Аврора Флойд

«Всё-таки отрадно было бы знать: разбейся я при крушении поезда или упади с воздушного шара, хоть одно существо на свете почувствует, что без меня мир опустел. Интересно, любили бы меня мои дети? Едва ли. Я заморозил бы их юную нежность латинской грамматикой; они дрожали бы, проходя мимо двери моего кабинета, и переходили бы на испуганный шёпот, когда папа мог их услышать».

Женским идеалом Тальбота Болстрода было кроткое, женственное создание в сиянии светло-рыжеватых волос; робкая душа с потупленным взглядом из-под золотистых ресниц; застенчивое существо, бледное и строгое, как средневековые святые на его прерафаэлитских гравюрах, незапятнанное, как собственное белое платье. Оно должно было обладать всеми женскими достоинствами и талантами, но проявлять их только в тесном домашнем кругу.

Быть может, Тальботу показалось, что он встретил свой идеал, когда семнадцатого сентября 1857 года вошёл с корнетом Молдоном в длинную гостиную Фелден-Вудса.

Люси Флойд стояла возле открытого рояля; её белое платье и бледно-золотые волосы заливал осенний солнечный свет. Много времени спустя, после бурной поры, когда этот образ стёрся и забылся, Тальбот снова увидел в памяти озарённую солнцем фигуру, и длинная гостиная развернулась перед его глазами, словно картина.

Да, вот его идеал. Эта изящная девушка с вечно играющим в волосах мерцанием света и скромно опущенными белыми веками. Однако, как всегда сдержанный, капитан Болстрод после коротких приветствий сел возле рояля и стал смотреть на Люси серьёзными глазами, в которых не выражалось особенного восхищения.

В вечер бала он почти не заметил Люси Флойд. В сущности, она была из тех красавиц, которым свечи мало к лицу: её волосам требовалось солнце, чтобы зажечь вокруг лица золотой ореол, а нежная розовость щёк бледнела в резком свете огромных люстр.

Пока капитан Болстрод созерцал Люси серьёзным, задумчивым взглядом, стараясь понять, отличается ли она чем-нибудь от других знакомых ему девушек и столь же ли чиста душой, как прекрасна лицом, окно напротив него потемнело: между ним и солнечным светом встала Аврора Флойд.

Дочь банкира остановилась на пороге распахнутого до пола окна, обеими руками держась за ошейник громадного мастифа, и нерешительно заглянула в комнату.

Мисс Флойд терпеть не могла утренних визитёров и прикидывала, заметили ли её или ещё можно ускользнуть незамеченной.

Но пёс залился громовым лаем, и дело решилось само собой.

— Тише, Гав-Гав, — сказала она. — Тише, тише, мальчик.

Да, собаку звали Гав-Гав. Псу исполнилось двенадцать лет. Аврора дала ему это имя, когда ей шёл седьмой год, а он был неуклюжим головастым щенком: разваливался на столе во время её уроков, опрокидывал чернильницы на тетрадки и поедал целые главы сокращённой истории Пиннока.

Услышав её голос, джентльмены встали. Мисс Флойд вошла и села поодаль от капитана и Люси, вертя в руках соломенную шляпу и глядя на собаку. Пёс решительно устроился у её кресла и, довольный, застучал по ковру тяжёлым хвостом, словно выбивал двойные удары дверного молотка.

Говорила Аврора мало, а небрежная поза выражала полное равнодушие к посетителям; и всё же её красота затмила бедную Люси, как восходящее солнце гасит звёзды.

Толстые чёрные косы над низким лбом складывались в высокую диадему, венчая восточную императрицу. Императрицу с сомнительным носом, это правда, но царствующую по божественному праву своих глаз и волос. Разве дивные чёрные глаза, которые, быть может, сияют нам лишь однажды в жизни, сами по себе не дают права на царский сан?

Тальбот Болстрод отвернулся от своего идеала, чтобы взглянуть на эту черноволосую богиню с грубой соломенной шляпой в руке и огромной головой мастифа на коленях. Он снова заметил ту рассеянность, которая озадачила его в вечер бала. Она вежливо слушала гостей и отвечала на обращённые к ней слова; но Тальботу казалось, что ей приходится усилием воли заставлять себя следить за разговором.

«Наверное, ждёт не дождётся, когда я уйду, — подумал он. — И, без сомнения, считает меня скучнейшим субъектом, потому что я не говорю с ней о лошадях и собаках».

Капитан возобновил беседу с Люси. Выяснилось, что говорила она точь-в-точь как другие знакомые ему барышни, знала всё то же, что они, и бывала там же, где бывали они. Всё это обсуждалось уже не раз, но Люси вела беседу с очаровательной благопристойностью.

«Славная девушка, — подумал Тальбот, — и была бы превосходной женой для сельского помещика. Хотелось бы, чтобы она в меня влюбилась».

Люси рассказывала ему об одной из поездок по Швейцарии, где прошлой осенью побывала с отцом и матерью.

— А ваша родственница? — спросил он. — Она ездила с вами?

— Нет, Аврора училась в Париже, у девиц Леспар.

— Леспар, Леспар! — повторил он. — Протестантский пансион в предместье Сен-Доминик. Да ведь там воспитывают одну мою родственницу, мисс Тревиллиан! Она там уже года три или четыре. Вы помните Констанс Тревиллиан по пансиону девиц Леспар, мисс Флойд? — спросил Тальбот, обращаясь к Авроре.

— Констанс Тревиллиан! Да, помню, — ответила дочь банкира.

Больше она ничего не сказала, и на несколько мгновений установилось довольно неловкое молчание.

— Мисс Тревиллиан — моя кузина, — сказал капитан.

— Неужели!

— Надеюсь, вы были очень дружны.

— О да.

Она наклонилась к собаке и ласкала её огромную голову, даже не поднимая глаз, пока говорила о мисс Тревиллиан. Казалось, эта тема была ей совершенно безразлична и она не считала нужным даже притвориться заинтересованной.

Тальбот Болстрод закусил губу: его гордость была задета. «Верно, эта надменная наследница презирает Тревиллианов из Тредетлина, — подумал он, — потому что им нечем похвалиться, кроме нескольких сотен акров бесплодной пустоши, нескольких истощившихся оловянных рудников и родословной со времён короля Артура».

Пока офицеры сидели в гостиной, туда вошёл Арчибальд Флойд и приветствовал гостей Фелден-Вудса.

— Вы проделали долгий путь, джентльмены, — сказал он. — Вашим лошадям нужно отдохнуть. Разумеется, вы у нас пообедаете. Нынче полнолуние, обратно поедете — будет светло как днём.

Тальбот взглянул на Фрэнсиса Льюиса Молдона, который сидел, в простодушном восхищении разинув рот и уставившись на Аврору. Молодой офицер знал, что наследница со своими пятьюдесятью тысячами — не для него; но оттого смотреть на неё и мечтать, что и он, как капитан Болстрод, мог бы оказаться старшим сыном богатого баронета, было едва ли менее приятно.

Мистер Молдон принял приглашение столь же сердечно, как оно было сделано; да и Тальбот Болстрод ответил с меньшей, чем обычно, чопорностью.

За разговором прозвенел звонок к завтраку, и небольшое общество перешло в столовую. Миссис Александр Флойд уже сидела за дальним концом стола. Тальбот устроился возле Люси, мистер Молдон — напротив них, а Аврора заняла место подле отца.

Старик был внимателен к гостям, но даже самый поверхностный наблюдатель заметил бы, как неусыпно он следит за Авророй. На его изнурённом заботами лице постоянно жило выражение нежной тревоги. При каждой паузе в разговоре он обращал к дочери взгляд и едва мог отвести его, чтобы исполнить обыкновенные обязанности хозяина. Если она говорила, он слушал — слушал так, словно за каждым небрежным, чуть презрительным словом скрывался тайный смысл, который ему надлежало отыскать и разгадать. Если она молчала, он наблюдал ещё пристальнее, быть может, пытаясь проникнуть сквозь мрачную завесу, которая порою ложилась на её прекрасное лицо.

Беседа с Люси и миссис Александр не настолько поглотила Тальбота Болстрода, чтобы он не заметил этой особенности в обращении отца с единственной дочерью. Он увидел и другое: говоря с банкиром, Аврора теряла ту вялую небрежность, то полуусталое, полупрезрительное равнодушие, которое, казалось, было обычно для неё. Тревожная бдительность Арчибальда Флойда в какой-то мере отражалась и в дочери — правда, лишь порывами, ибо чаще она вновь погружалась в ту угрюмую задумчивость, которую капитан Болстрод отметил в вечер бала. И всё-таки это чувство в ней было, то же самое, что в отце, хотя менее постоянное и сильное: настороженная, тревожная, полупечальная любовь, едва ли возможная при обыкновенных обстоятельствах. К досаде своей, Тальбот Болстрод всё больше размышлял об этом и всё рассеяннее слушал простые речи Люси.

«Что бы это значило? — думал он. — Влюбилась в кого-то, за кого отец запретил ей выйти, и теперь старик старается загладить свою суровость? Едва ли. Женщина с такой посадкой головы и такой шеей непременно должна быть честолюбива — честолюбива и мстительна скорее, чем податлива нежной страсти. Не проиграла ли она половину состояния на тех скачках, о которых спрашивала меня? Я потом у неё узнаю. Быть может, отобрали её книжку ставок, или охромела любимая лошадь, или пристрелили любимую собаку, чтобы избавить её от чумы. Избалованный ребёнок, конечно, эта наследница; и отец, верно, заказал бы для неё копию Луны, если бы ей вздумалось потребовать это небесное светило».

После завтрака банкир повёл гостей в сады, далеко раскинувшиеся по двум сторонам дома, — те самые сады, которые девятнадцать лет назад помогала разбивать бедная Элиза Флойд.

Тальбот Болстрод из-за крымской раны двигался несколько скованно, но миссис Александр и её дочь приноравливали шаг к нему. Аврора шла впереди, с отцом и мистером Молдоном, а мастиф не отставал от её ног.

— Ваша родственница, кажется, довольно горда? — спросил Тальбот у Люси, когда разговор зашёл об Авроре.

— Аврора горда! Ах нет, что вы! Если у неё и есть недостаток — а это самая милая девушка на свете, — так, пожалуй, в том, что гордости ей как раз недостаёт. Я говорю о слугах и тому подобных людях. Она с такой же охотой заговорит с кем-нибудь из садовников, как с вами или со мной; и вы не заметите никакой разницы в её обращении, разве что с ними она будет даже немного сердечнее, чем с нами. Бедняки в окрестностях Фелдена её боготворят.

— Аврора пошла в мать, — сказала миссис Александр. — Живой портрет бедной Элизы Флойд.

— Миссис Флойд была соотечественницей своего мужа? — спросил Тальбот. Ему хотелось понять, откуда у Авроры эти огромные блестящие чёрные глаза и столько южного в красоте.

— Нет, жена моего дяди происходила из ланкаширской семьи.

Из ланкаширской семьи! Если бы Тальбот Рэли Болстрод знал, что фамилия этого семейства — Проддер! Что один из представителей гордого рода провёл юность в приятных занятиях юнги: варил густой кофе и поджаривал жирную сельдь к утренней трапезе угрюмого капитана, получая от крепкого носка хозяйского сапога куда больше телесных вразумлений, чем настоящих медных монет королевства! Если бы он знал, что двоюродная бабушка этой презрительной особы, шедшей впереди во всём величии своей красоты, когда-то держала лавочку в глухой ливерпульской улице и, насколько было известно всем, кроме банкира, могла держать её и до сих пор! Но сведения эти благоразумно скрывали даже от самой Авроры. Ей почти ничего не было известно, кроме того, что, хотя она и родилась с той самой иносказательной серебряной ложкой во рту, всё же была беднее других девушек: у неё не было матери.

Миссис Александр, Люси и капитан догнали остальных на деревенском мостике, где Тальбот остановился передохнуть. Аврора перегнулась через грубые деревянные перила и лениво смотрела на воду.

— Ваш любимец выиграл скачки, мисс Флойд? — спросил он, разглядывая её профиль на фоне солнечного света. Профиль, бесспорно, не слишком красивый, если бы не длинные чёрные ресницы и не сияние под ними, которого не могла скрыть даже самая тёмная их тень.

— Какой любимец? — спросила она.

— Тот конь, о котором вы говорили со мной на балу, Тандерболт. Он выиграл?

— Нет.

— Очень жаль это слышать.

Аврора подняла на него глаза, покраснев от гнева.

— Почему? — спросила она.

— Я думал, вы желали ему победы.

Произнеся это, Тальбот впервые заметил, что Арчибальд Флойд стоит достаточно близко, чтобы слышать их разговор, и вдобавок наблюдает за дочерью ещё пристальнее обычного.

— Не говорите со мной о скачках: это огорчает папу, — тихо сказала Аврора капитану. Тальбот поклонился. «Значит, я угадал, — подумал он. — Вот она, семейная тайна: скачки. Верно, мисс Флойд изо всех сил старается довести отца до банкротства, чтобы его имя попало в „Газетт“, а он всё равно, видно, любит её до безумия. Тогда как я…» В этих словах было столько фарисейства, что капитан Болстрод не стал заканчивать мысль даже про себя. Думал же он вот о чём: «Эту девушку, из-за которой отец, быть может, проводит ночи без сна и дни в мучительной тревоге, нежно любят; а меня, образец для всех старших сыновей Англии, никто за всю жизнь не любил».

В половине седьмого большой колокол Фелден-Вудса залился громким звоном. Он дрожал над верхушками деревьев, возвещая всей округе, что семейство идёт переодеваться к обеду. В семь колокол зазвонил снова, извещая жителей Бекенхема и Уэст-Уикема: хозяин Флойд с домочадцами садится за стол. Но звон этот не был ни пустым, ни неприятным: голодным беднякам он обещал остатки еды, вкусные и нежные яства, которые отдавали почти без просьб в помещениях для прислуги. Обрезки фрикандо и кусочки изысканных блюд, четвертинки цыплят и тушки фазанов пошли бы откармливать свиней к Рождеству, если бы Арчибальд Флойд строго не приказал раздавать всё желающим.

Мистер Флойд и его гости оставались в садах и после того, как дамы ушли переодеваться. Обед прошёл очень оживлённо: Александр Флойд приехал из Сити к жене и дочери и привёз шумного мальчика, которому предстояло отправиться в Итон и который страстно обожал Аврору. Тальбот Болстрод не мог понять, объяснялось ли всё влиянием этого юного джентльмена или той переменчивостью, которая, казалось, была свойственна девушке. Несомненно лишь то, что мрачная туча исчезла с лица мисс Флойд и она отдалась веселью с таким сияющим очарованием, что отец вспомнил вечер, когда Элиза Персивал в последний раз играла леди Тизл, прощаясь со сценой маленького ланкаширского театра.

Этой перемены в дочери было достаточно для полного счастья Арчибальда Флойда. Улыбки Авроры словно оживили всех присутствующих. Лёд растаял: выглянуло солнце, и зиме наконец пришёл конец. Тальбот Болстрод ломал голову, пытаясь понять, почему эта женщина — такое несравненное, пленительное создание. Почему, сколько бы он ни спорил с очевидным, он всё же позволяет черноглазой сирене себя околдовать; охотно пьёт из чаши с бангом, которую она ему протягивает, и быстро пьянеет.

«В свой светловолосый идеал я почти мог бы влюбиться, — думал он, — но этой необыкновенной девушкой невольно восхищаешься. Она похожа на миссис Нисбетт в зените славы и красоты; на Клеопатру, плывущую по Кидну; на Нелл Гвин, продающую апельсины; на Лолу Монтес, сражающуюся с баварскими студентами; на Шарлотту Корде, которая с ножом в руке стоит за спиной друга народа, сидящего в ванне. Она похожа на всё прекрасное, странное, порочное, неженственное и чарующее; именно в такое создание иной дурак непременно влюбится».

Он ушёл на другой конец комнаты, подальше от чаровницы, и сел возле рояля, за которым Люси Флойд играла медленные, гармоничные симфонии Бетховена. Гостиная в Фелден-Вудсе была так длинна, что, сидя у рояля, капитан Болстрод смотрел на весёлую группу вокруг наследницы словно из заднего ряда ложи на театральную сцену. Наблюдая за изящными жестами Авроры и игрой её сверкающих глаз, он почти пожалел, что у него нет бинокля. Потом повернулся к роялю, прислушался к усыпляющей музыке и стал созерцать лицо Люси, дивно белое в сиянии той полной луны, о которой говорил Арчибальд Флойд. Свет её лился в открытое окно и гасил тусклые восковые свечи на рояле.

Всё, чего особенно недоставало красоте Авроры, Люси получила в избытке. Нежность очертаний, совершенство черт, чистота красок — всё было при ней. Но если одно лицо ослепляло сияющим великолепием, прелесть другого производила лишь слабое впечатление: оно возникало медленно, исчезало быстро. На свете столько Люси и так мало Аврор! К одной невозможно было подступиться с меркой критика, другую рассматривали безжалостно. Тальбота Болстрода влекло к Люси смутное убеждение, что именно это доброе робкое создание предназначено сделать его счастливым. Но смотрел он на неё так спокойно, словно она была статуей, и замечал её недостатки не хуже скульптора, разбирающего работу соперника.

И всё же это была как раз та женщина, из которой вышла бы хорошая жена. Заботливая мать воспитывала её именно для этого. Чистота и добродетель с колыбели охраняли и окружали её. Она не видела непристойных зрелищ, не слышала непристойных речей. О пороках и ужасах огромного мира знала не больше младенца. Она была благовоспитанна, образованна, владела светскими искусствами; и пусть множество девушек являли точно такой же образец изящной женственности — это был, несомненно, самый высокий, самый святой и самый лучший образец.

Позднее, когда фаэтон капитана Болстрода подвели к ступеням перед парадным входом, небольшое общество собралось на террасе проводить офицеров. Банкир сказал гостям, что надеется видеть в этом посещении Фелдена начало долгого знакомства.

— Я собираюсь увезти Аврору и племянницу в Брайтон, на месяц или около того, — сказал он, пожимая капитану руку. — Но когда мы вернёмся, приезжайте к нам как можно чаще.

Тальбот поклонился и, запинаясь, поблагодарил банкира за радушие. Аврора и её родственник Перси Флойд, юный итонец, уже спустились по ступеням и любовались чистокровными гнедыми капитана Болстрода; глядя на эту картину при лунном свете, капитан то и дело отвлекался от разговора.

Он никогда не забывал этой картины. Аврора с венцом кос, глухо черневших на фоне фиолетового воздуха, в шёлковом платье, мерцавшем в неверном свете; изящная голова гнедой лошади над её плечом; белые, унизанные кольцами руки ласкают тонкие лошадиные уши, а полуслепой старый мастиф, смутно ревнуя, жалобно скулит подле неё.

Как удивительно бывает взаимное расположение между иными людьми и бессловесными тварями! Думаю, лошади и собаки понимали каждое слово Авроры, в тёмной глубине своих немых душ боготворили её и охотно пошли бы на смерть, чтобы ей услужить. Тальбот наблюдал за всем этим в тревожном недоумении.

«Неужели эти существа мудрее нас? — думал он. — Неужели они различают в девушке высшие качества, которых не видим мы, и преклоняются перед их величием? Будь эта ужасная женщина с её неженскими вкусами и загадочными склонностями низка, труслива, лжива или нечиста, вряд ли мастиф любил бы её так; вряд ли мои чистокровные позволили бы её рукам касаться уздечек. Пёс зарычал бы, лошади стали бы кусаться — как бывало в те далёкие времена, когда животные распознавали колдовство и злых духов и содрогались от присутствия нечистой силы. Пожалуй, эта мисс Флойд — доброе, великодушное создание; из тех, кого повесы называют славными девчонками. Только „Скаковой календарь“ и „Справочник Раффа“ она знает так же хорошо, как другие барышни — романы мисс Йонг. Мне, право же, жаль её».

Глава 5. Джон Меллиш

Дом, который банкир снял в Брайтоне на октябрь, примостился высоко на Ист-Клиффе, далеко над волнами, гонимыми ветром. В ясные осенние утра из верхних окон смутно виднелся багровый берег у Шорхема, а Цепной пирс казался ленточкой, протянутой внизу у обрыва. На мой вкус, место куда приятнее ровных террас на западе, из окон которых море выглядит маленьким, а горизонт — отстоящим от набережной всего на какую-нибудь половину мили.

Прежде чем увезти дочь и её родственницу в Брайтон, мистер Флойд сделал распоряжение, которое, несомненно, счёл убедительным доказательством собственной мудрости: нанял даму, призванную соединять обязанности гувернантки, компаньонки и блюстительницы приличий при Авроре. По словам миссис Александр, та крайне нуждалась в образованной и бдительной наставнице, которая взялась бы направлять и подрезать буйные побеги её натуры, с младенчества предоставленные самим себе. Прекрасному кусту больше не позволят стелить дикие ветви по земле или по своей прихоти тянуться к голубому небу: его подстригут, подрежут и чинно прикрепят к каменной стене общества жестокими гвоздями и врезающимися в кору полосками ткани. Иными словами, в «Таймс» появилось объявление: в семью джентльмена, для которого размер жалованья не имеет значения, требуется благородная по происхождению и воспитанию дама, способная завершить образование девушки и составить ей общество. При условии, разумеется, что означенная дама в совершенстве владеет всеми существующими на свете искусствами и вообще представляет собой такое исключительное и необычайное существо, какие встречаются лишь в отделе объявлений популярной газеты.

Но даже если бы весь мир населяли исключительные существа, мистеру Флойду едва ли прислали бы больше ответов, чем обрушилось на несчастного почтмейстера в Бекенхеме. Тот всерьёз подумывал нанять телегу, чтобы возить письма во Фелден. Объяви банкир, что ищет жену, и укажи размеры своего дохода — писем вряд ли было бы больше. Казалось, всё женское население Лондона как один человек воспылало желанием развить ум и облагородить манеры дочери джентльмена, для которого жалованье не имеет значения. Вдовы офицеров, священников, юристов и купцов, дочери знатных, но обедневших джентльменов, осиротевшие дочери всевозможных благородных и выдающихся особ — каждая без исключения заявляла, что из всех живущих на земле именно она лучше других подходит на эту должность. Миссис Александр Флойд отобрала шесть писем, остальные бросила в корзину, велела подать карету банкира и отправилась в Лондон повидать шестерых корреспонденток. Дама практическая и энергичная, она устроила соискательницам столь суровую поверку, что, вернувшись к мистеру Флойду, объявила: только одна из них хоть на что-нибудь годится и завтра же приедет в Фелден-Вудс.

Избранница была вдовой прапорщика, умершего через полгода после свадьбы и примерно за полтора часа до того, как ему предстояло унаследовать какое-то несметное состояние. Подробности этой истории друзья несчастной вдовы так и не сумели уяснить. Но при всей своей туманности она достаточно ясно определяла жизненную участь миссис Уолтер Пауэлл — женщины, обманутой в надеждах. У неё были прямые светлые волосы, голову она склоняла с благовоспитанной скромностью. Она вышла из школы, чтобы выйти замуж, и после шести месяцев супружества вернулась в ту же школу наставницей младших учениц. Всю жизнь она либо училась, либо учила; в молодости занималась своего рода преподаванием со дня на день, утром обучая тому, что выучила накануне вечером; не упускала случая пополнить свои познания; приобрела механическую сноровку в музыке и живописи и попугайскую ловкость в иностранных языках. Она прочла все положенные ей книги и знала всё, что ей полагалось знать, а вне этого круга, за стенами классной комнаты, оставалась невежественной, бездушной, низменной и вульгарной. Аврора кое-как проглотила горькую пилюлю и приняла миссис Пауэлл как лицо, уполномоченное её совершенствовать, — своего рода балласт, который предстояло бросить в блуждающую ладью, чтобы выправить её своенравный курс и уберечь от скал и отмелей.

— Видно, придётся мне её терпеть, Люси, — сказала она, — и позволить этому бедному выцветшему созданию меня развивать и воспитывать. Интересно, будет ли она похожа на мисс Драммонд, которая отпускала меня с уроков и читала романы, пока я носилась по саду и конюшням? Я её вытерплю, Люси, пока со мной ты; но, окажись я прикованной наедине к этой угрюмой бледной сторожевой собаке, я бы, кажется, сошла с ума.

Из Фелдена в Брайтон мистер Флойд и его домашние поехали в просторной дорожной карете банкира. Горничная Авроры сидела сзади на открытом сиденье, на крыше громоздились дорожные сундуки, а внутри экипажа поместилась миссис Пауэлл с юными подопечными. Миссис Александр вернулась в Фулем, выполнив, по её мнению, свой долг: обеспечила Аврору попечительницей. Люси же должна была остаться с Авророй в Брайтоне и вместе с ней ездить верхом по меловым холмам. Верховых лошадей отправили накануне с грумом Авроры, седым и довольно угрюмым стариком, тридцать лет прослужившим у Арчибальда Флойда; мастиф по имени Гав-Гав ехал с хозяйкой в карете.