Ретенция II. Реванш протобионтов

Смех коварен: он вовлекает в работу даже высшие контролирующие участки коры. Это как предатель в главном штабе. Чтобы понять шутку, нужно её логически проанализировать. В итоге штаб занят не обеспечением целенаправленного поведения, а анализом всяких нелепостей и жизненных парадоксов. Именно они смешат нас больше всего. Наверное, поэтому люди так любят тратить время, рассказывая друг другу анекдоты и часами смеясь над всякой чепухой. Ведь смех — ещё и древнее наследие: он давал нашим предкам возможность выдохнуть, расслабиться после напряжённой охоты. Это сигнал — отбой тревоги. Вот и сейчас мы подобны нашим древним предкам на охоте. Только охотимся не мы, а на нас. Раварте необходимо снять напряжение, и я её не виню.

— Я бы, конечно, это смыл, — я произношу это с упрёком, хотя на неё совсем не обижен. Ей действительно меня жаль. Я это знаю.

— Прости, — она начинает напряжённо чесать лоб (это, скорее, от пота, а не от грязи). — Если будет совсем невмоготу, то, конечно, счистим с тебя грязь.

Я киваю, прокручивая в мыслях план действий.

— Надо разузнать, что они там затеяли. Быть может, мы им вообще не нужны.

— А может, и нужны. В любом случае держим ухо востро.

— Угу, — одобрительно киваю я и радуюсь, что мы скоро уберёмся с этого пекла.

Всё ещё сидя на корточках, мы осторожно движемся к спуску. Местами песчаная почва оголена, и я старательно шаркаю ногами, затирая наши следы. Солдаты скоро сюда доберутся, и им не нужно знать, что мы здесь проходили. Чуть ниже нас скроет подлесок, но здесь, на открытом месте, рисковать нельзя.

Наконец мы спускаемся туда, где кусты становятся выше и гуще. Стройные стволы деревьев мелькают всё чаще. Спрятаться здесь становится значительно легче. Раварта ступает почти бесшумно, чуть пригибая голову. Это выучка, полученная годами тренировок и жизни с Тодом. В густых верхушках деревьев птицы перебрасываются певчими кодовыми сигналами. Мне отчаянно хочется нервно засмеяться. А потом чесать всё тело, окунуться в ледяной ручей или нырнуть в море. И забыться. Ещё вчера утром было так спокойно, так хорошо и безлюдно.

Где-то метрах в двухстах с треском ломается ветка. Это точно не кабан и не заяц. Раварта мгновенно замирает. Я перестаю дышать, рот самопроизвольно приоткрывается — так легче ловить малейший шорох. Повисает густое напряжение. Мы приседаем и осторожно отступаем в густые кусты.

Приближаются люди: человека три или четыре. Шаги становятся всё громче. Один, с москитной сеткой на голове, постоянно отмахивается. Двое других спокойно идут по бокам от него, с оружием наготове. Чуть дальше ещё один, словно замыкая колонну, но он явно не спешит за ними. Мы замерли в ожидании. Сложно вдвоём что-то придумать против четверых вооружённых. Либо придётся их как-то разделить, либо сдаться, а по пути придумывать план побега. Но куда бежать? И долго ли мы так будем бегать? Да и какой у них приказ? Скорее всего, стрелять на поражение. Во рту пересыхает. Они совсем близко.

Тяжёлая рука Раварты ложится мне на плечо, и я вздрагиваю. Она словно пытается прижать меня к земле. Я пригибаюсь, и колючий лист прочерчивает кривую на моей шее. Зуд становится совершенно невыносим, и, не сдержавшись, я резко забрасываю правую руку назад и чешу шею и затылок. Шаги, звучавшие уже в нескольких метрах от нас, стихают. Только птицы всё ещё продолжают кидать свои кодировки.

— Там что-то есть, — тихо говорит худощавый солдат слева от того, что в москитной сетке.

— Может, зверь или птица, — отвечает парень в москитной сетке и на всякий случай снимает с предохранителя свой автомат.

— Не шуми переводом, — цыкает на него худощавый.

«Истероид», — думаю я про парня в москитке. Оно и к лучшему. Демонстративный, чувствительный, импульсивный. Это его слабости здесь. Остров не любит импульсивности. Она — верная дорога к смерти. И когда я это стал размышлять как одичавший отшельник?

Мы прижимаемся к самой земле, чтобы полностью слиться с подлеском. Солдаты осторожно приближаются к тем кустам, куда Раварта незаметно бросила комок земли. Слышно, как подбегает четвёртый, тот, что до этого плёлся позади. На наше счастье, из гущи листьев вспархивает пара кедровок. Наш камуфляж всё ещё эффективен, поэтому разглядеть нас не так просто. Несколько минут они топчутся на месте, а затем худощавый командует всем двигаться к вершине. Мы тяжело и почти одновременно выдыхаем. Раварта поднимает голову и смотрит на меня то ли с упрёком, то ли с сожалением.

— Надо было смыть всё-таки, — заключает она, когда мы встаём с коленей и отряхиваемся.

Я уже отвык от такого стресса и ощущаю дрожь во всём теле, но стараюсь её подавить, понимая, что дальше всё может быть ещё опаснее. Раварта замечает это, и её лицо озаряет тёплая волна сопереживания. Она обнимает меня и нежно целует в ухо. Сжимаю зубы и приказываю себе успокоиться. Затем резко расслабляюсь: два коротких вдоха и резкий выдох. Раварта отрывается от меня и улыбается. Как ей удаётся сохранять это спокойствие? Я, кажется, никогда к этому не привыкну.

Моя возлюбленная срывает несколько листьев и принимается счищать ошмётки с моей шеи, плеч, рук. Я верчу головой, вслушиваясь в шорохи леса, гул ветра, пение птиц. Всё тихо. Можно двигаться дальше. Мы петляем, стараясь не набредать на собственные следы; и избегаем кострища, где некогда я нашёл Раварту после ссоры. Сколько мы так будем прятаться?

Глава 6

К вечеру решаем остановиться неподалёку от места последней ночёвки. Отсюда хорошо видно почти весь остров. К нашей радости, вечер необычайно тёплый и безветренный. В этот раз я засыпаю первым; через четыре часа я сменю Раварту. После утомительного дня, полного скитаний, аромат травы, стрекот насекомых и пение ночных птиц сливаются в единый поток и обволакивают, словно уютное одеяло, укрывающее всё тело. Мозг позволяет телу расслабиться. Мой сон стережёт Раварта, а она смела, умна и хорошо тренирована. Быстро проваливаюсь в небытие.

Я просыпаюсь от приглушённого грохота, похожего на отдалённые раскаты грома. Пытаясь разлепить глаза, поворачиваю голову и застаю глубоко спящую Раварту. «Чёрт, мы проспали. Раварта отрубилась». Окончательно открываю глаза. Должен быть дождь, но его нет. По высоко стоящему солнцу понимаю, что время ближе к полудню. Раздаётся раскат грома, затем ещё и ещё: глухие удары сотрясают землю — бум, бум, бум, бум. Пронзительный свист. Всё стихает. Внезапно осознаю, что звук идёт не с неба, а со второго холма.

Я легонько обнимаю Раварту и аккуратно бужу её, поглаживая по плечу. Она ворочается, пытается отмахнуться. «Ну уж нет. И так проспала свою смену». Щекочу её рёбра, уворачиваюсь от удара локтем в челюсть. С ней шутки плохи. Наконец она просыпается, спросонья вертит головой. Быстро вскакивает на колени, трёт глаза, отходит куда-то в чащу и вскоре возвращается.

— Вот дерьмо, проспала. Трэй, прости, — говорит она, всё ещё не в состоянии до конца прийти в себя.

— Успокойся, — я поднимаюсь с земли. — Переутомление, недостаток нормальной пищи, общее истощение. Такое бывает, ты не виновата… мы не виноваты.

— Мы очень рискуем, — она пытается убедить саму себя в том, что всё контролирует.

— Да, рискуем. Но сейчас мы выспались. Оба. Восстановили силы, и теперь нам их хватит на несколько дней, — потягиваюсь я, пытаясь придать своим словам оттенок непринуждённости.

Некоторое время она молчит, часто моргая, и морщит лоб.

— Да, ты прав, — она поправляет волосы, свалявшиеся в похожие на паклю пучки. — Я хочу пить. Ночью было душно.

Мы отыскиваем источник — небольшой ручеёк, обрамлённый невысокими ярко-зелёными растениями. Вид зелени и журчание воды успокаивают.

— Хочется ещё прилечь и проспать здесь весь остаток дня, — внезапно произносит Раварта, но вместо этого зачерпывает холодную воду и плещет себе на лицо.

Я следую её примеру. Мы напиваемся вдоволь. Как жаль, что не во что налить воду. Всё осталось в шалаше. Мы идём сквозь чащу, я рассказываю Раварте о грохоте, который доносился со стороны холма.

— А на что это всё-таки больше похоже? — она останавливает меня и пытливо вглядывается в моё лицо.

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Что-то среднее между громом и выстрелом, может, пушка какая.

— А может, это защитное поле сработало? Отразило их попытки взломать вход, — предполагает она.

— Ну-ну, вот уж радость. Ещё скажи, что поле их всех перебило отражёнными снарядами.

— Это было бы и впрямь забавно, даже как-то глупо, — смеётся она, мягко толкая меня в бок локтем.

— Нет, — я делаю осторожный шаг вперёд и поднимаю голову к небу, туда, где верхушки высоких диптерокарповых деревьев соприкасаются с листвой пальм и тиков. — Они явно знают, что делают. Надо узнать и нам.

Тыльной стороной ладони смахиваю со лба капли горячего пота.

— И мы узнаем, — она тоже закидывает голову. — Что там, Трэй?

— Знаешь, так странно, — я окидываю взором переходы тонов на массивном буро-зелёном стволе дерева. — На одном острове соседствуют растения совершенно разных климатических поясов. И переходы какие-то резкие. Да, прибрежная зона тёплая, но здесь совершенно другая атмосфера: просто парилка, как в сауне спортивного комплекса Мингалоса.

— И что? — спрашивает Раварта. — Тут же столько солнца. Мы явно сильно южнее Мингалоса.

— Да, это верно, но здесь удивительным образом растут рядом растения из влажных тропиков и из умеренных северных широт.

— Так это же остров биоконсервации. Они сюда и свезли все возможные растения, со всех широт. Разве не так?

— Это верно. Но многим из них нужен особый климат. Ты посмотри, какая горячая почва, — я тыкаю носком совсем уже изношенного кеда в жирный грунт. Через истончившуюся до предела подошву пальцы обдаёт резким жаром.

— И правда. Я и не заметила. Мы словно ходим по недавно потушенному кострищу. Мы так любили с Тодом потушить костёр и потом затоптать его. Бывало, уже холодно совсем, а ногам тепло-тепло. — Она улыбается и тут же чихает в рукав.

— Влажность, она такая, — улыбаюсь ей в ответ. — Я думаю, тут где-то подогревают почву.

— Это хорошая новость. Ведь если вдруг станет холоднее, можно отогреваться здесь. И как же мы раньше не обращали внимания.

— Мы были в другом психофизиологическом состоянии.

— Ох, ну да, мистер учёный.

— Именно так. Мы гуляли расслабленными, а сейчас собраны, многие чувства обострены, сенсорные системы изменили пороги восприятия. И мы замечаем то, что при иных условиях осталось бы совершенно незамеченным.

Раварта кивает и становится серьёзнее. Мы идём дальше.

— Видишь, — я осторожно указываю на зеленоватый бугорок на одной из толстых веток, оплетённой буровато-серой лианой.

Внезапно бугорок приподнимается, спереди превращаясь в кожистую трапецию, на которой проявляется широко распахнутый глаз.

— Это же… — Раварта восторженно разглядывает ящерицу. — Игуана! Почти как мой Леопольд! Впервые здесь вижу.

— Да, и я. Мы сюда ещё не забредали, — внимательно разглядываю ящерицу. — Осторожно, эта может укусить и потом…

Но я не успеваю договорить, как Раварта тянет руку и, забавляясь, чешет спинку ящерице, которая рывками отползает выше по ветке.

— Да ладно тебе, она не такая уж и опасная, только сепсис, делов-то, — она продолжает поглаживать ящерицу.

— Ага, только этого добра нам ещё не хватало, — недовольно бурчу я себе под нос и шагаю вперёд.

Мы движемся вдоль зарослей у склона, то поднимаясь к его подножью, то спускаясь. По пути собираем съедобные плоды. Несколько раз откуда-то издалека до нас доносятся мужские голоса. Видимо, выкрикивают команды или что-то подобное. Мы их слышим, а нас — нет. Это хороший знак, но всё может перемениться.

— В общем, у тебя нет предположений, что за грохот доносился с вершины холма? — пытается вернуться к исходной теме Раварта.

— Я думаю, что мы скоро узнаем, чем они там занимаются. Ведь рано или поздно нам всё равно захочется посмотреть на это своими глазами.

Впереди сквозь густую листву брезжит просвет.

— Ну не знаю. Может, они там минируют подходы к вершине, — предполагает Раварта. Она отодвигает ветку, и откуда-то сверху сваливается небольшая змея.

Раварта вздрагивает, отскакивает, закусывает губу. Её лицо искажают страх и отвращение. Мы ждём, пока змея отползёт, и идём дальше на свет.

Нам открывается небольшой участок у подножия холма. Со стороны склона породы просели, оголив массивные корни тисов и сосен. Часть песчаника выветрилась, разбросав тысячи мельчайших частичек на полянке. Раварта усаживается на корягу, с протяжным стоном вытягивая ноги. Я осматриваюсь. Отсюда хороший обзор.

Пока я прикидываю, куда отступать, если нас обнаружат, моя возлюбленная срывает небольшую веточку и, широко расставив ноги, что-то вычерчивает на земле. Я подхожу ближе и узнаю знакомые символы: круг с радиально расходящимися от центра пятью лучами. Сверху и снизу — по две соединённые углом линии — наши с Равартой руки — символ «Плодородия» и нашей любви. Я усаживаюсь рядом и впиваюсь взглядом в простые символы глубокой и сложной борьбы одних людей с жадностью и жестокостью других. Некоторое время мы сидим неподвижно. Время течёт быстро, но не настолько, чтобы мы могли забыться и утонуть в пространстве этого странного мира, поглощённые небытием дикой природы.

Наконец я встаю и решаюсь прогуляться вокруг, чтобы ещё раз убедиться, что у нас есть безопасные пути отхода. На самом деле, мне нужно побыть одному, собраться с мыслями, отыскать в глубинах сознания какой-то план.

«Что дальше?»

— Я пойду осмотрюсь ещё разок, — говорю я то ли ей, то ли себе.

Она молча кивает и начинает зачем-то затирать голой пяткой рисунок.

Раварта устала, я устал. Когда на тебя охотятся, жизнь быстро становится непроглядно бестолковой, вся красочность исчезает, природная свобода теряет всякий смысл.

Вечереет, но солнце ещё излучает в полную силу. Из пролеска веет прохладой. Лес здесь смешанный, хвойно-лиственный. Москиты налетают на мои оголённые руки, комары жадно вонзают хоботки в шею, а мошки облепляют глаза. Пирушка кровососов. Я отмахиваюсь, как могу. Внезапно замечаю на небольшом холмике, усыпанном сухими иголками, нечто совершенно не вписывающееся в местную флору и фауну. Диковинный цветок — словно восхитительная танцовщица в белой юбке с задранными вверх краями свела руки над головой в динамичной позе. А её головка вызывающе смотрит на меня. Кажется, это редчайший вид орхидеи. Нам, вроде бы, рассказывали, что когда-то в старину это капризное растение никак не могли расселить по другим континентам. А здесь оно так запросто адаптировалось к совершенно чужим условиям. Хотя, наверное, изначально оно произрастало в той части острова, где много солнца, тепла, воды. А затем его как-то занесло сюда, но оно приспособилось. И теперь здесь его дом, оно здесь своё.

Можем ли мы быть «своими» в мире, который изначально не предназначался для нас? Как сильно окружение влияет на нас и наше самосознание? Является ли наличие пышного бутона собственной заслугой цветка? Был бы он таким без теплоты южных широт, энергии ослепляющего солнца и живительной влаги ручьёв? Если бы мы только могли спросить у цветка, хочется ли ему быть таким. Ведь яркие лепестки — лишь средство для привлечения опыляющих насекомых. Хочет ли цветок использовать их по своей воле или его вынуждают суровые обстоятельства конкурентной среды? Да, у цветка нет свободы воли. Но чем я лучше цветка? Вот сейчас на нас охотятся, я вынужден измазываться грязью, обматываться листьями и ветками, чтобы не привлекать к себе внимание. Где тут к чёрту моя свобода воли? Мозг ли мой сюда меня привёл или обстоятельства?

Учёные до сих пор спорят о том, есть ли у человека эта пресловутая свобода воли. Если в мире всё предопределено — известно поведение любой частицы, даже гипотетической, — то и работа клеток мозга предсказуема. Когда-то древние мыслители мечтали о создании Великой Математики, инструмента столь всеобъемлющего, что он смог бы просчитать и развернуть перед нами всю панораму будущего. Но если бы это свершилось, если бы мы узрели его, во всех деталях, — что бы осталось от сладости жизни? Разве не превратилось бы наше существование в скучную, бессмысленную пьесу, финал которой известен ещё до поднятия занавеса? Физические законы термодинамики — эти строгие стражи Вселенной — говорят, что невозможно восстановить поведение частиц из текущего состояния. Термодинамические процессы нашей вселенной необратимы, их нельзя повернуть вспять, подобно тому, как невозможно склеить и вернуть к первоначальному блеску разбитое вдребезги зеркало. И всё — из-за крохотных случайностей. Возникновение мельчайшей частицы в мизерном объёме пространства, там, где ничто не предвещало даже намёка на изменения, приводит к перестройке огромной системы. Неясно, как это происходит, но это происходит. И тогда в нашем мозге должны отыскаться где-то на бескрайних просторах полей коры или, быть может, в самой его глубине такие нейроны, которые вопреки всем обстоятельствам и воздействиям сами зажгутся нервным импульсом, торжественно пронеся эту крохотную, но важную искру победы над детерминизмом. Именно наша способность преодолевать, то есть не реагировать автоматически, и даёт нам свободу воли, пусть и в координатах системы с весьма ограниченным выбором. Это и делает нас самыми особенными существами на планете. Но эта же свобода, её осознание и принятие должно сделать нас ответственными не только за наши собственные жизни, но и за жизнь всей планеты, а может быть, и целой вселенной.

Нежность лепестков цветка напоминает мне невинность Никсы. Был ли у неё выбор? Спрашивал ли её кто-то? Сейчас так хотелось бы повернуть всё вспять, вернуться туда, загородить её собой, защитить. Обнять её, совсем маленькую, исхудавшую, согреть, унести далеко-далеко из Мингалоса, в другую вселенную, где тепло, светит солнце и дышится легко и свободно. Лепестки подёргиваются рябью, мир вокруг плывёт — слёзы застилают глаза. Одна нелепая, но чудовищная случайность изменила весь ход событий. Я не хочу думать о матери, мне кажется, она тоже виновата в том, что случилось с Никсой. Но при мысли о том, каково ей самой сейчас, становится невыносимо. Я больно кусаю кулак, чтобы переключиться на другие ощущения. Внутренний нейро-пинг-понг гоняет импульсы мыслей, переключаясь между сетями, тревога отступает, и я спешу вернуться к возлюбленной.

— Я понимаю, как тебе сейчас нелегко, — она прижимается горячей щекой к моей шее.

— Нет, Рав, нам обоим нелегко. Выбирая этот путь, никто из нас не знал, к чему всё это приведёт, — я обхватываю её за талию, пытаясь ощутить тепло её тела. Ночь дышит прохладой, температура стремительно падает. Мы укрылись ветками и лежим, вплотную прижавшись друг к другу. Волны дрожи прокатываются по нашим телам, заставляя мышцы работать и выделять тепло. Мы словно обогреваем остров.

— Чёрт! — выпаливает Раварта сквозь стук зубов. — Всё осталось в убежище. Нет ни ножа, ни зажигалки!

— Мы бы всё равно не смогли развести костёр, — пытаюсь я её успокоить. — И нож вряд ли бы нас выручил.

— Ножом можно соорудить ещё одно убежище, да и рыбу ловить, примотав его к палке. А костёр можно жечь почти без дыма. Я умею.

— Что ты предлагаешь? — я приподнимаю голову и пытаюсь вглядеться в темноту, где должны быть её глаза.

— Надо вернуться и забрать всё, что можно. Неизвестно, сколько ещё придётся прятаться. Судя по всему, сезон сменяется, и может стать совсем холодно, — её голос звучит увереннее, несмотря на стук зубов.

Мы некоторое время препираемся. Мне не нравится идея возвращаться в шалаш за ножом и зажигалкой. Их ведь там уже может и не быть. Нет сомнения, что шалаш был обнаружен и обыскан. А ещё там может быть засада. Но если и правда будет холодать, то мы рискуем окочуриться в одну из ночей.

— Ладно, твоя взяла, — с неохотой выдавливаю я.

— Трэй… — дрожащей рукой она гладит меня по плечу — хочет успокоить.

Спать совсем не получается, слишком холодно, и наутро, не дожидаясь рассвета, мы собираемся в путь. Обсуждаем наши действия на случай засады. Она предлагает разделяться, но я настаиваю, чтобы мы оставались вместе. Неизвестно, кто из нас им сейчас нужнее. Идти в полной темноте непросто — какая-нибудь мокрая ветка то и дело больно хлещет по лицу. Змей не видно — они, скорее всего, забрались в норы и пережидают похолодание. Дорога занимает почти три часа. Светает, когда мы уже почти на подходе к нашему убежищу. Вокруг подозрительно тихо. Даже утренние птицы поют будто приглушённо.

«Может, и на них подействовала прохлада?»

— Рав! — я хватаю девушку за локоть и резко тяну к себе. В полуметре от её ноги, обвивая трухлявый пень, тонкой чёрной лентой извивается змея.

— Спасибо, — сдавленно произносит она. — Видимо, будет теплеть. Выползают на солнце.

Я киваю, соглашаясь с Равартой, и мы подбираемся к шалашу, озираясь по сторонам. Мы осторожно раздвигаем ветви и заглядываем внутрь убежища, ожидая встретить там всё, что угодно. Переглядываемся. Всё, кажется, так, как мы оставили в тот день. Я забираю нож и лом, Раварта берёт зажигалку, проверяет, не отсырела ли та. Исправна.

— Хочется здесь немного побыть, я уже почти стала считать это место своим домом, — произносит она грустным и немного потерянным голосом.

— Это теперь в прошлом, нужно искать новое убежище, — я стараюсь не позволить нам обоим потерять бдительность. — Надо уходить.

— Да, уходим, — она кивает, и в её глазах мелькает печаль.

Мы выбираемся наружу. Всё тихо, подозрительно тихо. Мы решаем, что безопаснее пока остаться здесь, неподалёку от шалаша, раз никого нет поблизости. Разгуливать по острову сейчас не стоит. Нет сомнения: убежище уже осматривали. Но старый ломик и обугленный нож, видимо, никого не заинтересовали.

— Давай здесь пройдём по знакомым тропам, а вечером выйдем к берегу и осмотримся, — предлагает Раварта.

— Я только за то, чтобы сначала вздремнуть немного и, вдруг ночью опять не сможем.

Раварта кивает, и мы ищем кусты погуще, чтобы там растянуться и восстановить силы. Под вечер Раварта будит меня.

— Уже почти вечер, мы проспали часов семь или даже больше, — говорит она мне всё ещё заспанным голосом. — Хочу пить.

Мы отыскиваем источник, с жадностью глотаем воду, которая чуть холоднее, чем обычно. В пустом животе урчит, но у нас есть план: двигаться к берегу. Вдоль ручья почва влажная. Мы обмазываемся ею, чтобы обновить камуфляж. Солнце скоро сядет, и грязь на шее и руках не будет сохнуть быстро. Осторожно перемещаемся от одних кустов к другим. Чем ближе к берегу, тем реже становится лес. Нужно держать ухо востро.

— Там шорохи! Все сюда! — словно гром раздаётся мужской командный голос откуда-то справа.

«Нас засекли?»

Мы ныряем в кусты рядом с соснами к югу от нас. К нам приближается отряд. Удаётся насчитать двенадцать человек. Все вооружены до зубов. Видимо, они регулярно прочёсывают прибрежные окрестности. Скорее всего, мы попали под очередной рейд. Раварта замирает, настороженно осматриваясь, как ящерица на камне. Солнце опускается всё ниже. Это должно нам помочь остаться незамеченными. Один за другим четверо военных проходят мимо нас. Дула их автоматов то и дело шарят по сторонам, высматривая человеческую мишень. Ещё двое поворачивают в сторону берега, не доходя до наших кустов. Ещё двое идут той же тропой, что и первые четверо. Один из них, с яйцевидным лицом и беспокойно бегающими глазками, внезапно останавливается. И тут происходит нечто катастрофическое — наши с ним глаза встречаются. Он смотрит на меня в упор.

— Эй, кто там! — тихо, но уверенно спрашивает он, целясь в нас. Я не свожу с него глаз, пытаясь сообразить, действительно ли он нас засёк или ему показалось.

— Там двое! — коротко рапортует он своему сослуживцу.

И тут меня осеняет: он дихромат, мутантный дальтоник. У таких людей дефицит восприятия красно-зелёного спектра, но благодаря этому они лучше распознают камуфляж. «Нас раскрыли». Я хватаю Раварту за руку, и мы что есть силы мчимся в чащу, прочь от прибрежной зоны. К щекам приливает кровь, становится невыносимо жарко. С едва слышным гулом пуля проносится мимо уха, вырывая кусок коры у ствола древовидного можжевельника. В вибрирующем воздухе терпкий аромат древесного эфирного масла смешивается с нотками гари и дыма. Кажется, ещё чуть-чуть, и маслянистый воздух вспыхнет и оплавит всё вокруг огненной стеной.

За нами погоня, но этот участок острова мы знаем значительно лучше, чем наши преследователи. Мы петляем изо всех сил, стараясь запутать бойцов. В какой-то момент спереди раздаются шорохи, треск веток. Кто-то решил пойти наперерез. Мы резко сворачиваем вправо. Сколько мы так ещё продержимся? Слева и чуть спереди раздаются выстрелы. И через мгновение кто-то вопит во всё горло от боли, там, позади нас, метрах в пятидесяти.