Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы

Робинсон намекал, что если Лос-Анджелес откажется от своей ориентации на общественное пространство, то другие «более красивые» города присвоят его предназначение (может быть, он уже думал о Сиэтле?)186.

К тому времени, когда Олмстед и Бартоломью обратились к той же проблеме 20 лет спустя, в Лос-Анджелес переехали еще почти два миллиона человек, что эквивалентно населению Филадельфии. Подготовленный ими в 1930 году отчет был прежде всего жесткой критикой безудержного строительного бума 1920‑х годов, который после обвала в результате нефтяных скандалов 1926–1928 годов оставил на окраинах города 175 квадратных миль (45 325 га) пустующих непроданных участков и всего несколько сотен акров новых парковых территорий187. Застройщики упорно игнорировали официальные просьбы отвести место под парки на своих участках, а влиятельные группы домовладельцев противостояли каждой попытке установить специальные взносы для организации парков или мест активного отдыха; таким образом, по мере роста населения площадь зон отдыха на человека резко сокращалась. К 1928 году парки занимали всего 0,6 процента площади мегаполиса, а на каждого жителя округа Лос-Анджелес приходилось едва ли полдюйма (1,27 см) пляжной полосы, находящейся в государственной собственности188. Ни один крупный город в США не был так скуп на общественные пространства.

В Южной Калифорнии господствовал эгоистичный, ориентированный на прибыль принцип презентизма189. Олмстед и Бартоломью так перефразировали господствующую позицию:

Польза от парков, приобретенных сейчас, будет в основном получена в будущие годы и даже будущими поколениями. Как бы там ни было, мы сможем обойтись без них еще некоторое время. И если земля по таким ценам является выгодным приобретением, мы скорее потратим свои деньги на спекуляцию участками для личной выгоды, чем отдадим их в форме налогов за долю в системе парков190.

Более того, спекуляция – «завышенные и фиктивные цены на свободную землю» – и была сутью ландшафтного кризиса. «Высокая капитализация будущей стоимости аренды» даже на самых малопривлекательных или опасных участках делала комплексную программу строительства парков непомерно дорогой191. Ирония ситуации состояла в том, что весь этот инфляционный процесс субсидировался местными властями. Олмстед и Бартоломью особенно критично относились к огромным государственным расходам на дороги, канализацию, пожарную охрану и борьбу с наводнениями, призванным стимулировать застройщиков к освоению живописных каньонов, русел ручьев и предгорий.

В долгосрочной перспективе адаптация труднодоступных земель в горных районах к обычному интенсивному частному использованию обходится так дорого, что их реальная чистая стоимость как ресурса для такого использования, как правило, намного меньше, чем их ценность для защиты водоразделов и для общественного отдыха. К сожалению, на местном спекулятивном земельном рынке этот факт часто игнорируется, а продажа участков осуществляется таким образом, что местное сообщество вынуждено брать на себя непомерные и расточительные частные и государственные расходы, чтобы превратить хорошие земли одного вида в плохие земли другого вида192.

Гордиев узел спекуляции землей, однако, можно разрубить одним безотказным клинком: зонированием по степени опасности. Поскольку «бремя неправильного развития ложится не только на покупателя и почти никогда не ложится на продавца, но в большей степени на общество в целом», муниципалитет может с полным на то основанием использовать свои полномочия для ограничения или даже запрета застройки пойм и склонов холмов (и, как следствие, известных зон сейсмических разломов и коридоров распространения хронических лесных пожаров)193.

Наряду с радикальным расширением общественной собственности на берег океана ключом к элегантному проекту Олмстеда и Бартоломью по созданию единой региональной системы пляжей, парков, игровых площадок и горных заповедников был выкуп пойменных участков Лос-Анджелеса. На конференции 1924 года пионеры регионального планирования округа Лос-Анджелес уже отмечали важнейшую роль русел рек как «самой простой и часто самой короткой связи между горными и пляжными зонами для отдыха». Выступая за переход побережья океана в государственную собственность, участники конференции также рекомендовали, чтобы «все основные естественные дренажные каналы были переданы в собственность общества и контролировались им для наиболее эффективного использования»194. Олмстед и Бартоломью настаивали на том, что зеленые пояса (или «прогулочные парки», согласно их немного неуклюжей терминологии), окаймляющие эти каналы, могут одновременно выполнять функции защиты от наводнений, отдыха и средства сообщения. Используя зонирование по степени опасности, чтобы снизить стоимость земли и «остановить неуправляемое распространение населения», они предлагали превратить основные русла и связанные с ними водно-болотные угодья в 440‑мильную сеть многоцелевых парков, напоминающих знаменитый проект Фредерика Ло Олмстеда – старшего «Изумрудное ожерелье», разработанный в 1887 году для бостонских болот в Бэк-Бей195.

Голливуд в 1925 году

«Парковые аллеи должны представлять собой сильно вытянутые настоящие парки… шириной в несколько тысяч футов», располагаясь параллельно широким естественным руслам и предлагая разнообразные возможности для отдыха. Региональные автомагистрали должны быть вписаны в эти живописные, обсаженные деревьями коридоры и таким образом отгорожены от прилегающей промышленной и жилой застройки196. Спроектированные по такому принципу парковые аллеи укрепили бы роль естественной гидрологии в разбивке в остальном однообразной прибрежной равнины на живописные, четко очерченные благоустроенные участки. Наконец, план Олмстеда и Бартоломью явным образом перераспределял фонды парков и общественных пространств в пользу обделенных вниманием районов рабочего класса к югу и востоку от Даунтауна.

Люди с низким уровнем дохода обычно живут в районах с небольшими участками и домами на одну семью, у них больше детей и меньше свободного времени, чтобы посещать отдаленные парки и зоны отдыха. Эти семьи составляют 65 процентов населения, и им следует уделить первоочередное внимание197.

2. Убийство реки Лос-Анджелес

Основная цель борьбы с наводнениями – расходовать воду впустую.

Ричард Лиллард. Рай в опасности (1966)

Отчет 1930 года – это окно в потерянное будущее. Будучи настоящей кульминацией эпохи «Города прекрасного» в американском городском дизайне, он также стал последним плодом десятилетнего активного участия Olmsted Brothers в ландшафтном планировании Калифорнии. (Помимо этого, фирма подготовила генеральные планы автодорог округа Лос-Анджелес, системы парков штата, парка Бальбоа в Сан-Диего, системы консервации водоразделов на холмах Ист-Бей, а также спроектировала ставший знаменитым пригород Палос-Вердес.)198

Фредерик Ло Олмстед – младший и Харлан Бартоломью были мягкими, консервативными реформаторами, чьей личной утопией был богатый парками Миннеаполис, а не Советская Россия. Однако если бы их предложения были реализованы, результаты были бы практически революционными. Существующая иерархия общественных и частных пространств в Лос-Анджелесе могла бы быть перевернута. Главным компонентом ландшафта Южной Калифорнии мог бы стать не частный участок земли, а кардинально расширенное общественное пространство. Охраняемые природные экосистемы (Олмстед-младший был страстным защитником местной флоры) могли бы установить четкие границы для урбанизации. Спекулятивный рынок недвижимости мог бы быть уравновешен энергичной социальной демократией пляжей и игровых площадок.

Нет нужды говорить, что такие экстравагантные представления об общественном пространстве встревожили блюстителей репутации Лос-Анджелеса как столицы антирадикализма и политики «открытого цеха»199. (Одним из главных местных происшествий 1930 года стало жестокое нападение полиции на мирную толпу, праздновавшую Первое мая на Першинг-сквер.) «Лос-Анджелес таймс», в частности, с презрением отнеслась к предложениям о передаче в муниципальную собственность почти 100 000 акров (40 469 га) частной земли и об увеличении в три раза площади общественных пляжей. Газета выступила против закона о создании центрального паркового округа для реализации плана Олмстеда, осудив его как «величайший в истории союз гнета власти, налогообложения и принуждения». Под давлением «Таймс» 27 видных членов Гражданского комитета отказались от поддержки закона о парках, тем самым зарубив план Олмстеда еще до того, как финальная версия отчета отправилась в типографию200.

Но даже если бы существовал всеобъемлющий общественный консенсус, в те мрачные первые дни депрессии ни у города, ни у округа не было средств, чтобы осуществить масштабную программу строительства парков. Ресурсы были только у Вашингтона. По иронии судьбы, когда ведомства «Нового курса» наконец пришли на помощь Лос-Анджелесу, местные власти использовали федеральные средства, чтобы замостить болота и ручьи, которые были столь важны для замысла Олмстеда и Бартоломью. Гибель реки Лос-Анджелес, в частности, стала мрачным предвестником дальнейшей роли правительства в трансформации и деградации окружающей среды региона.

Для большинства современных туристов само понятие «река Лос-Анджелес» всегда казалось старой шуткой в духе Джека Бенни201. Это потому, что никто из них никогда не видел ее в половодье. Как часто напоминает своим критикам Корпус инженеров армии США, Лос-Анджелес, расположенный на аллювиальной равнине у подножия изрезанного, быстро разрушающегося горного хребта, испытывает самые серьезные проблемы с наводнениями и селями среди всех крупных городов Северного полушария. До 1940 года по меньшей мере половина равнинной территории города периодически оказывалась под водой из‑за разлива реки Лос-Анджелес202.

В своем отчете Олмстед и Бартоломью подчеркивали, что борьба с наводнениями может осуществляться с помощью различных комбинаций планирования землепользования и гражданской инфраструктуры. Они отдавали предпочтение строгому ограничению частного строительства в пределах 50-летней зоны паводка. Им было важно сохранить широкие естественные русла, по которым могли бы распространяться ливневые воды, орошая и удобряя прибрежные ландшафты, которые вне сезона паводков служили бы обществу в качестве заповедников, парков отдыха и живописных прогулочных зон203.

Противоположное решение заключалось в углублении и укреплении – то есть бетонировании – узкого русла реки, чтобы как можно эффективнее отводить ливневые стоки из города и тем самым создать условия для масштабного промышленного строительства в пойме. Выгодная крупным землевладельцам, эта стратегия заставила бы естественную реку затянуться в бетонную смирительную рубашку, разрушив прибрежную экологию и исключив возможность использования речного пути в качестве зеленого пояса. Неудивительно, что поддержка такого подхода была впервые организована и профинансирована в начале века Полом Шоупом из компании Southern Pacific Railroad («Южная Тихоокеанская железная дорога»)204. Созданный Шоупом так называемый Комитет по борьбе с наводнениями представлял реку как апокалиптическую угрозу для «скромных домостроителей» города. Одно из его агитационных объявлений гласило:

Следует помнить, что до 1824 года река Лос-Анджелес во время наводнений текла на юго-запад через нынешнее местоположение города в залив Санта-Моника. Если у нас будет еще одно наводнение, подобное тому, что случилось в 1889 году, и стальной мост упадет в реку и запрудит ее, это может повториться, вызвав бедствие, подобное тому, что произошло в Джонстауне или Галвестоне205.

Беспрецедентная гибель 87 человек во время сильнейшего наводнения 1938 года, превратившего 300 000 акров (121 406 га) долины Сан-Фернандо и округа Ориндж во внутренние моря, казалось, оправдывала мрачные прогнозы лобби по борьбе с паводками. Все были согласны с тем, что граница между городом и прибрежными зонами должна быть восстановлена с оглядкой на огромный демографический взрыв 1920‑х годов. Урбанизация, конечно, сама по себе неумолимо усиливала угрозу таких наводнений, поскольку уменьшала площадь проницаемой поверхности, способной поглощать стоки. Но альтернативный подход «зеленых поясов», предложенный Олмстедом и Бартоломью, в котором явно утверждался приоритет общинного самоуправления над частными интересами, никогда всерьез не обсуждался. Никто не обратил внимания и на гипотезу Олмстеда о том, что дешевле не допускать застройку в поймах рек с помощью зонирования, чем защищать застройку от наводнений с помощью масштабных инженерных сооружений.

Наводнение 1938 года (Эхо-Парк)

Решающим политическим фактором стало обещание, что строительство противопаводковых сооружений создаст тысячи временных рабочих мест для безработных. Флетчер Боурон, новый мэр-реформатор Лос-Анджелеса, находился под огромным давлением со стороны своих союзников по профсоюзам, которые требовали расширения занятости на коммунальных объектах в координации с Вашингтоном. В результате и местные сторонники «Нового курса», и традиционная республиканская элита города ратовали за принятие комплексного плана, который в итоге и был одобрен Конгрессом в качестве Закона о борьбе с наводнениями 1941 года. Корпусу инженеров армии США было разрешено перекроить естественную гидрологию округа в монолитную систему бетонных ливневых коллекторов. Река Лос-Анджелес – ландшафт, определявший облик города в XIX веке, – была принесена в жертву ради экстренного создания рабочих мест, сохранения стоимости земель промышленного назначения и временного смягчения проблемы наводнений.

Примерно в то же время город оказался в опасной близости от того, чтобы погубить залив Санта-Моника. Со времен цитрусовой революции 1880‑х годов большинство городов Южной Калифорнии повторно использовали свои сточные воды на фермерских хозяйствах как воду для полива и удобрение. Однако в 1894 году Лос-Анджелес, население которого росло быстрее, чем потребность фермеров в удобрениях, начал сбрасывать свои неочищенные сточные воды в океан через водосток на пляже Гиперион. В начале 1920‑х годов после бурных протестов против просто немыслимого загрязнения пляжа был введен примитивный процесс очистки. Но система очистки не успевала за ростом населения, а с массовым притоком рабочих оборонных предприятий и военных в начале 1940‑х годов она и вовсе вышла из строя. В результате тысячи любителей плавания и пикников заразились бациллярной дизентерией. В 1943 году, чтобы предотвратить еще более смертоносную угрозу эпидемий брюшного тифа и полиомиелита, Департамент здравоохранения штата объявил о «серьезной угрозе здоровью населения» и закрыл 10 миль (16 км) зловонных пляжей206.

И действительно, спустя десятилетие после отчета Олмстеда и Бартоломью «кризис парков и зон отдыха» превратился во всеобъемлющий экологический кризис. С библейской неумолимостью наводнения и сбросы сточных вод в заливе сопровождались обширной эрозией пляжей из‑за неправильного строительства береговых валов и волнорезов, проседанием грунта из‑за бурения нефтяных скважин и попаданием соленой воды в подземные источники водоснабжения. Первая волна смога в 1943 году – жуткая «тьма в полдень» над бассейном реки Лос-Анджелес – вызвала почти такое же смятение, как и Перл-Харбор207.

Укладка русла реки Лос-Анджелес (1940)

3. Битва за Долину

Это просто мечта! Прелестный, сверкающий белизной домик, притаившийся среди цветов. Патио, вид из окна, уютное пристанище. Расположен на Флорида-авеню, самой уединенной улице в долине Сан-Фернандо. Вам понравится. По бросовой цене – всего четыре тысячи девятьсот пятьдесят долларов.

Теодор Пратт. Мальчик из Долины (1946)

На симпозиуме ведущих архитекторов и планировщиков штата накануне Второй мировой войны Рихард Нойтра, представитель архитектурного сообщества в новом Совете штата по планированию, осудил безрассудное перекраивание холмов Лос-Анджелеса, удручающее однообразие большей части его застройки и, более всего, разъедающее влияние крайнего приватизма. «Красивые панорамные виды из окон отдельных домов, – утверждал он, – вряд ли могут компенсировать отсутствие комплексного и убедительного ландшафтного дизайна района и упущенные возможности общественной жизни». По мнению Нойтры, крупномасштабные государственные программы жилищного строительства, а не частная застройка открывали наилучшие возможности для проектирования сообщества208.

Сегодня пренебрежительное отношение Нойтры к частным домам на холмах кажется странным, ведь именно такими проектами он и другие лос-анджелесские модернисты первого поколения запомнились больше всего. Тем не менее в военные годы архитектура частных домов почти не появлялась на страницах журнала Arts and Architecture, выходившего в Лос-Анджелесе. Война мобилизовала беспрецедентную коалицию архитекторов, планировщиков и реформаторов, придерживавшихся «Нового курса». Все они были объединены общим видением регионального планирования, расчистки трущоб, строительства социального жилья и сохранения окружающей среды.

В ряде федеральных жилищных проектов, а также в нескольких образцовых частных застройках ведущие модернисты Южной Калифорнии попытались создать альтернативный тип городской среды: поселки из бунгало и садовых домов средней этажности, организованных вокруг эффектных общих пространств. Если проект Нойтры «Ченнел-Хайтс», построенный для работников верфи в портовой зоне Лос-Анджелеса, архитектурные историки по праву называют лучшим отдельно взятым проектом того периода, то «Болдуин-Хиллз-Виллидж» оказался наиболее успешным и долговечным сообществом. Завершенный в 1942 году после долгой борьбы за получение федерального финансирования, этот поселок состоит из 630 таунхаусов и квартир пяти типов, расположенных по непрерывной S-образной схеме вокруг садовых дворов, выходящих на три большие лужайки, соединенные тенистыми аллеями. Уникально для Лос-Анджелеса здесь то, что автомобильное движение вынесено на периферию поселка, а центр представляет собой оазис спокойствия для пешеходов. На каждом уровне организации дизайн поселка сохраняет превосходную диалектику между частным и общественным пространством. Спустя более чем полвека, интегрированный в окружающую среду и не огороженный забором, он остается одним из самых оживленных районов Лос-Анджелеса.

Болдуин-Хиллз-Виллидж (1941)

Более того, по первоначальной задумке этот поселок должен был стать прототипом «демократической общины» – элементом городской застройки и альтернативой автомобилецентричной частной застройке. Одним из самых влиятельных сторонников нового урбанизма того времени был Роберт Александер, участник архитектурной команды, создавшей этот поселок, и будущий партнер Рихарда Нойтры. Назначенный в конце войны членом городской комиссии по планированию Лос-Анджелеса, Александер предпринял смелую попытку использовать сельскохозяйственные зеленые пояса – во многом в духе Олмстеда и Бартоломью, – чтобы заставить послевоенную субурбанизацию пойти по новому пути проектирования, основанному на образцах «Болдуин-Хиллз-Виллидж» и «Ченнел-Хайтс», которые строились вокруг общественных пространств и были ориентированы на пешеходов.

Александер предвидел, что послевоенный ажиотажный спрос на жилье, если оставить его на усмотрение спекулятивного рынка, просто повторит бум 1920‑х годов в более крупных и разрушительных масштабах. Оставшиеся сельскохозяйственные районы прибрежной Южной Калифорнии, особенно долины Сан-Фернандо и Сан-Габриэль, сразу же превратятся в огромные казино недвижимости, где спекулянты и строители будут делать ставки на фермерские земли и ждать, пока рост населения их не отобьет. В долине Сан-Фернандо, в частности, сельские и городские участки уже находились в состоянии неустойчивого равновесия. Как рассказывал об этом один писатель в 1946 году:

Скромные коттеджи и особняки класса «с просторной спальней и бассейном» часто стояли бок о бок. Здесь были рощи и грецкого ореха, и персика, и абрикоса, и хурмы. Здесь были шикарные птичьи и кроличьи ранчо и еще более шикарные дома кинозвезд-ковбоев. Несколько настоящих старых фермерских домов с некрашеными фасадами, будто извиняясь, выглядывали из-под огромных белых дубов. Пустующие поля были покрыты дикой горчицей как шифоном в желто-зеленый горошек. Перед конторами по продаже недвижимости на свежем ветру оживленно развевались разноцветные рекламные транспаранты. На вывеске одной из контор красовалось такое заверение: «Лошади здесь в порядке»209.

Александер опасался, что такие районы в одночасье превратятся в однообразную мозаику из типовых домов и пустующих участков. Фруктовые сады и овощные фермы, которые составляли историческую матрицу уже существующих пригородных городов-садов, будут выкорчеваны, а новая застройка сольется в бесформенную амебную массу.

Александер и директор по городскому планированию Чарльз Беннетт понимали, что долина Сан-Фернандо, находящаяся под огромным давлением спекулянтов недвижимостью, станет первым и самым решающим полем битвы. Поэтому они предложили стратегию зонирования, которая открывала Долину для сотен тысяч нуждающихся в жилье бывших военных и авиационных рабочих, но сосредоточивала новую застройку средней плотности вокруг 16 существующих пригородных узлов, разделенных сплошными зелеными поясами цитрусовых садов и ферм общей площадью в 83 квадратные мили (21 500 га)210.

Согласно имплицитному видению Александера, это создало бы добродетельный круг, в котором защита открытых пространств посредством строгого зонирования одновременно сохраняла бы целостность ландшафта, способствовала бы кластерной застройке, снижала бы расходы на школы и коммунальные услуги и обеспечивала бы достаточную плотность населения для поддержания систем скоростного общественного транспорта, включая знаменитые междугородные «красные вагоны». Он считал, что эта новая ткань городского пространства будет особенно благоприятна для формирования сильной районной идентичности и расширения демократического участия – ключевых ценностей парадигмы планирования «Нового курса»211.

В конце войны городской совет принял закон о зонировании Долины, но ему не хватило широкой политической поддержки, чтобы выстоять в условиях непрерывного противодействия со стороны застройщиков и землевладельцев. Как объясняет Александер в своих неопубликованных мемуарах, на кону было нечто более святое, чем уровень жизни:

В условиях колоссального отложенного спроса и стабильного рынка застройщикам было очень выгодно покупать незастроенные участки в любом из существующих муниципальных центров. Они могли даже приобрести прилегающие к этим участкам земли запаса… но ничто не могло удовлетворить их жадность. Вместо этого они практически за бесценок покупали самые дешевые земли, зонированные под сельскохозяйственное использование, и подавали заявки на изменение [зонирования]. Иногда, сопровождаемые ветераном в шляпе Американского легиона, они находили добровольных помощников в лице директора по планированию и четырех членов комиссии, которых не нужно было уговаривать откликнуться на истерию, вызванную нехваткой жилья. Они нажили несметные богатства, превращая «зеленые пояса» в плотно застроенные городские участки212.

Как с ужасом обнаружили политически наивные планировщики, другие органы власти стали активными соучастниками уничтожения сельскохозяйственной периферии Лос-Анджелеса. Так, например, налоговый инспектор округа усилил давление на фермеров, переквалифицировав их участки в коммерческую недвижимость и тем самым вынуждая их продавать землю, – «самоисполняющееся пророчество, которое распространилось как лесной пожар»213. Федеральное управление жилищного строительства, и без того печально известное среди афроамериканцев своим одобрением расово ограничительных сделок и пригородных поселков только для белых, отказалось и пальцем пошевелить, чтобы сохранить природные ландшафты или воспрепятствовать ускоренной застройке.

Добродетельный круг Александера неумолимо превращался в порочный: полная утрата садово-паркового ландшафта, непомерное разрастание пустующих участков, дорогие коммунальные услуги и школы, резкий дисбаланс жилья и рабочих мест, минимальная связанность сообществ и низкая плотность населения, передвигающегося только на личных автомобилях. К началу 1960‑х годов вместо «сбалансированного самодостаточного ансамбля сообществ», окаймленных зелеными поясами, Долина превратилась в асфальтированную «недифференцированную окраину» с населением около миллиона человек214.