Аврора Флойд

Глава 8. Бедняга Джон Меллиш возвращается

Джону Меллишу наскучил великий город Париж. Лучше любовь, довольство и корка хлеба в мансарде, чем откормленные волы и прочие дорогие яства в роскошных залах в бельэтаже, где подобострастнейшие официанты воздают нам почести, не позволяя себе даже улыбнуться нашему островному выговору. Ему до смерти надоели улица Риволи, золочёная ограда сада Тюильри и безлистные деревья за нею. Надоели площадь Согласия, Елисейские Поля и стук копыт конвоя у кареты его императорского высочества, когда Наполеон Третий или маленький принц выезжали на прогулку. Заговор, которому так скоро предстояло завершиться на улице Лепелетье, ещё только зрел. Ему надоели широкие бульвары, театры, кафе и перчаточные лавки; надоело стоять у ювелирных витрин на улице Мира, воображая лицо Авроры Флойд под выставленными там бриллиантовыми и изумрудными тиарами. Иногда он всерьёз подумывал купить жаровню и корзину угля и тихо задохнуться в просторной золочёной гостиной у Мёриса. Что толку в его деньгах, собаках, лошадях, обширных землях? Всё вместе не купит ему Аврору Флойд. Что толку в жизни, если уж на то пошло, раз дочь банкира отказывается разделить её с ним?

Помните: этот рослый, кудрявый, голубоглазый Джон Меллиш был с колыбели избалованным ребёнком. Бедные родственники и прихлебатели, слуги и подхалимы баловали его с первого часа до тридцатого года жизни, и потому отказ в обладании этой прекрасной женщиной представлялся ему особенно жестоким. Будь он восточным владыкой, позвал бы визиря, велел бы задушить того тетивой у себя на глазах и тем покончил с делом. Но, будучи всего лишь йоркширским джентльменом и землевладельцем, мог только молча нести свою ношу. Словно он хоть когда-нибудь что-нибудь переносил молча! Половину тяжести своего горя он взвалил на камердинера, пока тот не стал страшиться самого имени мисс Флойд и не признался другому слуге: хозяин «так воет по той барышне, которой предлагал выйти за него в Брайтоне, что никакого терпения нет». Кончилось всё тем, что однажды вечером Джон Меллиш внезапно приказал сниматься с лагеря, а следующим ранним утром отбыл к Северной железной дороге, оставив после себя только золу своих очагов.

Естественно было предположить, что мистер Меллиш отправится прямо в загородный дом, где его ждали многочисленные дела: записать жеребят на будущие скачки, рассчитаться с тренерами и конюхами, распланировать и устроить задуманный скаковой круг с корьевым покрытием; да и вся скаковая конюшня нуждалась в хозяйском глазе. Но вместо того чтобы с вокзала Дуврской железной дороги поехать в гостиницу «Грейт-Нортерн», пообедать и отбыть экспрессом в Донкастер, мистер Меллиш направился в «Глостер-кофихаус» и там поселился — как он говорил, ради выставки скота. Для виду съездил без всякой охоты в кебе-хэнсоме на Бейкер-стрит, четверть часа бродил взад-вперёд, печально заглядывая в загоны, а потом поспешно бежал от йоркширских фермеров-джентльменов, сердечно его приветствовавших. Наутро выехал из «Глостера» в лёгкой двухколёсной коляске и направился прямо в Бекенхем. Арчибальд Флойд, ничего не знавший о признании и отказе, полученном молодым йоркширцем, сердечно приглашал его в Фелден-Вудс. Почему бы не поехать? Всего лишь нанести утренний визит гостеприимному банкиру. Не повидать Аврору — только несколько раз поглубже вдохнуть воздух, которым дышит она, прежде чем вернуться в Йоркшир.

Разумеется, о счастье Тальбота Болстрода он ничего не знал. Одним из главных утешений изгнания было помнить, что этот джентльмен вышел в море на том же корабле и вместе с ним потерпел крушение.

Его проводили в бильярдную. Аврора Флойд сидела за столиком у огня и копировала карандашом пробный оттиск гравюры с одной из картин Розы Бонёр; рядом Тальбот Болстрод очинял ей карандаши.

Мы чутьём угадываем, что человек, который очиняет карандаши, держит на вытянутых руках моток шёлка или носит комнатных собачек, театральные плащи, складные стульчики и зонтики, — «помолвлен». Даже Джон Меллиш успел этому научиться. Он вздохнул так громко, что услышали Люси и её мать у другого камина, — вздох почти перешёл в стон, — и протянул руку мисс Флойд. Не Тальботу Болстроду. В голове у него плавали смутные воспоминания о римских преданиях, о нечеловеческом великодушии и классическом самоотречении. Но пожать руку этому черноволосому молодому корнуоллцу он не сумел бы, даже если бы от такой жертвы зависело право владения поместьем Меллишей. Не сумел бы. Он сел в нескольких шагах от Авроры и её возлюбленного, вертя шляпу в горячих нервных руках, пока поля едва не обмякли, и был не в силах произнести хоть фразу, хоть жалкое замечание о погоде.

Он был огромным избалованным тридцатилетним младенцем; боюсь, если уж говорить суровую правду, он видел Аврору Флойд сквозь туман, размывавший и искажавший сияющее лицо перед глазами. Люси Флойд выручила его, уведя представить матери. Добрая миссис Александр пришла в восторг от его открытого, светлого английского лица. К счастью, он оказался спиной к свету, и обе дамы не заметили глупого тумана в голубых глазах.

Арчибальд Флойд и слышать не хотел, чтобы гость возвращался в Лондон в тот же вечер или на следующий день.

— Вы должны провести с нами Рождество и встретить Новый год, прежде чем вернуться в Йоркшир, — сказал он. — В эту пору вокруг меня собираются все мои дети; только тогда Фелден и кажется настоящим домом старика. Ваш друг Болстрод гостит у нас, — при этом известии Меллиш поморщился, — и я не сочту дружеским поступком ваш отказ присоединиться к нашему обществу.

Каким же жалким трусом должен был быть этот Джон Меллиш, если принял приглашение банкира, отослал свою коляску ньюпорт-пагнелл обратно в «Глостер» и позволил личному слуге мистера Флойда проводить себя в уютную спальню через несколько дверей от комнат Тальбота с ситцевой отделкой! Но я уже говорила: любовь — страсть трусливая. Она сродни зубной боли: самые храбрые и сильные ей покоряются и громко воют от пытки. Не думаю, что Железный герцог постыдился бы признаться, что не любит рвать зубы. Я слышала о великом кулачном бойце, который лучше любого гения ринга выдерживал удары, но лишился чувств от первого прикосновения зубных щипцов. Джон Меллиш согласился остаться во Фелдене, а в сумерках отправился в гардеробную Тальбота, чтобы упрекнуть капитана в вероломстве.

Тальбот как мог старался утешить печального посетителя.

— На свете не одна женщина, — сказал он, когда Джон излил своё горе (сам он, лицемер, вовсе так не думал), — на свете не одна женщина, милый Меллиш. Найдётся немало прелестных, достойных девушек, которые были бы рады завоевать сердце такого человека, как ты.

— Ненавижу достойных девушек, — сказал мистер Меллиш. — Пропади моё сердце пропадом! Никто никогда его не завоюет. Я люблю её, люблю то прекрасное черноглазое создание внизу: у неё в глазах сверкают молнии, а ездит она, как молодой Челлонер в суконной амазонке. Я люблю её, Болстрод. А ты сказал, что она тебе отказала и ты уезжаешь из Брайтона восьмичасовым экспрессом. И не уехал! Тайком вернулся, сделал второе предложение, она согласилась — и, чёрт побери, это была нечестная игра!

Произнеся эту речь, мистер Меллиш рухнул на стул, заскрипевший под его тяжестью, и яростно принялся ворошить угли в камине.

Тяжело было бедному Тальботу оправдываться за то, что он добился руки Авроры. Не мог же он напомнить Джону Меллишу: если мисс Флойд согласилась выйти за него, то, возможно, потому, что предпочла его честному йоркширцу. Джон так на это вовсе не смотрел. Избалованного ребёнка обманом лишили самой желанной игрушки, к которой прилепилось его глупое сердце. Всё было так, словно он честно и открыто торговался с другом за отличную лошадь у Таттерсолла, а тот вернулся после аукциона и каким-то тайным способом перебил его цену. Джон не мог понять, что в поведении Тальбота не было бесчестности, и крайне возмутился, когда тот осмелился намекнуть: пожалуй, благоразумнее было бы вовсе не приезжать в Фелден-Вудс.

Тальбот Болстрод избегал дальнейших упоминаний мистера Мэтью Гаррисона, торговца собаками. Первый спор влюблённых завершился победой Авроры.

Присутствие Джона Меллиша немало смущало мисс Флойд. Он безутешно бродил по большим комнатам, то и дело присаживался к столику — заглянуть в стереоскоп, взять роскошно переплетённый том и в мрачной рассеянности уронить его на ковёр; тяжело вздыхал, когда с ним заговаривали, и в целом был далеко не приятным собеседником. Горячее сердце Авроры тронул жалкий вид отвергнутого поклонника. Она раз-другой сама подошла к нему, заговорила о его скаковых лошадях, спросила, нравится ли ему охота в Суррее. Но от её слов Джон то краснел, то белел, его бросало то в жар, то в холод; с испуганным, мертвенным лицом он бежал прочь. Это выглядело бы смешно, не будь так мучительно искренне.

Вскоре, однако, Джон нашёл слушательницу, куда более сострадательную к его горестям, чем Тальбот Болстрод. Этой нежной, сочувственной слушательницей оказалась не кто иная, как Люси Флойд, к которой в своей беде обратился рослый йоркширец. Знал ли он, догадался ли благодаря чудесному ясновидению, что её печали похожи на его собственные, что из всех во Фелден-Вудсе именно она пожалеет его и терпеливо выслушает? В нём не было гордости, в этом открытом, мальчишеском, ребячливом добряке. Через два дня после приезда он всё рассказал бедной Люси.

— Вы, наверное, знаете, мисс Флойд, — сказал он, — что Аврора мне отказала. Да, конечно, знаете. Кажется, примерно тогда же она отказала и Болстроду. Но у иных мужчин нет ни на полпенни гордости: должен сказать, капитан поступил как проныра.

Проныра! О её кумире, обожаемом, полубоге, черноволосом и сероглазом божестве смеют так говорить! Она повернулась к мистеру Меллишу, и нежные щёки зажглись бледным гневным румянцем. Сказала: Тальбот имел право поступить так, как поступил; всё, что делает Тальбот, — правильно.

Как большинство людей с совершенно неразвитой способностью размышлять, Джон Меллиш умел довольно быстро замечать происходящее. Теперь его наблюдательность ещё обостряли та особая прозорливость сочувствия, то дивное ясновидение, о которых я говорила. В нескольких возмущённых словах, в гневном румянце он прочёл тайну бедной Люси: она любила Тальбота Болстрода так же, как он Аврору, — безнадёжно.

Как восхитился он этой хрупкой девушкой, боявшейся лошадей и собак, вздрагивавшей, если в натопленный холл прорывался зимний сквозняк, — и всё-таки сносившей свою ношу с таким тихим, безропотным терпением! А он, весивший четырнадцать стоунов, способный проскакать сорок миль напрямик под злейшим декабрьским ветром, был бессилен вынести своё несчастье. Его утешало смотреть на Люси и читать в слабых знаках и приметах, ускользнувших даже от материнского глаза, печальную повесть её неразделённой любви.

Бедняга Джон был слишком добродушен и бескорыстен, чтобы вечно отсиживаться в мрачной крепости отчаяния, которую воздвиг себе для жилья. В сочельник, когда во Фелдене устроили праздник главным образом для младших гостей, он сдался и присоединился к веселью. Стал мальчишкой похлеще самых маленьких: обжигал пальцы горящим изюмом, давал шумным игрокам в жмурки завязывать себе глаза, отбывал унизительные наказания в фантах, изображал поочерёдно трактирщиков, судебных приставов, полицейских, священников и судей в живых шарадах, поднимал на сильные руки малышей, желавших увидеть «самую велхушку ёлоски», и вообще старался быть приятным и полезным юным особам от трёх до пятнадцати лет. Наконец, под влиянием всего этого детского веселья и, быть может, двух-трёх бокалов мозельского, он отважно поцеловал Аврору Флойд под ветвью омелы, висевшей в большом холле Фелден-Вудса «только на этот вечер».

После этого мистер Меллиш окончательно потерял голову и до конца вечера был «не в себе»: произносил речи перед малышами за ужином, провозглашал здравие мистера Арчибальда Флойда и торговых интересов Великобритании девятикратным «ура», своим звучным басом запевал в хоре тоненьких голосов и обильно плакал — сам потом не зная отчего — за столовой салфеткой. Сквозь слёзы и хмель, при газовом свете, среди оранжерейных цветов он видел Аврору Флойд — ах, как прекрасна она была! — в простом белом платье, которое так ей шло, с венком искусственного падуба на голове. Колючие листья и алые ягоды сами собой складывались в корону. Право, думаю, даже тарелка из-под сыра превратилась бы в диадему, пожелай мисс Флойд надеть её на голову. Она была похожа на гения Рождества — нечто светлое и прекрасное, слишком прекрасное, чтобы являться чаще раза в год.

Часы били два пополуночи. Малышей давно унесли, закутанных в театральные плащи, ужасно сонных; кое-кто из них, боюсь, был под хмельком. Старшие гости удалились на покой; огни, за немногими исключениями, погасли, гирлянды увяли, все, кроме Тальбота и Джона Меллиша, разошлись. В красном свете двух догоравших каминов молодые люди ходили по длинной бильярдной и беседовали доверительно. Наступило рождественское утро — странно было бы в такое время враждовать.

— Влюбись ты в другую, Болстрод, — сказал Джон, схватив старого школьного товарища за руку и жалобно глядя на него, — я бы мог считать тебя братом. Она тебе больше подходит, в двадцать тысяч раз лучше подходит, чем её родственница. Ты должен был жениться на ней… из простой вежливости… я хочу сказать, как честный… ведь ты очень себя обязал своим вниманием… миссис Как-её-там… компаньонка… миссис Пауэлл… сама говорила. Ты должен был на ней жениться.

— Жениться! На ком жениться? — довольно свирепо воскликнул Тальбот, стряхивая горячую руку приятеля, отчего мистер Меллиш опасно качнулся назад, опираясь на каблуки лакированных сапог. — Кого ты имеешь в виду?

— Самую милую девушку во всём христианском мире… кроме одной! — воскликнул Джон, сцепив горячие руки и возведя затуманенные голубые глаза к потолку. — Самую прекрасную во всём христианском мире… кроме одной! Люси Флойд.

— Люси Флойд!

— Да, Люси, самая милая девушка во всём…

— Кто сказал, что я должен жениться на Люси Флойд?

— Она сказала… Нет, нет, я не это хотел сказать! Я хотел сказать, — мистер Меллиш перешёл на торжественный шёпот, — что Люси Флойд тебя любит! Она мне не говорила… о нет, помилуй Бог, ни слова об этом не сказала. Но она тебя любит. Да! — продолжал Джон, обеими руками отодвигая приятеля и разглядывая его, словно мысленно снимал мерку для костюма. — Эта девушка любит тебя и любила всё это время. Я не дурак и даю тебе честное слово: Люси Флойд тебя любит.

— Не дурак! — воскликнул Тальбот. — Ты хуже дурака, Джон Меллиш: ты пьян!

Он презрительно повернулся на каблуках, взял со столика у двери свечу, зажёг её и вышел из комнаты широким шагом.

Джон стоял, ероша руками кудри и беспомощно глядя вслед капитану.

— Вот какая награда человеку за великодушный поступок, — сказал он, сунув свою свечу в горящие угли и пренебрегая более лёгкими способами её зажечь. — Жестоко, но, должно быть, такова человеческая натура.

Тальбот Болстрод лёг в сквернейшем расположении духа. Неужели Люси любит его? Неужели этот болтливый йоркширец открыл тайну, ускользнувшую от капитанской проницательности? Он вспомнил, как совсем недавно желал, чтобы эта светловолосая девушка влюбилась в него, а теперь всё обратилось в смятение и тревогу. Дамой его сердца была Гвиневра, а бедная Элейна оказалась весьма некстати. В пятьдесят седьмом году дивная книга мистера Теннисона ещё не вышла в свет, иначе бедный Тальбот, несомненно, сравнил бы себя с рыцарем, чья «честь корнями в бесчестье вросла». Был ли он бесчестен? Обязал ли себя вниманием к Люси? Обманул ли это нежное светлое создание? Пуховые подушки комнаты с ситцевой отделкой не дали покоя его усталой голове в ту ночь. Когда же он уснул на позднем рассвете, его посетили страшные сны: Аврора Флойд стояла на краю прозрачного пруда в лесном уголке Фелдена и показывала сквозь хрустальную поверхность на тело Люси, бледное и неподвижное среди кувшинок и густых водяных растений, чьи длинные стебли переплелись с прекрасными золотыми волосами.

В этом ужасном сне он услышал плеск воды, проснулся и обнаружил, что камердинер в соседней комнате разбивает лёд в ванне. Среди бела дня тревоги о бедной Люси рассеялись; он посмеялся над беспокойством, которое могло родиться лишь из собственного тщеславия. Что он такое, чтобы юные леди в него влюблялись? Какой же слабый глупец — хоть на минуту поверить пьяному вздору Джона Меллиша! Он выбросил из головы образ родственницы Авроры и отныне смотрел, слушал и думал только об Авроре. Она повезла его в бекенхемскую церковь в плетёной коляске и села рядом с ним в большой квадратной церковной ложе1 банкира.

Увы, боюсь, он мало что услышал из проповеди в тот день. И всё же я утверждаю: он был добрым и благочестивым человеком, которому Бог даровал искреннюю веру; человеком, принимавшим всякое благо из Божьих рук с благоговением, почти со страхом. Склоняя голову в конце рождественской службы радости и благодарения, он благодарил небо за переполненную чашу счастья и молился о том, чтобы стать достойным такого блаженства.

Он смутно боялся, что слишком счастлив, слишком крепко привязался сердцем и душой к черноглазой женщине рядом. Если она умрёт! Если окажется неверна! От одной мысли ему стало дурно, закружилась голова. Даже в священном храме дьявол шепнул: существуют тихие пруды, заряженные пистолеты и прочие верные средства от подобных бед. Столь порочна, а не только труслива эта ужасная лихорадка — Любовь!

День был ясный и светлый; землю белил лёгкий снег, каждая линия изгороди и дерева резко вырисовывалась на холодной голубизне зимнего неба. Банкир предложил отослать экипажи и спуститься во Фелден пешком. Тальбот Болстрод подал Авроре руку, радуясь возможности побыть наедине с невестой.

Джон Меллиш шёл с Арчибальдом Флойдом, у которого йоркширец был особым любимцем; Люси затерялась в группе братьев, сестёр и прочей родни.

— Вчера мы так хлопотали с малышами, — сказал Тальбот, — что я забыл сообщить вам, Аврора: я получил письмо от матери.

Мисс Флойд подняла на него сияющий взгляд. Ей всегда было приятно слышать о леди Болстрод.

— Разумеется, новостей в письме почти нет, — прибавил Тальбот, — в Болстроде редко бывает о чём рассказывать. И всё-таки… да… одна новость касается вас.

— Меня?

— Да. Вы помните мою кузину Констанс Тревиллиан?

— Д-да…

— Она вернулась из Парижа, наконец завершив образование и, полагаю, овладев всеми искусствами, и приехала встречать Рождество в Болстрод. Боже мой, Аврора, что с вами?

По-видимому, ничего особенного. Лицо её стало белым, как лист почтовой бумаги; но рука на его локте не дрогнула. Может быть, присмотрись он внимательнее, нашёл бы её неестественно неподвижной.

— Аврора, что с вами?

— Ничего. Почему вы спрашиваете?

— Ваше лицо так бледно, словно…

— Наверное, от холода, — сказала она, содрогнувшись. — Расскажите о вашей кузине, этой мисс Тревиллиан. Когда она приехала в замок Болстрод?

— Она должна была приехать позавчера. Мать ждала её, когда писала.

— Леди Болстрод её любит?

— Не то чтобы особенно. Мать достаточно к ней расположена, но Констанс довольно легкомысленна.

— Позавчера, — сказала Аврора. — Мисс Тревиллиан должна была приехать позавчера. Письма из Корнуолла доставляют во Фелден вскоре после полудня, верно?

— Да, дорогая.

— Сегодня вы получите письмо от матери, Тальбот.

— Сегодня письмо? О нет, Аврора: она никогда не пишет два дня подряд, редко — чаще одного раза в неделю.

Мисс Флойд не ответила. До самого дома к её лицу так и не вернулся обычный цвет. Она почти не говорила, лишь коротко отвечая на расспросы Тальбота.

— Я уверен, что вы нездоровы, Аврора, — сказал он, когда они поднимались по ступеням террасы.

— Я нездорова.

— Но, дорогая, что с вами? Позвольте сказать миссис Александр или миссис Пауэлл. Позвольте мне вернуться в Бекенхем за врачом.

Она посмотрела на него с печальной серьёзностью в глазах.

— Глупый мой Тальбот, — сказала она, — помните, что сказал Макбет своему врачу? Бывают болезни, от которых нет лекарства. Оставьте меня. Вы и так скоро узнаете… очень скоро, полагаю.

— Но что вы хотите этим сказать, Аврора? Что может вас тревожить?

— Ах, что же! Оставьте меня, оставьте меня, капитан Болстрод.

Он схватил её за руку, но она вырвалась и побежала вверх по лестнице, к своим покоям.

Бледный и испуганный Тальбот поспешил к Люси.

— Аврора больна, Люси, — сказал он. — Ради Бога, ступайте к ней, узнайте, что случилось.

Люси тотчас повиновалась, но дверь комнаты мисс Флойд оказалась заперта. Она позвала Аврору, умоляя впустить её; в ответ молодая леди крикнула:

— Уходи, Люси Флойд! Уходи и оставь меня одну, если не хочешь свести с ума!

Глава 9. Как Тальбот Болстрод провёл Рождество

В тот день счастье для Тальбота Болстрода кончилось. Он бродил из комнаты в комнату, пока это занятие не утомило его не меньше, чем юную леди в «Призраке замка» Монаха Льюиса; тоскливо слонялся туда-сюда в надежде найти Аврору то в бильярдной, то в гостиной. Задерживался в холле под прозрачным предлогом рассматривания барометров и термометров, лишь бы услышать, как откроется или закроется её дверь. Казалось, в тот день в Фелден-Вудсе все двери непрерывно открывались и закрывались.

Повода пройти мимо покоев мисс Флойд у него не было: его собственные комнаты находились в противоположном углу дома. Но он задерживался на широкой лестнице, разглядывая декоративные картины на стенах и не видя ни единой черты в этих изделиях Уордор-стрит. Он надеялся, что Аврора появится за ленчем; однако унылая трапеза прошла без неё, а весёлый смех и приятные разговоры семейного собрания доносились к Тальботу словно издалека — через широкий океан сомнений и смятения.

Так он промучился весь день, не замеченный никем, кроме Люси: из своего дальнего кресла она украдкой следила, как он входит в гостиную и выходит. Ах, за сколькими мужчинами следят любящие глаза, света которых они никогда не замечают! О скольких заботится нежное сердце, чьей тайны они так и не узнают! Вскоре после наступления сумерек Тальбот Болстрод пошёл к себе переодеваться. До звонка было ещё далеко, но он решил одеться пораньше, чтобы непременно быть в гостиной, когда спустится Аврора.

Свечи он с собой не взял: на каминной полке в его комнате всегда стояли восковые.

В уютной спальне с ситцевой отделкой было почти темно: в камин недавно подбросили угля, и пламя ещё не разгорелось. Всё же на зелёном сукне письменного стола он различил белое пятно — письмо. Поворошил чёрную груду угля в решётке, и яркий огонь заплясал в трубе, осветив комнату как днём. Одной рукой он взял письмо, другой зажёг свечу на каминной полке. Письмо было от матери. Аврора Флойд предсказала, что он его получит. Что всё это значило? Весёлые цветы и птицы на обоях закружились вокруг, пока он разрывал конверт. Я твёрдо верю: приближение всякой беды мы предчувствуем каким-то полусверхъестественным чутьём, вещим инстинктом, который подсказывает, что именно это письмо или этот вестник несёт злую весть. Такое предчувствие испытал Тальбот Болстрод, разворачивая лист. Ужасная беда уже стояла перед ним — сумрачная тень с закрытым лицом, страшная, неясная, но она была здесь.

«Милый Тальбот! Я знаю, что письмо, которое собираюсь написать, огорчит и смутит тебя. И всё же долг мой от этого не становится менее ясен. Боюсь, помолвка с мисс Флойд глубоко затронула твоё сердце». Значит, дурные вести касались Авроры: сумрачная тень медленно поднимала чёрное покрывало, и за ним являлось лицо той, которую он любил больше всех на земле. «Но я знаю, — продолжалось безжалостное письмо, — что чувство чести — самая сильная сторона твоей натуры. Как бы сильно ты ни любил эту девушку прежде» — о Боже, она говорила о его любви в прошедшем времени! — «ты не позволишь слабости чувства заманить тебя в ложное положение. В жизни Авроры Флойд есть какая-то тайна».

Эта фраза стояла внизу первой страницы. Прежде чем дрожащая рука Тальбота Болстрода перевернула лист, все сомнения, страхи и предчувствия, когда-либо им испытанные, вспыхнули вновь с неестественной ясностью.