовню Люси Флойд о бале.

Никогда ещё не бывало такого восхитительного праздника, говорила та. Заметила ли Аврора того, и этого, и ещё вон того? А главное, заметила ли капитана Болстрода, который прошёл всю Крымскую войну, хромает и приходится сыном сэру Джону Уолтеру Рэли Болстроду из замка Болстрод близ Кэмелфорда?

Аврора устало покачала головой. Нет, никого из этих людей она не заметила. Детская болтовня бедной Люси мгновенно оборвалась.

— Ты устала, милая Аврора, — сказала она. — Как же жестоко с моей стороны тебя мучить!

Аврора обняла Люси за шею и спрятала лицо на её белом плече.

— Я устала, — сказала она. — Очень, очень устала.

В её голосе прозвучала такая безнадёжная, отчаянная усталость, что кроткая Люси испугалась.

— Ты ведь не несчастна, дорогая Аврора? — тревожно спросила она.

— Нет, нет, я только устала. Ну же, ступай, Люси. Спокойной ночи, спокойной ночи.

Она ласково выпроводила родственницу, отказалась от услуг горничной и отпустила её тоже. Затем, несмотря на усталость, перенесла свечу с туалетного столика к письменному столику на другом конце комнаты, села за него, отперла и достала из самого дальнего отделения грязный листок с карандашными каракулями. Неделю назад его дал ей в Кокспер-стрит человек, пытавшийся продать собаку.

Бриллиантовый браслет, подарок Арчибальда Флойда дочери ко дню рождения, лежал на туалетном столике в своём гнёздышке из атласа и бархата. Аврора взяла сафьяновый футляр, несколько мгновений смотрела на драгоценность, потом захлопнула крышку с резким металлическим щелчком.

Браслет — подарок отца.

— У отца были слёзы на глазах, когда он застёгивал этот браслет у меня на руке, — сказала она, снова садясь к письменному столику. — Если бы он увидел меня сейчас!

Она завернула сафьяновый футляр в большой лист писчей бумаги, скрепила свёрток в нескольких местах красным сургучом с простой печатью и надписала:

«J. C.,

для передачи через мистера Джозефа Грина,

гостиница „Колокол“,

Донкастер».

Рано утром мисс Флойд повезла тётку и Люси в Кройдон. Оставив их в магазине берлинской шерсти для вышивания, одна отправилась на почту и отослала ценную посылку заказным отправлением.

Глава 4. После бала

Через два дня после праздника в честь рождения Авроры фаэтон Тальбота Болстрода снова промчался по аллее Фелден-Вудса. Капитан вновь принёс жертву на алтарь дружбы и привёз Фрэнсиса Молдона из Виндзора в Бекенхем, чтобы юный корнет мог тревожно осведомиться о здоровье дам из семейства мистера Флойда: по приятному светскому обычаю считается, что после вечера, проведённого в чередовании вальсов и кадрилей, без таких расспросов никак не обойтись.

Младший офицер был весьма благодарен за эту любезность. Тальбот, хоть и славный малый, не слишком любил утруждать себя ради чужого удовольствия. Куда приятнее было бы капитану провести день у себя, лениво перелистывая учёные сочинения, которые товарищи по полку объединяли под названием «тяжёлое чтение», — или, по общему убеждению этих легкомысленных юнцов, занимаясь в уединении своей комнаты квадратурой круга.

Для товарищей по Одиннадцатому гусарскому Тальбот Болстрод оставался непостижимой загадкой. Его старинные фолианты, напечатанные готическим шрифтом, полированные краснодеревные футляры с математическими инструментами, пробные оттиски гравюр до нанесения надписей — всё это были причуды молодого оксфордского щёголя, а не офицера, сражавшегося и проливавшего кровь под Инкерманом. Молодые люди, завтракавшие у него, трепетали, читая названия огромных книг на полках, и беспомощно таращились на суровых святых и угловатых ангелов на прерафаэлитских гравюрах, развешанных по стенам. Они не смели даже заикнуться о курении в этих священных покоях и стыдились мокрых кругов, которые бутылки мозельского вина оставляли на краснодеревных футлярах.

Бояться Тальбота Болстрода людям казалось так же естественно, как маленьким мальчикам — страшиться приходского служителя, полицейского или учителя, ещё не узнав, какими свойствами наделены эти ужасные существа. Полковник Одиннадцатого гусарского, дородный джентльмен весом в пятнадцать стоунов, чьё имя занимало высокое место в книге пэров, тоже боялся Тальбота. Прямой, проницательный взгляд холодных серых глаз внушал мужчинам и женщинам безмолвный трепет: казалось, он всегда говорил им, что они разоблачены. За офицерским столом полковник не решался рассказывать при Тальботе свои лучшие истории: смутно сознавал, что капитан замечает неувязки в этих блестящих анекдотах, хотя тот ни взглядом, ни жестом никогда не выражал сомнения. Адъютант-ирландец забывал похвалиться победами над прекрасным полом; молодые офицеры понижали голос, обсуждая закулисную жизнь Театра Её Величества; и пробки летели чаще, а смех становился громче, когда Тальбот выходил из комнаты.

Капитан знал, что его больше уважают, чем любят. Подобно всем гордецам, он невольно отталкивал тех, кто тянулся к нему с теплом, и сам же огорчался и страдал оттого, что товарищи к нему не привязываются.

«Неужели из всех миллионов людей на этой огромной земле меня когда-нибудь кто-нибудь полюбит? — думал он. — До сих пор не любил никто. Даже отец с матерью. Они мною гордились, но никогда меня не любили. Сколько молодых повес свели родителей в могилу, сколько седых голов склонили под тяжестью горя, а те до последнего удара сердца любили своих губителей так, как меня не любили за всю мою жизнь! Быть может, мать любила бы меня больше, если бы я доставлял ей больше хлопот; если бы по всему Лондону ходили долговые обязательства под будущее наследство и неоплаченные векселя с именем Болстрода; если бы меня с позором выгнали из полка и я пришёл в Корнуолл без башмаков и чулок, чтобы упасть к её ногам, уткнуться лицом ей в колени и сквозь рыдания поведать о своих грехах и горестях, умоляя заложить вдовье обеспечение ради уплаты моих долгов. Но я никогда ничего у неё не просил, у милой моей матери, кроме любви, — а дать её она мне не смогла. Наверное, потому, что я не умею просить. Сколько раз сидел я подле неё в Болстроде, толкуя о всяких пустяках, тогда как сердце смутно жаждало броситься ей на грудь и молить: полюби, благослови своего сына! Но между нами вставала ледяная преграда, которую я всю жизнь был бессилен разрушить. Какая женщина меня любила? Ни одна. Они пытались выйти за меня замуж, потому что я стану сэром Тальботом Болстродом из замка Болстрод, — но как быстро переставали ловить эту добычу и отступали, озябшие и разочарованные! Страшно подумать: в будущем марте мне будет тридцать три года, а меня ещё никто не любил. Теперь война окончена; продам офицерский патент и уйду в отставку — здесь товарищам от меня всё равно никакой пользы. И если какая-нибудь милая добрая девушка в меня влюбится, я женюсь на ней, увезу в Болстрод, к отцу и матери, и стану сельским помещиком».

Тальбот Болстрод говорил себе это совершенно искренне. Он желал, чтобы какое-нибудь доброе, чистое создание в него влюбилось, — тогда он сможет на ней жениться. Ему хотелось увидеть свободное, безыскусственное проявление невинного чувства, которое позволило бы сказать: «Меня любят!» В себе самом он почти не ощущал способности любить. Но думал, что будет благодарен любой доброй женщине за бескорыстную привязанность и посвятит жизнь её счастью.