Аврора Флойд

Какую долю в этой любви составляла благодарность, я сказать не могу. Она жила в прекрасном доме, ей прислуживала внимательная и почтительная челядь; она ела изысканные кушанья и пила дорогие вина, носила богатые платья и великолепные драгоценности, нежилась на пуховых подушках кареты, запряжённой горячими лошадьми, с напудренным кучером на козлах. Куда бы она ни явилась, её окружали всеми внешними знаками почтения. Ей стоило лишь высказать желание — и оно исполнялось быстро, как по мановению волшебного жезла. Она знала, что всем этим обязана мужу, Арчибальду Флойду. И, возможно, совсем естественно, стала связывать с ним каждое из своих благ и любить его в том числе за них.

Такая любовь, вероятно, покажется низкой и презренной в сравнении с благородным чувством, какое Нэнси из современных романов питают к избранным ими Биллам Сайксам. И, без сомнения, Элизе Флойд следовало бы свысока презирать человека, который угадывал каждую её прихоть, исполнял любой каприз и любил и чтил её — бывшую провинциальную актрису — так же, как любил бы, сойди она со ступеней высочайшего престола христианского мира, чтобы отдать ему руку.

Она была ему благодарна, она любила его и делала совершенно счастливым. До того счастливым, что порой этот мужественный шотландец почти пугался собственного благополучия. Он падал на колени и молился, чтобы не лишиться этого дара; чтобы, если Провидению угодно поразить его, у него отняли всё до последнего шиллинга и оставили нищим, принуждённым начать жизнь заново, — только бы вместе с нею. Увы, именно этот дар ему и предстояло потерять!

Год прожили Элиза с мужем этой счастливой жизнью в Фелден-Вудсе. Он хотел повезти её на континент или в Лондон на сезон, но она не могла расстаться со своим прекрасным кентским домом. Ей с утра до вечера было в радость всё: сады, ананасовые теплицы и виноградные оранжереи, собаки, лошади, её бедняки. Для последних она была ангелом, спустившимся с небес их утешить. Из иных домишек чопорные дочки провинциальных семейств второго разбора убегали с благочестивой брошюркой в руке, растерянные и смущённые угрюмыми взглядами полуголодных жильцов. Но стоило тени миссис Флойд лечь на тот же порог — и её встречали, как тень священника в католической стране: с почтением и вместе с тем с радостной простотой. Она умела расположить к себе людей прежде, чем принималась исправлять их дурные привычки. В начале знакомства она не замечала грязи и беспорядка в их лачугах, как не заметила бы потёртого ковра в гостиной обедневшей герцогини. Потом исподволь намекала на ту или иную перемену в хозяйстве своих подопечных — и меньше чем за месяц, никого не поучая и не обидев, добивалась полного преображения.

С этими заблудшими крестьянами миссис Флойд поступала ужасно коварно. Вместо того чтобы прямо, откровенно и по-христиански объявить им, что все они грязные, опустившиеся, неблагодарные безбожники, она прибегала к дипломатии и уловкам, точно добивалась их голосов на выборах. Новыми шляпками и нарядно переплетёнными молитвенниками приучала девушек исправно ходить в церковь; отваживала женатых мужчин от трактира подачками табака, который можно курить дома, а однажды — о ужас! — подарила бутылку джина для умеренного и дружного употребления в семейном кругу. Подарила хозяйке пёструю фарфоровую вазу — и грязная каминная полка стала чистой; подарила медную каминную ограду — и очаг привели в порядок. Сварливый нрав смягчила новым платьем, а давнюю семейную ссору уладила, подарив ситцевый жилет.

Но всего через год после свадьбы, пока садовники хлопотали над задуманными ею переменами, пока среди благодарных получателей её щедрот медленно, но верно шло исправление нравов, пока жадные языки недоброжелательниц всё ещё воевали с её добрым именем, пока Арчибальд Флойд радовался, держа на руках новорождённую дочь, — без единого тревожного признака, который мог бы хоть немного смягчить удар, свет медленно угас в этих великолепных глазах. По эту сторону вечности ему уже не суждено было загореться вновь. Арчибальд Мартин Флойд стал вдовцом.

Глава 2. Аврора

Дочь Элизы Флойд, так внезапно умершей в пору полного благополучия и счастья, окрестили Авророй. Это романтическое имя было прихотью бедной Элизы, а для обожавшего её мужа любая её прихоть, самая незначительная, всегда была священна — и вдвойне священна теперь. Ни одна душа на этом свете не знала всей глубины его горя. Племянники с жёнами настойчиво являлись выразить соболезнования; одна из этих племянниц по мужу, добрая, заботливая женщина, преданная своему супругу, настояла на том, чтобы увидеть убитого горем человека и утешить его. Одному небу известно, принесла ли её нежность хоть какое-то утешение этой потерпевшей крушение душе! Она застала его словно после удара: оцепеневшим, почти лишённым рассудка. И, быть может, избрала самый мудрый путь из всех возможных. О его несчастье она говорила мало, зато навещала часто и часами терпеливо сидела напротив. Они беседовали о самых обыкновенных вещах: о положении в стране, о погоде, о смене министров — обо всём, что было так далеко от главного горя его жизни, что даже менее осторожная рука, чем рука миссис Александр Флойд, едва ли коснулась бы порванных струн этого разбитого инструмента — сердца вдовца.

Лишь через полгода после смерти Элизы миссис Александр решилась произнести её имя. Но заговорила о ней без торжественных заминок, нежно и просто, словно давно привыкла вспоминать покойную. Она сразу поняла, что поступила верно: пришло время, когда разговор об утраченной любимой мог принести вдовцу облегчение. С этого часа миссис Александр стала любимицей дядюшки. Много лет спустя он признался ей, что даже в угрюмом оцепенении горя смутно сознавал: она ему сочувствует, она «добрая женщина». В тот же вечер эта добрая женщина вошла в большую комнату, где банкир одиноко сидел у камина. На руках у неё был младенец — бледная некрасивая малышка с серьёзным лицом и огромными удивлёнными чёрными глазами, глядевшими на богача с мрачным недоумением. Ей предстояло вырасти и стать Авророй Флойд, героиней моей истории.

С этих пор бледная черноглазая малышка стала кумиром Арчибальда Мартина Флойда, единственным существом во всей вселенной, ради которого, казалось ему, стоило ещё терпеть жизнь. После смерти жены он оставил всякое деятельное участие в делах на Ломбард-стрит, и теперь у него не было ни занятия, ни радости, кроме лепета маленькой дочери и исполнения её капризов. Эта любовь была слабостью, почти граничившей с безумием. Будь племянники людьми расчётливыми, они, пожалуй, и впрямь задумались бы об освидетельствовании на предмет помешательства, которого так добивались возмущённые соседи. Банкир ревновал к наёмным нянькам, заботившимся о его ребёнке; украдкой следил за ними, боясь, как бы они не обошлись с девочкой грубо. Все тяжёлые двери огромного дома в Фелден-Вудсе не могли заглушить для этого любящего, вечно тревожного слуха даже самого слабого звука её голоса.

Он следил за её ростом, как ребёнок следит за жёлудем, из которого надеется вырастить дуб. Повторял её первые, ещё невнятные слова, пока окружающие не уставали слушать его бесконечные рассказы о дочери. Разумеется, кончилось всё тем, что Аврора, как принято говорить, выросла избалованной. Мы ведь не называем испорченным цветок, выращенный в оранжерее, где ни один ветерок не может коснуться его слишком сурово. Правда, пышный заморский цветок безжалостно подрезает и подравнивает садовник; Аврора же тянулась куда хотела, и некому было обрезать буйно разросшиеся ветви её натуры. Она говорила что хотела, думала, поступала, училась чему хотела и выросла ярким, порывистым существом, таким же ласковым и великодушным, как мать, но с примесью какого-то собственного огня, придававшего ей неповторимость. Некрасивые младенцы нередко становятся красивыми женщинами; так случилось и с Авророй Флойд. В семнадцать лет она была вдвое красивее матери в двадцать девять, хотя черты оставались почти столь же неправильными. Их озаряли глаза, подобные небесным звёздам, и два ряда ослепительно белых зубов. Глядя на неё, вы редко замечали что-либо, кроме этих глаз и зубов: они так слепили, что не позволяли придираться ни к сомнительному маленькому носу, ни к ширине улыбающегося рта. Что с того, что тяжёлые иссиня-чёрные волосы зачёсаны со лба, слишком низкого по обычным меркам красоты? Френолог сказал бы вам, что голова у неё благородная, а скульптор сравнил бы её шею с шеей Клеопатры.

О жизни покойной матери мисс Флойд знала очень мало. В святая святых банкира висел пастельный портрет Элизы в полном расцвете красоты и благополучия, но портрет ничего не говорил о прошлом изображённой на нём женщины. Аврора никогда не слышала ни о капитане торгового судна, ни о бедном ливерпульском жилье, ни о суровой тётке с мелочной лавкой, ни об искусственных цветах и провинциальной сцене. Ей не рассказывали, что её деда по матери звали Проддером и что мать играла Джульетту перед фабричными рабочими за скромную, да и то не всегда выплачиваемую плату в четыре шиллинга и два пенса за вечер. Соседние семейства принимали наследницу богатого банкира и всячески её привечали, однако охотно замечали, что Аврора — вся в мать: в её натуре сильно сказывается порча от лицедейства, цирковой езды, блёсток и опилок. По правде говоря, ещё не выйдя из детской, мисс Флойд обнаружила явную склонность к тому, что называют лихачеством. В шесть лет отказалась от куклы и потребовала лошадку-качалку. В десять уже свободно рассуждала о пойнтерах, сеттерах, фоксхаундах, харьерах и биглях, хотя доводила гувернантку почти до отчаяния тем, что упорно забывала, при каком римском императоре был разрушен Иерусалим и кто был папским легатом во время развода Екатерины Арагонской. В одиннадцать без обиняков называла лошадей в конюшнях Ленфилдов сборищем кляч; в двенадцать внесла полкроны в жеребьёвку на Дерби, которую затеяла отцовская прислуга, и с торжеством вытянула победившую лошадь; в тринадцать уже скакала по полям с родственником Эндрю, участником кройдонской охоты. Банкир не без огорчения наблюдал успехи дочери в этих сомнительных искусствах. Но она была так красива, так открыта и бесстрашна, так щедра, ласкова и правдива, что он не мог сказать ей: ты не во всём такая, какой я желал бы тебя видеть. Будь он способен обуздать или направить эту порывистую натуру, он хотел бы сделать её самой утончённой, изящной, совершенной и образованной из женщин. Но это было не в его силах, и оставалось благодарить Бога за то, какова она есть, и потакать каждой её прихоти.

Старшая дочь Александра Флойда, Люси, приходилась Авроре двоюродной племянницей, была её подругой и поверенной и время от времени приезжала из отцовской виллы в Фулеме погостить месяц в Фелден-Вудсе. У Люси Флойд, однако, было ещё шестеро братьев и сестёр, и воспитывали её совсем иначе, чем наследницу. Это была светлолицая, голубоглазая девочка с розовыми губами и золотыми волосами; Фелден-Вудс казался ей земным раем, а Аврора — счастливее старшей английской принцессы или самой Титании, царицы фей. Она смертельно боялась пони и ньюфаундлендов своей родственницы и была твёрдо уверена, что возле лошадиных копыт, на определённом расстоянии от них, восседает на троне внезапная смерть. Но Люси любила Аврору и восхищалась ею, как умеют восхищаться натуры послабее, и принимала её величавое покровительство и защиту как нечто само собой разумеющееся.

Настал день, когда над тесным домашним кругом Фелден-Вудса нависла смутная тёмная туча. Между банкиром и его любимым ребёнком возникло отчуждение. Барышня половину времени проводила в седле, носилась по тенистым просёлкам вокруг Бекенхема в сопровождении одного лишь грума — бравого молодого человека, которого мистер Флойд выбрал служить при Авроре именно за его приятную наружность. После долгих уединённых поездок она обедала у себя, оставляя отца одного за столом в огромной столовой. С её присутствием комната казалась полной, а без неё — безнадёжно пустой. В Фелден-Вудсе долго помнили тот июньский вечер, когда гроза между отцом и дочерью наконец разразилась.

Авроры не было дома с двух часов пополудни до самого заката. Банкир ходил по длинной каменной террасе с часами в руке, ожидая её возвращения; в сумерках цифры на циферблате едва различались. Обед он отослал нетронутым; газеты лежали на столе неразрезанными. Домашние шпионы, которых мы называем слугами, рассказывали друг другу, что у него так дрожали руки, когда он хотел налить себе вина, что половина графина пролилась на полированное красное дерево. Экономка со своей свитой прокралась в холл и через застеклённые наполовину двери смотрела на тревожного стража террасы. На конюшне обсуждали «скандал» — так называли страшную размолвку отца и дочери. И когда наконец в длинной аллее застучали копыта и мисс Флойд осадила свою чистокровную рыжую кобылу у подножия террасных ступеней, в вечерних тенях уже притаилась публика, жадная до зрелищ и новостей.

Возвращение во Фелден-Вудс.

Но любопытным глазам и ушам досталось немного. Аврора легко соскочила на землю прежде, чем грум успел спешиться ей на помощь, и рыжую кобылу, тяжело дышавшую, с боками в клочьях пены, увели в конюшню.

Мистер Флойд следил за грумом и двумя лошадьми, пока те не скрылись за большими воротами конюшенного двора, а затем очень тихо сказал:

— Ты нехорошо обращаешься с этой лошадью, Аврора. Шестичасовая прогулка не на пользу ни ей, ни тебе. Твой грум должен был понимать это и не допускать подобного.

Велев дочери идти за ним, он направился в кабинет. Там они заперлись и пробыли вдвоём больше часа.

Рано утром гувернантка мисс Флойд уехала из Фелден-Вудса. Между завтраком и ленчем банкир побывал на конюшне и осмотрел любимую рыжую кобылу дочери — прекрасную молодую лошадь крепкого сложения, с мощными мускулами, подготовленную для скачек. Она растянула сухожилие и хромала. Мистер Флойд вызвал грума, тут же расплатился с ним и уволил. Молодой человек не возражал: молча ушёл к себе, снял ливрею, уложил дорожную сумку и покинул дом, даже не простившись с товарищами. Те обиделись и объявили его угрюмой скотиной, которая всегда слишком много о себе воображала для своего места.

Через три дня, 14 июня 1856 года, мистер Флойд с дочерью уехали из Фелден-Вудса в Париж. Аврору определили в очень дорогой и закрытый протестантский пансион девиц Леспар, помещавшийся в величественном особняке на улице Сен-Доминик — между парадным двором и садом, — чтобы там завершить её весьма несовершенное образование.

Год и два месяца мисс Флойд провела вдали от дома, в этом парижском пансионе. На исходе августа 1857 года банкир снова ходит по длинной каменной террасе перед узкими окнами краснокирпичного дома — на этот раз ждёт Аврору из Парижа. Слуги немало удивляются, почему он не переправился через пролив, чтобы забрать дочь. По их мнению, достоинство дома несколько страдает от того, что мисс Флойд путешествует без провожатых.

— Бедняжка молоденькая, об этом грешном мире знает не больше, чем невинный младенец, — говорила экономка. — И одна-одинёшенька среди целой оравы усатых французов!

Арчибальд Мартин Флойд состарился за один день — тот страшный и внезапный день, когда умерла его жена. Но даже эта утрата, казалось, не так сильно подействовала на него, как разлука с дочерью, четырнадцать месяцев отсутствовавшей в Фелден-Вудсе.

Быть может, в шестьдесят пять лет ему стало труднее переносить даже меньшее горе. Но близко наблюдавшие за ним люди говорили, что отсутствие дочери удручает его так, словно она умерла. И сейчас, когда он меряет шагами широкую террасу, а перед ним раскинувшийся пейзаж смутно тает под багряным покровом, которым заходящее солнце одевает всё вокруг; сейчас, когда он с часу на час, почти с минуты на минуту ждёт объятий единственного ребёнка, — Арчибальд Флойд кажется скорее встревоженным и взвинченным, чем радостным в своём ожидании.

Он снова и снова смотрит на часы, останавливается, слушая, как на бекенхемской церкви бьёт восемь. Слух его обострён до неправдоподобия: он сразу улавливает стук колёс далеко на большой дороге. Все треволнения минувшей недели — ничто перед лихорадочной тревогой этой минуты. Проедет карета мимо или остановится у ворот? Наверное, только чудесная сила отцовской любви и надежды может заставить сердце биться так громко. Карета останавливается. Он слышит лязг ворот; багряный пейзаж мутнеет и расплывается у него перед глазами, и дальше он ничего не сознаёт, пока чьи-то руки порывисто не обхватывают его шею и Аврора не прячет лицо у него на плече.

Мисс Флойд приехала в жалком наёмном экипаже. Едва она вышла, а расторопные слуги приняли её скудный багаж, экипаж уехал. Банкир повёл дочь в кабинет, где четырнадцать месяцев назад они так долго беседовали. На письменном столе горела лампа, и Арчибальд Флойд подвёл дочь к свету.

За год девушка превратилась в женщину — женщину с огромными запавшими чёрными глазами и бледными осунувшимися щеками. Видно, учение в парижском пансионе оказалось для избалованной наследницы непосильным.

— Аврора, Аврора, — жалобно воскликнул старик, — как ты плохо выглядишь! Как переменилась! Как…

Она легко, но властно прикрыла ему губы рукой.

— Не говори обо мне, — сказала она. — Я оправлюсь. Но ты… ты, отец… ты ведь тоже изменился.

Ростом она была с отца. Положив руки ему на плечи, Аврора долго и пристально вглядывалась в него. И пока она смотрела, глаза, прежде сухие, медленно наполнились слезами, и слёзы беззвучно потекли по её осунувшимся щекам.

— Отец мой, мой любящий отец, — проговорила она прерывающимся голосом, — будь у меня сердце из алмаза, оно, кажется, и тогда разбилось бы при виде того, как переменилось это дорогое лицо.

Старик остановил её нервным, почти испуганным жестом.

— Ни слова, ни слова, Аврора, — торопливо сказал он. — Вернее, только одно. Тот человек… он умер?

— Да.

Глава 3. Что стало с бриллиантовым браслетом

Родственники Авроры наперебой заговорили о том, как дурно отразился на ней год в Париже. Боюсь, репутация девиц Леспар в кругу знакомых Фелден-Вудса немало пострадала оттого, что мисс Флойд подурнела. К тому же она была подавлена, почти не ела, плохо спала, нервничала и впадала в истерику, перестала интересоваться своими собаками и лошадьми — словом, стала совсем другим человеком. Миссис Александр Флойд объявила: яснее ясного, эти жестокие француженки замучили бедную Аврору учением и довели до полного истощения. Девочка к занятиям не привыкла, говорила она; привыкла к движению, к свежему воздуху и, несомненно, зачахла в душной классной комнате.

Но Аврора принадлежала к тем впечатлительным натурам, которые быстро оправляются от всякого угнетающего влияния. В начале сентября Люси Флойд приехала в Фелден-Вудс и нашла красавицу родственницу почти совершенно отдохнувшей от тягот парижского пансиона. Говорить о нём та, однако, по-прежнему не желала. На пылкие расспросы Люси отвечала коротко: ненавидит девиц Леспар и улицу Сен-Доминик, а одно воспоминание о Париже ей противно. Подобно большинству барышень с чёрными глазами и иссиня-чёрными волосами, мисс Флойд умела ненавидеть от души. Люси поэтому не стала больше расспрашивать о явно неприятном предмете. Бедную Люси выучили с беспощадной добросовестностью: она говорила на шести языках, знала всё о естественных науках, прочла Гиббона, Нибура и Арнольда от титульного листа до имени печатника и считала наследницу великовозрастной блистательной неучью. Потому и отнесла спокойно её нелюбовь к Парижу на счёт отвращения к урокам и больше об этом не думала. Иные причины, по которым мисс Флойд почти содрогалась от ужаса при воспоминаниях о Париже, лежали далеко за пределами бесхитростной проницательности Люси.

Пятнадцатого сентября был день рождения Авроры, и в эту девятнадцатую годовщину появления дочери на земной сцене Арчибальд Флойд решил дать праздник, чтобы и соседи по графству, и лондонские знакомые могли полюбоваться прекрасной наследницей.

Миссис Александр приехала в Фелден-Вудс распоряжаться приготовлениями к балу в честь дня рождения. Повезла Аврору и Люси в Лондон — заказать ужин и оркестр, выбрать барышням платья и венки. В салоне модистки наследница банкира чувствовала себя совсем не на месте. Зато цвет и форму она чувствовала безошибочно — явный признак художественной натуры. Пока бедная кроткая Люси доставляла продавщицам бесконечные хлопоты и перебирала бесчисленные коробки цветов в поисках убора, который подошёл бы к розовым щекам и золотым волосам, Аврора одним взглядом окинула яркие цветники раскрашенного батиста и схватила венок, похожий на корону: ярко-алые ягоды среди поникших перепутанных тёмно-зелёных блестящих листьев, словно только что сорванных у бегущего ручья. За затруднениями Люси она наблюдала с улыбкой, в которой жалость наполовину смешивалась с презрением.

— Поглядите на бедное растерянное дитя, — сказала она. — Я знаю: ей хочется приложить к золотым волосам розовое и жёлтое. Глупенькая Люси, разве ты не понимаешь, что твоя красота как раз не нуждается в украшениях? Немного жемчуга, несколько незабудок или венок из кувшинок да облако белого аэрофана — и ты станешь сильфидой. А тебе, верно, хочется янтарного атласа и огромных роз!

От модистки они поехали к мистеру Гантеру на Беркли-сквер. В этом всемирно известном заведении миссис Александр распорядилась изготовить индеек в желе, окорока, хитроумно забальзамированные в крепких винах и бульонах, и другие образцы того возвышенного кондитерского искусства, которое стоит на полпути между кухней и фокусничеством и в котором учёный с Беркли-сквер не знает соперников. Когда новозеландец бедного Томаса Бабингтона Маколея1 явится размышлять над развалинами собора Святого Павла, он, быть может, посетит и останки этого более скромного храма на Беркли-сквер. И будет дивиться ведёркам для льда и формам для желе, ледникам и сотейникам, жаровням, давно остывшим и забытым, — всему таинственному снаряжению умершего искусства.

Из Вест-Энда миссис Александр поехала на Чаринг-Кросс: ей предстояло исполнить поручение у Дента — купить часы одному из сыновей, который как раз отправлялся в Итон.

Пока миссис Александр и Люси выбирали часы, Аврора устало откинулась в карете. Следовало заметить, что, хотя мисс Флойд во многом вернула себе прежнюю живость и весёлость, стоило ей на несколько минут остаться одной, как по лицу иной раз пробегала мрачная тень: выражение тяжёлого раздумья, прежде ему несвойственное. Эта тень лежала на её красоте и сейчас, когда она хмуро смотрела в открытое окно на прохожих. Покупка затянулась. Аврора уже почти четверть часа безучастно следила за сменявшимися фигурами в толпе, когда один торопившийся мимо мужчина заметил её в окне и вздрогнул от неожиданности. Он всё же прошёл дальше, быстрым шагом направившись к казармам конной гвардии, но, не дойдя до угла, вдруг остановился как вкопанный. Две-три минуты простоял, задумчиво почёсывая затылок большой рукой без перчатки, а потом медленно вернулся к магазину мистера Дента. Это был широкоплечий, бычьешеий малый с рыжеватыми бакенбардами, в короткополом сюртуке и с пёстрым шейным платком. Он курил громадную сигару, едкий дым которой соперничал с сильнейшим запахом недавно выпитого рома с водой. Об общественном положении джентльмена свидетельствовали гладкая голова бультерьера, высовывавшаяся из кармана сюртука, с круглыми любопытными глазами, и бленхейм-спаниель под мышкой. Из всех людей между Кокспер-стрит и статуей короля Карла этот меньше всего, казалось, мог иметь какое-либо дело к мисс Авроре Флойд. Однако он спокойно подошёл к карете, положил локти на дверцу и кивнул ей с дружеской фамильярностью.

— Ну, как живёте? — сказал он, не утруждая себя тем, чтобы вынуть вонючую сигару изо рта.

После краткого приветствия он умолк и принялся медленно водить большими карими глазами, задумчиво рассматривая мисс Флойд и её экипаж. Наблюдательность его простиралась так далеко, что он особо отметил пухлую сафьяновую сумку на заднем сиденье и мимоходом осведомился, «есть ли чего ценного в ридикюле у старой-то».

Но Аврора недолго позволила ему предаваться этим неспешным наблюдениям. Сверкнув на него глазами, она резко и отрывисто спросила, имеет ли он что-нибудь ей сказать; лицо её пылало от негодования.

Сказать ему было что. Но он сунул голову в окно и передал своё сообщение — в чём бы оно ни состояло — пропитанным ромом шёпотом, доступным слуху одной Авроры. Закончив шептать, вынул из нагрудного кармана засаленную записную книжку в кожаном переплёте и огрызок карандаша с глубокими следами зубов, написал две-три строчки, вырвал листок и передал Авроре.