Аврора Флойд

Примерно через неделю после приезда в Брайтон Аврора и Люси гуляли по Уэст-Клиффу. При их приближении со скамьи поднялся джентльмен с негнущейся ногой, до тех пор слушавший оркестр, и медленно направился к ним. Люси, слегка покраснев, опустила глаза, а Аврора в ответ на приветствие капитана Болстрода протянула ему руку.

— Я так и думал, что непременно встречу вас здесь, мисс Флойд, — сказал он. — Я приехал только сегодня утром и собирался зайти к Фолторпу узнать адрес вашего отца. Он совершенно здоров?

— Совершенно… да, то есть… довольно здоров. — Пока она говорила, по лицу скользнула тень. Удивительно легко сменялись на этом лице свет и тени. — Но мы не ожидали увидеть вас в Брайтоне, капитан Болстрод. Мы думали, ваш полк всё ещё стоит в Виндзоре.

— Да, мой полк… то есть Одиннадцатый всё ещё в Виндзоре, но я продал свой офицерский патент.

— Продали патент! — И Аврора, и Люси широко раскрыли глаза, услышав эту новость.

— Да, мне наскучила военная служба. Теперь, когда война кончилась, это скучное занятие. Можно было, конечно, перевестись и поехать в Индию, — добавил он, словно возражая на собственные доводы, — но я уже не молод, и странствовать по свету мне надоело.

— А я хотела бы поехать в Индию, — сказала Аврора, глядя на море.

— Ты, Аврора? Но зачем? — воскликнула Люси.

— Потому что я ненавижу Англию.

— Я думала, тебе не нравится Франция.

— Я ненавижу их обе. Зачем существует этот огромный мир, если мы должны вечно сидеть на одном месте, прикованные к одним и тем же мыслям, скованные тесным кругом одних и тех же людей, вечно видеть тех, кого ненавидим, и слышать о них, не имея возможности избавиться даже от мерзкого звука их имён? Я хотела бы стать миссионеркой и отправиться в глубь Африки с доктором Ливингстоном и его семьёй. И отправилась бы, если бы не папа.

Бедная Люси смотрела на Аврору в беспомощном изумлении. Тальбот Болстрод снова впадал в то недоумение, в какое неизменно повергала его эта девушка. Что значили эти приступы уныния и вспышки горечи у девятнадцатилетней наследницы? Может быть, всё-таки всего лишь желание казаться необыкновенной?

Пока он задавал себе этот вопрос, Аврора обратила к нему самую сияющую улыбку.

— Вы ведь придёте повидать папу? — спросила она.

Капитан Болстрод объявил, что не желает большего счастья, чем засвидетельствовать почтение мистеру Флойду, и в доказательство пошёл с барышнями к Ист-Клиффу.

С этого утра офицер стал постоянным гостем в доме банкира. Играл с Люси в шахматы, аккомпанировал ей на фортепьяно, когда она пела, давал ценные советы, когда она писала акварелью: здесь клал светлый мазок, там обозначал просвет неба, усиливал коричневые тона осенней листвы и лиловые краски у горизонта. Словом, был всячески полезен молодой особе, которая, как нам известно, владела всеми подобающими леди искусствами. Миссис Пауэлл сидела у одного из окон уютной гостиной и озаряла молодых людей благосклонным светом своего поблёкшего лица и бледно-голубых глаз, воплощая в собственной особе все требования приличия. Аврора же, когда погода не позволяла ей ездить верхом, занимала себя скорее беспокойно, чем полезно: хватала книги и бросала их, теребила Гав-Гаву уши, смотрела в окна, рисовала карикатуры на прогуливающихся по обрыву и поминутно доставала чудесные маленькие часики с подвешенной к ним гроздью необъяснимых золотых безделушек — узнать, который час.

Наклоняясь над фортепьяно или рисовальной доской Люси, обдумывая очередной ход ферзём, Тальбот Болстрод имел довольно досуга, чтобы наблюдать за мисс Флойд и ужасаться бесцельности, с какой молодая особа проводила дождливые утра. Порою он видел, как она углублялась в «Беллз лайф», к великому ужасу миссис Уолтер Пауэлл: та смутно представляла себе нечестивые дела, описываемые в этой страшной газете, но не решалась настолько воспользоваться своей властью, чтобы запретить её чтение.

Миссис Пауэлл с молчаливым одобрением наблюдала, как сближаются кроткая Люси Флойд и капитан. Поначалу она опасалась, что Тальбот ухаживает за Авророй, но поведение обоих скоро рассеяло тревогу. Нельзя было обращаться с офицером приветливее, чем обращалась мисс Флойд, и всё же она проявляла к нему то же равнодушие, что ко всему прочему, кроме собаки и отца. Неужели это почти совершенное лицо, эта горделивая грация не имели власти над дочерью банкира? Возможно ли часами находиться в обществе самого красивого и знатного человека из всех, кого когда-либо встречала, и оставаться столь же безмятежной сердцем, как в начале знакомства? Среди них был человек, который непрестанно задавал себе этот вопрос и никак не находил удовлетворительного ответа, — Люси Флойд. Бедная Люси Флойд, денно и нощно игравшая в уме в ту старую немецкую игру, в которую играли Фауст и Маргарита с распустившейся розой в саду: «Любит — не любит!»

Миссис Уолтер Пауэлл могла в своей близорукости считать, что капитана Болстрода привлекает на Ист-Клифф Люси; но сама Люси знала правду — горькую, мучительную правду.

«Внимание капитана Болстрода к мисс Люси Флойд совершенно очевидно», — сказала однажды миссис Пауэлл, когда капитан ушёл после долгого утра за музыкой, пением и шахматами. Как же Люси ненавидела эту чопорную фразу! Никто не знал лучше неё, чего стоило это «внимание». Они жили в Брайтоне шесть недель, и последние пять капитан проводил с ними почти каждое утро. Ездил с ними верхом по холмам, катался в экипаже к Дайку, стоял рядом, слушая оркестр, помещался за их спинами в ложе хорошенького маленького театра, вместе с ними протискивался в Павильон послушать Гризи и Марио, Альбони и бедную Бозио. Он сопровождал их во всех брайтонских развлечениях и, казалось, никогда не уставал от их общества. И при всём том Люси знала, что скажет ей последний лепесток розы, когда все прочие будут оборваны и останется бедный голый стебель. Она знала, как часто капитан забывает перевернуть страницу бетховенской сонаты; как часто кладёт зелёные мазки на горизонт, которому следовало быть лиловым, и подкрашивает розовым деревья переднего плана; как позволяет поставить себе постыдный мат из одного лишь невнимания и отвечает ей невпопад, рассеянно, наугад. Она знала, как он беспокоится, когда Аврора читает «Беллз лайф», и как вздрагивает от самого шуршания газеты, словно от нервной боли. Она знала, как он нежен с полуслепым мастифом, как старается подружиться с ним, как почти заискивает перед этим величавым животным. Словом, Люси знала то, чего ещё не знал сам Тальбот: он всё глубже, всё безнадёжнее влюблялся в Аврору. А ещё она смутно чувствовала: ему куда больше хотелось бы полюбить её, Люси, и он вслепую борется с растущей страстью.

Так оно и было: он влюблялся в Аврору. Чем упорнее протестовал, чем решительнее преувеличивал её безрассудства и доказывал себе безумие любви к ней, тем вернее её любил. Сама борьба, которую он вёл, не давала ни на минуту забыть о ней, и он стал безраздельным рабом прекрасного видения, которое сам же вызывал лишь затем, чтобы попытаться его изгнать.

«Как привезти её в Болстрод и представить отцу с матерью?» — думал он; и тотчас видел, как она озаряет старинный корнуоллский дом сиянием своей красоты, пленяет отца, очаровывает мать, скачет по вересковой пустоши на своей породистой кобыле и сводит весь приход с ума от восхищения.

Он чувствовал, что частые посещения дома мистера Флойда всё сильнее обязывают его в глазах домашних. Порой ему казалось, что честь требует сделать Люси предложение; порой он доказывал себе, что никто не вправе считать его внимание к одной барышне более особенным, чем к другой. Знай он об изнурительной игре, в которую Люси непрестанно играла с воображаемой розой, — уверена, не прошло бы и часа, как он предложил бы ей руку. Но дочь миссис Александр была слишком хорошо воспитана, чтобы выдать хоть одно движение сердца; свои девичьи страдания, свои ежечасные муки она несла и скрывала с тихим терпением, свойственным этим простым женственным мученицам. Она знала: скоро будет сорван последний лепесток, и сладкая боль неизвестности кончится навсегда.

Одному небу известно, сколько ещё Тальбот Болстрод сражался бы со своей растущей страстью, если бы не событие, положившее конец его колебаниям и толкнувшее его на отчаянный шаг. Этим событием было появление соперника.

Однажды ноябрьским днём он гулял с Авророй и Люси по Уэст-Клиффу. Вдруг у ограды, отделявшей их от дороги, остановился запряжённый парой дорожный фаэтон. Из него выскочил рослый человек, обмотанный от пояса до плеч объёмистым шотландским пледом; забрызгав ноги грязью, он бросился к Тальботу, на ходу снимая шляпу и извиняюще кланяясь дамам.

— Ну и ну, Болстрод! Кто бы мог подумать, что встречу тебя здесь? Я слышал, ты в Индии, дружище. А что у тебя с ногой?

От спешки и волнения он так запыхался, что совершенно пренебрегал знаками препинания, и, казалось, с трудом заставлял себя молчать, пока Тальбот представлял дамам мистера Меллиша, своего старого друга и школьного товарища. Незнакомец с таким восхищением уставился на чёрные глаза мисс Флойд, разинув рот, что капитан почти свирепо повернулся к нему и спросил, что привело в Брайтон его.

— Охотничий сезон, дружище! Йоркшир надоел: знаю каждый луг, канаву, изгородь, пруд, ров, каждое деревцо во всех трёх райдингах. Остановился в «Бедфорде», привёз своих лошадей. Хочешь — завтра дам тебе верховую. Охота на зайца, сбор в одиннадцать на Дайк-роуд. Есть у меня серый — тебе подойдёт как нельзя лучше: мой вес носит, а сидеть на нём так же удобно, как в твоём кресле.

Тальбот возненавидел приятеля за разговор о лошадях; его охватил ревнивый страх. Может быть, именно такой человек приятен Авроре — этот рослый пустоголовый йоркширец со своей болтовнёй о конюшне и охотничьих сборах. Но он резко обернулся, внимательно посмотрел на мисс Флойд и с удовлетворением увидел, что та безучастно глядит на сгущающийся над морем туман и, по-видимому, не замечает самого существования мистера Джона Меллиша из Меллиш-Парка в Йоркшире.

Этот Джон Меллиш был, как я уже сказала, человек рослый и казался ещё больше благодаря восьми ярдам толстого пастушьего пледа, искусно обмотанного вокруг плеч. Ему было по меньшей мере тридцать лет, но в повадках оставалось столько мальчишеского задора, а в лице — столько юной, невинной радости, что его легко было принять за восемнадцатилетнего юнца, только что вырвавшегося из какой-нибудь частной школы, где исповедовали христианство сильных телом. Думаю, преподобному Чарлзу Кингсли пришёлся бы по душе этот рослый, сердечный, широкогрудый молодой англичанин с каштановыми волосами, зачёсанными с открытого лба, и густыми рыжеватыми усами над ртом, вечно готовым расплыться в смехе. Да и что за смех! Такой весёлый, такой раскатистый, что прохожие на набережной оборачивались поглядеть на обладателя столь могучих лёгких и добродушно улыбались, невольно заражаясь его бесхитростным весельем.

Тальбот Болстрод отдал бы сто фунтов, лишь бы отделаться от шумного йоркширца. Что ему понадобилось в Брайтоне? Разве самое большое графство Англии недостаточно просторно, чтобы вместить его? Зачем понадобилось тащить свой северный гвалт в Суссекс и досаждать друзьям Тальбота?

Капитан Болстрод отнюдь не обрадовался, когда чуть дальше они встретили Арчибальда Флойда, вышедшего на поиски дочери. Старик попросил представить его мистеру Меллишу и пригласил добродушного йоркширца в тот же вечер обедать на Ист-Клифф. Раздражённый ещё больше, Тальбот угрюмо отстал и предоставил Джону знакомиться с дамами. Этот бесцеремонный медведь сумел расположить их к себе за каких-нибудь десять минут: к тому времени, как они дошли до дома банкира, он держался с Авророй свободнее, чем наследник Болстродов после двух месяцев знакомства. Он проводил их до самого крыльца, пожал руки дамам и мистеру Флойду, потрепал мастифа Гав-Гава, игриво хлопнул Тальбота по плечу с силой кузнечного молота и побежал в «Бедфорд» переодеваться к обеду. Он был в таком прекрасном расположении духа, что сбивал с ног мальчишек и налетал на щеголей, которые застывали в чопорном изумлении, когда этот верзила проносился мимо. Он напевал отрывок охотничьей песни, взбегая по широкой лестнице в своё гнездо под крышей «Бедфорда», и болтал с камердинером, пока одевался.

Казалось, он был нарочно создан для благополучия — владеть богатством и раздавать его, расточать блага. Незнакомые люди наперебой спешили ему услужить, заранее, по чутью зная, что их труды будут щедро вознаграждены. В кофейной зале официанты бросали другие столики ради его стола. Театральный служитель оставлял шестерых зрителей мёрзнуть в унылом коридоре, пока искал место Джону Меллишу. Нищие выделяли его в толпе на людной улице, увязывались следом, и от них нельзя было отделаться без подаяния из кармана просторного жилета. Он вечно тратил деньги для удобства других. В Меллиш-Парке у него была целая армия старых слуг: они обожали хозяина и помыкали им, как водится у их племени. Конюшни были полны хромых, бельмастых или иным образом негодных к службе лошадей; те жили на его щедроты, словно весёлая артель конских богадельников, и съедали столько овса, что хватило бы на целую скаковую конюшню. Он непрестанно платил за вещи, которых не заказывал и не получал; милые честные люди вокруг него постоянно его обманывали. И всё же эти люди, старавшиеся изо всех сил разорить его, пошли бы за него в огонь и в воду; а приди разорение — остались бы с ним, трудились ради него и содержали его на те самые сбережения, ради которых его обкрадывали.

Если у «мастера Джона» болела голова, все в этом беспорядочном доме тревожились и горевали, пока недуг не проходил; каждый конюшенный мальчишка и каждая служанка жаждали испытать на нём собственное целительное средство. Скажи вы в Меллиш-Парке, что румяное лицо Джона и широкие плечи — не высшее воплощение мужской красоты и изящества, вас сочли бы человеком без вкуса и здравого суждения. Для домочадцев Джон Меллиш в алом охотничьем сюртуке и сапогах с выбеленными отворотами был прекраснее Аполлона Бельведерского, чья маленькая бронзовая статуя украшала нишу в холле. Скажи вы им, что четырнадцать стоунов веса вовсе не обязательны для мужского совершенства, что существуют, возможно, достижения более высокие, чем умение править тройкой, запряжённой одной лошадью впереди пары, подстрелить за утро сорок семь голов дичи, вправить плечо гнедой кобыле, пострадавшей на охоте, или одолеть Джо Миллингса, кулачного бойца из Восточного райдинга, даже не запыхавшись, — эти простодушные йоркширские слуги рассмеялись бы вам в лицо.

Тальбот Болстрод жаловался, что все его уважают и никто не любит. Джон Меллиш, пожелай он того, мог бы пожаловаться на обратное. Кто мог не любить честного, щедрого сквайра, чей дом и кошелёк были открыты для всей округи? Кто мог испытывать хоть сколько-нибудь холодного почтения к дружелюбному и простому хозяину, который садился на стол в просторной кухне Меллиш-Парка, среди собак и слуг, и рассказывал о дневных приключениях на охоте, пока старый слепой фоксхаунд у его ног не поднимал большую голову и не начинал тихонько подвывать? Нет, Джон Меллиш был вполне доволен тем, что его любят, и никогда не расспрашивал о качестве полученной любви. Для него вся она была чистейшим самородным золотом. Можно было двенадцать часов кряду убеждать его, что мужчины и женщины низки и корыстны, что слуги, арендаторы и бедняки вокруг его имения любят его за доставляемые им земные блага, — он бы не поверил. Он был доверчив, как ребёнок, убеждённый, что феи в пантомиме остаются феями во веки веков, а арлекин рождается в маске и пёстром костюме. Был доступен лести, как школьница, раздающая припасы из присланной корзины кружку подхалимок. Когда ему говорили, что он славный малый, он верил, соглашался и думал, что весь мир — сердечное, честное место и всякий в нём — славный малый. Сам не имея задних мыслей, он не искал их и в чужих словах: считал, что все столь же прямо и неуклюже, как он, выпаливают подлинное мнение, обижая или радуя ближних.

Будь он порочен, он, без сомнения, совершенно сбился бы с пути и попал в руки негодяев. Но натура его была от природы чиста и невинна, и самые большие его безрассудства были не хуже проказ рослого школьника, который грешит от избытка жизненных сил. Мать он потерял на первом году жизни, отец умер задолго до его совершеннолетия — сдерживать его поступки было некому. Немало значило в тридцать лет оглянуться на незапятнанные отрочество и юность, которые могли бы быть осквернены сточной грязью и пропитаны смрадом вертепов. Разве не было у него права этим гордиться?

Что в конце концов может сравниться величием с чистой, незапятнанной жизнью — со светлой картиной, в глубине которой не притаились уродливые тени, со стройной поэмой, где ни одна кривая, хромающая строка не портит стиха, с благородной книгой, где нет нечестивой страницы, с простой повестью, которую могут читать наши дети? Какая возвышенность выше этой? Какое благородство благороднее? Всего несколько месяцев назад целый народ скорбел в один голос; мы опускали шторы, заслоняя тусклый свет декабрьского дня, и с печалью слушали далёкие удары пушек; беднейшие из бедных забывали будничные заботы, чтобы оплакать овдовевшую королеву и осиротевших детей в опустевшем дворце; грубые кучера омнибусов переставали бранить друг друга, привязывали к бичам пристойные лоскутки крепа и печально занимались своим обычным делом, думая о великом горе в Виндзоре1. И все в один голос прежде всего говорили о безупречном нраве ушедшего: нежного мужа, заботливого отца, доброго хозяина, щедрого покровителя, рассудительного советчика, незапятнанного джентльмена.

Много лет прошло с тех пор, как Англия оплакивала другую царственную особу, которую звали «джентльменом». Джентльмена, любившего грубые розыгрыши, устраивавшего позорные оргии и преследовавшего несчастную чужеземку, чьи главные грех и беда состояли в том, что она была его женой; джентльмена, который сам кроил себе панталоны и бросил умирать в нужде и отчаянии спутника самых буйных своих пиров — гения, чей блеск придавал ложное сияние мрачным сатурналиям порока. Право, можно надеяться, что за последние тридцать лет мы изменились к лучшему: ведь сегодня в простое звание «джентльмен» мы вкладываем иной смысл. Потому я и испытываю некоторую гордость за двух молодых людей, о которых пишу: по той лишь причине, что мне не приходится прикрывать тёмных пятен в истории ни одного из них. Возможно, мне не удастся заставить вас полюбить их, но я обещаю: стыдиться их вам будет незачем. Тальбот Болстрод, быть может, оскорбит вас своей угрюмой гордостью; Джон Меллиш покажется всего лишь неловким деревенским невеждой, — но ни один никогда не возмутит вас дурным словом или нечистой мыслью.

Глава 6. Отказ и согласие

Обед у мистера Флойда прошёл очень весело. Когда в одиннадцать вечера Джон Меллиш и Тальбот Болстрод покинули Ист-Клифф и зашагали на запад, йоркширец объявил приятелю, что никогда ещё так хорошо не проводил времени. Это заявление, правда, следовало принимать с оговорками: Джон делал его примерно трижды в неделю. Но в обществе семьи банкира он действительно был очень счастлив и, более того, был готов обожать Аврору Флойд без всякой дальнейшей подготовки.

Нескольких сияющих улыбок и блестящих взглядов, немного оживлённой беседы об охоте и скачках в сочетании с полудюжиной бокалов тех игристых вин, которые Арчибальд Флойд выписывал из прекрасной долины Мозеля, вполне хватило, чтобы вскружить Джону Меллишу голову и заставить его под луной исступлённо разглагольствовать о достоинствах прекрасной наследницы.

— Поистине, я, видно, умру холостяком, Тальбот, — сказал он, — если не уговорю эту девушку выйти за меня. Знаю её всего каких-нибудь шесть часов, а уже влюбился по уши. Что это меня так с ног сбило, Болстрод? Я и других видел с чёрными глазами и волосами, а о лошадях она знает не больше половины йоркширских женщин — значит, дело не в этом. В чём же, а?

Задавая этот вопрос, он резко остановился у фонарного столба и свирепо уставился на друга.

Тальбот молча скрипнул зубами.

Значит, бесполезно бороться с судьбой, подумал он. Чары этой женщины действуют на других так же, как на него. Пока он спорит со своей страстью и возмущается ею, какой-нибудь безмозглый малый вроде Меллиша вмешается и завладеет наградой.

На ступенях гостиницы «Олд-Шип» он пожелал приятелю спокойной ночи и направился прямо к себе в номер. Там он сидел у открытого окна, глядя на залитое луной море; ноябрьская ночь была тёплой. Он решил сделать Авроре Флойд предложение завтра до полудня.

Почему ему медлить?

Этот вопрос он уже сто раз задавал себе и всякий раз не мог ответить — и всё-таки медлил. Он не мог отделаться от смутной мысли, что в жизни девушки есть какая-то тайна: секрет, известный только ей и отцу, пятно в прошлом, бросающее тень на настоящее. И всё же как такое возможно? Как возможно, спрашивал он себя, если вся её жизнь — девятнадцать лет и историю этих лет он слышал не раз? Сколько раз он хитроумно наводил Люси на простой рассказ о детстве её родственницы! О гувернантках и учителях, приезжавших в Фелден-Вудс и уезжавших; о пони и собаках, щенках и котятах, обласканных жеребятах; о маленькой алой амазонке, сшитой для наследницы, когда та ездила за гончими со своим родственником Эндрю Флойдом. Самые страшные пятна, какие удавалось обнаружить офицеру в этих ранних годах, сводились к нескольким разбитым фарфоровым вазам и обилию чернил, пролитых на скверно написанные французские упражнения. Почти до восемнадцати лет Аврора училась дома, потом её отдали в парижский пансион для завершения образования — вот и всё. Она жила обыкновенной жизнью девушек своего круга, отличаясь от большинства лишь куда большим обаянием и чуть большим своеволием.

Тальбот посмеялся над своими сомнениями и колебаниями.

— Какой же я подозрительный зверь, — сказал он, — если воображаю, будто напал на след тайны лишь потому, что в голосе старика, когда он говорит с единственным ребёнком, слышится печальная нежность! Будь мне шестьдесят семь и имей я такую дочь, как Аврора, разве к моей любви не примешивался бы всегда трепетный ужас — страшный страх, что случится что-нибудь и отнимет её у меня? Завтра же сделаю мисс Флойд предложение.

Будь Тальбот совершенно откровенен с собой, он, пожалуй, добавил бы: «А не то послезавтра ей предложит руку Джон Меллиш».

На другой день капитан Болстрод появился в доме на Ист-Клиффе задолго до полудня, но у крыльца застал мистера Меллиша: тот разговаривал с грумом мисс Флойд и осматривал лошадей, ожидавших барышень. Барышни собирались на верховую прогулку, и Джон Меллиш ехал с ними.

— А если присоединишься к нам, Болстрод, — добродушно сказал йоркширец, — можешь взять того серого, о котором я вчера говорил. Сандерс сходит за ним.

Тальбот довольно угрюмо отклонил предложение.

— Благодарю, у меня здесь свои лошади, — ответил он. — Но буду тебе признателен, если пошлёшь грума к моим конюшням сказать, чтобы мой человек привёл их сюда.

После этой снисходительной просьбы капитан Болстрод отвернулся от друга, перешёл дорогу и, положив скрещённые руки на ограду, решительно уставился в море. Однако не прошло и пяти минут, как на крыльце появились дамы. Обернувшись на их голоса, Тальбот счёл за благо вновь перейти дорогу, надеясь подставить руку под ногу Авроры, когда она будет садиться в седло. Но Джон Меллиш опять его опередил: прежде чем капитан успел вмешаться, кобыла мисс Флойд уже гарцевала под лёгким прикосновением её руки. Он предоставил груму помочь Люси и, вскочив в седло так быстро, как позволяла негнущаяся нога, приготовился занять место рядом с Авророй. Снова поздно: мисс Флойд уже скакала вниз по склону в сопровождении Меллиша, а оставить бедную Люси, которая робела верхом, Тальбот не мог.

Никогда Люси не казалась капитану менее привлекательной, чем в седле. Его бледная святая с ореолом золотистых волос была, на его взгляд, прискорбно неуместна на лошади. Он вспомнил своё утреннее посещение Фелдена: как любовался ею, как точно она отвечала его идеалу и как твёрдо он решил плениться ею, а не Авророй. «Полюби она меня, — думал он, — я бы послал чернобровую наследницу ко всем чертям и тут же женился на этом светловолосом ангеле. Именно это я намеревался сделать, когда продавал патент. Не ради Авроры я оставил армию, не за Авророй поехал сюда. За кем же? За чем? За своей судьбой, вероятно, которая заставляет меня кружиться в такой ведьминской пляске, на какую я никогда и не думал пуститься в трезвом возрасте тридцати трёх лет. Если бы только Люси полюбила меня, всё могло быть иначе».