Ретенция II. Реванш протобионтов

— Какие у вас странные увлечения, советник…

— Мне нравится твой настрой, Коулман, да-да! — Его голос становится невыносимо фамильярным.

— А мне твой не нравится. Звучишь, как чокнутый извращенец.

— Так вот, Коулман, мы сейчас снизим активность голубого пятна, лишив его возможности посылать обезболивающие сигналы в задние рога спинного мозга, и заблокируем работу эндорфиновых рецепторов. Это значительно изменит твоё восприятие боли. Да-да! Каждое прикосновение будет разноситься волнами нестерпимой боли по всему телу. Ты будешь ощущать свою селезёнку, пульсацию каждого сосуда, мучительные суставные и мышечные боли. А ещё мы усилим работу орексиновой системы мозга, чтобы воздействие вызывало как можно больше негативных и болезненных эмоций в дальнейшем. Это поможет тебе раскаяться на суде. Ты раскаешься во всём, Коулман, лишь бы мы это прекратили. Ты будешь уважать наши законы и наши суды. Я тебе это обещаю. Да-да!

— Я вижу, у тебя серьёзные такие познания в нейрохимии, — произнося это, замечаю, что мой голос дрогнул.

— Вводите электроды, доктор.

Резкая боль в шее сбоку, словно игла, впивающаяся между пучков мышц. Ощущаю себя ушком иголки, в которое пытаются просунуть нитку. В наружную ярёмную вену всаживается две иглы, видимо, с веществами-блокаторами рецепторов к эндорфину и орексину.

— И это всё? — я стараюсь не терять контроль.

— Погоди, дружочек. Ты ощутишь все эффекты совсем скоро. Да-да!

— Жду с нетерпением, — произнося это, я уже ощущаю, как лежать становится не просто некомфортно, но совершенно нестерпимо. В кожу словно впиваются острые раскалённые гвозди, в висках стучит, мышцы как будто сводит судорога.

— Готовьте набор для раскаяния. Начинайте сразу со второго сета. Не будем тянуть.

Слышу несколько смешков позади меня, звон каких-то инструментов.

Через несколько секунд ко мне подлетает один из ассистентов в халате и хватает мою правую руку. Острая игла вонзается под ноготь указательного пальца, глубже, ещё глубже. Второй ассистент не мешкает, снимает тапок с левой ноги и вгоняет иглу под большой палец.

— Аааааа! — я кричу во всё горло.

— И даже не надейся потерять сознание, Коулман, мы и это контролируем. Сейчас ещё снизим активность голубого пятна.

— Сдохни! Сдохните все! Аааааа! — я ору, но и кричать становится невыносимо больно.

Связки словно режут острым стеклом. Во рту, в пищеводе, в желудке — стекло. Меня начинает колотить.

— Нам просто нужно, чтобы ты на суде послезавтра плакал и говорил, что безмерно любишь Корпорацию и Правительство Аридафии, да-да, хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи! — Его скрипучий смех болью отдается в ушных раковинах. — И, конечно, ты скажешь, что ненавидишь «Восстановление», тебя вынудили эти недоноски, соблазнили девой желанной. И ты до конца дней своих будешь предан только Корпорации и Правительству. Видишь, как мало мы от тебя хотим. Да-да!

— Вы всё… всё… — едва справляясь с раздирающей болью в горле, выдавливаю я. — Вы всё равно нас всех убьёте. Мне нечего терять. Я хочу умереть по совести.

— Какой совести?! — орёт Бойм. — Ты умрёшь в муках раскаяния.

Бойм хватает мою левую руку и уверенным движением ломает средний и безымянный палец:

«Да-да!!»

— Аааааа! — Мой вопль отдаётся эхом по всей операционной.

Я — забитый, загнанный в угол зверь.

— Усилить ингибирование голубого пятна, — командует Бойм.

— Слушаюсь.

Электрические иглы вонзаются в плоть, и сознание, распятое на жгучем пламени, разрывается на части. Боль настолько нестерпимая, что хочется содрать с себя кожу и убежать из собственного тела.

— Я требую адвоката! Где мой адвокат! — из последних сил воплю я.

— У тебя была возможность пойти навстречу адвокату, но ты отказался.

— Я требую адвоката, адвоката… — мямлю, нет, уже, скорее, мяукаю.

Сознание проваливается в небытие. Боль везде, словно весь мир вокруг, каждая его частица, кровоточит и взрывается болью. Электрические клещи впились в нутро, и сознание, схваченное смертельной хваткой жгучего пламени, корчится в беззвучном вопле. И тут вдруг всё меняется. Так стремительно, что я не замечаю этого перехода. Внезапно начинает казаться, что мне нравится боль. Любая. Резкая. Тупая. Пронзающая. Острая. Саднящая. Пекущая. Ноющая. Сверлящая. Кинжальная.

— Больше болииии! — мяукаю я. — Давай всё, что есть!

В меня вонзают иглы, сдирают кусочки кожи, ломают пальцы, избивают, прожигают раскалённым металлом и вытворяют самые садистские вещи.

Я начинаю хохотать. И мне выбивают несколько зубов.

Что-то идёт не по плану. Со мной что-то не так. Их машинка для пыток сломалась об меня. Они не ожидали, что мой организм адаптируется и начнёт воспринимать боль как нечто приятное и благостное. Нет, это не так, разумеется. Но, видимо, включается адреналин и другие системы. Их методы рассчитаны на короткий шок. При затяжной боли тело само начинает защищаться. Палачам приходится дозировать удары, чтобы сердце не встало раньше времени. А ещё они не догадались заблокировать ГАМК — главный тормозной нейромедиатор. А значит, центральное торможение всё ещё способно срезать пики мучений, поднимая порог чувствительности.

Желудок скручивает спазмом, содержимое рвётся наружу, но Бойм грубо затыкает мне рот кляпом. Горькая желчь жжёт гортань. Слёзы горячим потоком заливают лицо, но я едва способен это осознать.

Спустя бесконечные часы сердце сбивается с ритма, делает последний, судорожный толчок и замирает. Им так и не удалось сломить мою волю.

Я просыпаюсь лишь к вечеру следующего дня. Они меня откачали, восстановили кожу и пальцы. Всё-таки их технологии творят чудеса. Им же нельзя везти меня на суд в ранах, ожогах и порезах. Важно же показать, что Корпорация не такая плохая, как о ней многие думают. На самом деле, меня самого немного беспокоит тот факт, что я привык к боли. Так быть не должно. Возможно, в моей нервной системе есть что-то необычное. Может ли это быть напрямую связано с моими провалами в памяти?

В назначенный для судебного заседания день один из охранников меня будит грубым пинком. После чего я иду в столовую. Посещают мысли о побеге, но я даже не знаю, на каком этаже нахожусь, сколько точно охранников снаружи и внутри, какие у них инструкции. Да и важно ли всё это? Скорее всего, все члены сопротивления пойманы и казнены или ждут приговора, как Раварта. А возможно, все приговоры уже исполнены, и мне вообще лгут про возлюбленную. Быть может, она уже давно с пулей во лбу под крышкой цинкового гроба или сожжена и развеяна по ветру. От этих мыслей становится только тоскливее. Хочется, чтоб приговор привели в действие как можно скорее. Мы так и не вернули себе свободу, так и не почувствовали вкус жизни. Меня уже не первую неделю пичкают лекарствами и ГМО с токсичными белками.

Глава 9

К тому времени, как меня привозят в здание суда, его уже окружает толпа. Меня спешно ведут через чёрный ход прямиком в зал заседаний. Металлические наручники неприятно впиваются в кожу. Сегодня здесь невыносимо душно от набившихся внутрь людских тел: свидетелей, родственников погибших, просто зевак, согнанных для эффектности.

Меня доставляют к середине заседания, видимо, чтобы не мешал. Кристини сегодня в зале нет. Судья выслушивает доводы прокурора, затем представителей Корпорации.

— Мы несём убытки, огромные потери из-за деятельности группировки под названием «Плодородие», и нам известно, что мистер Коулман принимает самое активное участие…

«Интересно, а какие убытки несут сотни тысяч, нет, миллионы людей по всей стране из-за деятельности и запретов Корпорации?»

— Вы ведь ещё и совершили самоуправство, мистер Коулман? Мистер Коулман, вы с нами?! — рявкает судья.

— Да, да, — отвечаю я в растерянности. — Какое самоуправство?

— Вы изъяли из съёмной квартиры имущество, принадлежащее корпорации «Плазмида»?

— Не понимаю, какое имущество? Ничего я не изымал.

— Ну как же. — Перед судейским столом возникает изображение кубического предмета, который я даже не сразу узнаю. — Прикроватная тумба! Вот что! Вы нахально распорядились тумбой по своему усмотрению, выбросив на свалку.

«Чёрт, как же давно это было. Да, это та самая несчастная тумба, которую я вынес из квартиры, чтобы освободить дополнительное пространство. Да, счетоводы Корпорации не дремлют».

— Хорошо хоть мусорные пакеты не посчитали, — почти со смехом парирую я.

— Между прочим, посчитали, — вмешивается прокурор. — Посчитаны все траты на вас, в том числе и необоснованные.

— Ах да. Как же я не подумал. И к тому же я, наверное, просто так в Корпорации «за спасибо» должен был трудиться.

— Тишина! — рявкает судья. — Вы, вы, ничтожество! Корпорация дала вам путёвку в жизнь, обучила, обула, накормила вас! А вы всё хотите разрушить!

Я расплываюсь в улыбке и, заведя руки за спину, кланяюсь.

«Ну чем кормит Корпорация, мы все знаем».

— Это возмутительное хамство! — вопит прокурор.

Начинается потасовка, судья что-то желчно бормочет под нос. Прокурор продолжает выкрикивать ругательства и обвинения. Меня начинает трясти, из мышц уходит сила — ноги подкашиваются. Едва сдерживаюсь, чтобы не рухнуть. Хочется горько расплакаться. На мгновение животный страх завладевает мной, и теперь уже хочется зарычать, обложить всех вокруг, наброситься на судью, избить всех обвинителей кулаками, вразумить их. А если не получится переубедить — растерзать в клочья. «Ненавижу всех вас! Всех до единого!» Гнев сменяется бессилием, выученной беспомощностью.

Судья продолжает задавать уточняющие вопросы прокурору.

В какой-то момент уши закладывает, видимо, от напряжения, я теряю нить повествования. Думаю, что я остался один. Всех поймали и давно уже казнили — в противном случае нас всех бы судили вместе. Хотя… мне должно быть всё равно: сестра убита, Раварта казнена, друзья из «Плодородия» расстреляны или посажены в тюрьму, мама, наверное, сошла с ума. Она и без того давно себя забросила. Я один. Один в этом мире. Вокруг лишь океан бездушных лиц, обезумевших глаз. Больше никого нет. Остаётся ли во мне вера хоть во что-то?

Поднимаю голову и вновь смотрю на гордый и стремительный силуэт смелой и чистой душой женщины — защитницы Аридафии. Наверное, такой я бы хотел видеть свою мать: сильной, целеустремлённой, непоколебимой. Верит ли кто-то в нашем мире ещё в таких людей? Должны же быть те, кто откликнется на зов справедливости, порядочности и доброты. На глаза наворачиваются слёзы, они ещё больше размывают очертания символа Аридафии, но я всё равно будто вижу его совершенно ясно.

Затерявшись в своих размышлениях, я не замечаю, как судьи удаляются для совещания, и вскоре возвращаются.

Некоторое время они сидят и перешёптываются, в зале повисает гробовая тишина.

Наконец, председательствующий судья поднимается и зачитывает приговор. В нём долго и нудно перечисляются все события, якобы связанные со мной и приведшие к совершению преступлений. Судья делает паузу, а затем продолжает:

— На основании вышеизложенного, руководствуясь статьёй 1435 Уголовного кодекса Объединённой Аридафии, приговариваю: признать мистера Трэя Коулмана виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями 34, 148, 249, 279, 765, 876, 967, 989, 1245, 1378 УК ОА, и назначить ему наказание в виде смертной казни. Приговор обжалованию и отмене не подлежит.

По залу проносятся вздохи, сперва удивления, а затем восторга. Аплодисменты словно возвращают меня к жизни. Я будто только сейчас по-настоящему осознаю, что только что свершилось.

— Подсудимый, у вас есть последнее публичное слово. Вам предоставляется десять минут, чтобы высказаться в своё оправдание, хотя, — председательствующий судья ухмыляется, — оправдаться у вас вряд ли получится.

По залу прокатывается хохот. Эти люди явно не на моей стороне. Я замечаю, что на меня направлены два сканирующих визуальных телезонда Центрального вещания. Возможно, я даже в прямом эфире.

Я сперва теряюсь, не в силах что-то из себя выдавить, но нужно проглотить обиду и оставить хоть какое-то здравое объяснение. Признательных показаний я им не выдал, а слушать до этого меня здесь не собирались. Набираю воздуха и уверенно произношу:

— Вероятно, для большинства из здесь присутствующих или смотрящих на меня сейчас я лишь очередной преступник, — один из телезондов подлетает чуть ближе ко мне, — безумец, возомнивший о себе бог весть что. Но то, что произошло со мной за последние полгода, полностью изменило моё отношение к жизни в нашей стране. Я вижу, на какие жестокости способна Корпорация и её приспешники. Корпорация сперва сгнила сама, а затем принялась гноить и всю страну. Кто дал право этим людям устанавливать свои законы? Кто позволил людям, для которых цифры чистой прибыли ценнее всех человеческих жизней, распоряжаться будущим Аридафии?

— Мистер Коулман, давайте, пожалуйста, по существу вашего дела, — вмешивается в мою речь одна из судей.

— А я как раз по существу и изъясняюсь. Именно несправедливость, которая утвердилась с приходом корпоратов к власти, безнаказанность корпоративных чиновников, невозможность что-либо изменить и подтолкнули меня к самым решительным действиям. То, что я осуществил, сделал бы на моём месте любой здравомыслящий человек. Я не могу смотреть на мучения своей младшей сестрёнки. Её разъедала страшная аллергия на аквафобины, которые по сей день содержатся почти во всех генномодифицированных продуктах, создаваемых «Плазмидой». Мою сестру мог спасти лишь отказ от потребления этой токсичной еды. Это заставило меня взять то, что по праву принадлежит каждому жителю Аридафии, — семена нативных растительных культур. Я мог спасти свою сестру, но сотрудники службы собственной безопасности президента Рида безжалостно убили мою сестру, внутривенно введя ей яд на моих глазах. И их никто за это не осудил! Никто! Этих подонков так и не осудили!!

По залу проносятся возмущённые вздохи и перешёптывания. Я поворачиваюсь лицом к залу и продолжаю:

— Корпорация объявила войну гражданам Аридафии. Корпорация не является нам другом, она лишь пользуется благами нашей страны, устраняя неугодных людей. Мне пришлось сражаться, чтобы отстоять правду, честь и свободу людей. Рано или поздно вы все пойдёте на фронт. Только, скорее всего, Корпорация заставит вас воевать на своей стороне против своих же граждан. Я хочу верить в то, что моя гибель и гибель многих других, кто боролся за свободу и справедливость, кто боролся за право выбора, где ему жить, чем питаться, как перемещаться, будет не напрасной. Я обращаюсь к народу Аридафии: если в вас осталась хоть капля храбрости, доброты и честности — собирайтесь, выступайте против тиранов, пока они не пришли и не убили ваших детей.

И тут откуда-то из самой глубины зала раздаётся мерзкий выкрик, а потом ещё и ещё, всё тот же:

— Неубедительно! Неубедительно! Неубедительно!

Я узнаю этот голос. Он принадлежит Одаку Йозо из нашего отдела. Никогда бы не подумал, что этот человек будет пытаться осадить меня на судебном процессе. Я уверен, что он не понимает, что творит. Он делает это из-за тотального страха, оцепенения, чтобы выслужиться перед руководством Корпорации. Вот как ведут себя некоторые люди, словно крысы, загнанные в угол клетки.

— Довольно! Заседание окончено! — подрываясь со своего места, вскрикивает председательствующий судья. Его лицо размыто, но я знаю, что оно перекошено злобой и негодованием. Надеюсь, его однажды вывернет от осознания собственной тупости, если хватит на это ума.

Зал гудит, напряжение усиливается, никто не аплодирует. Эти люди, хоть и дрожат за свои хлебные места, всё же не идиоты и понимают, что на самом деле происходит. Но, скорее всего, даже понимание реальной ситуации их так ни к чему и не подтолкнёт. Они так и будут безвольно слушаться чиновников и терпеть всё более сковывающие ограничения.

Меня выводят из здания суда в наручниках, которые вот-вот разрежут кожу до крови. Толпа ревёт: «Казнить, казнить, казнить!»

Мне больно тычут дубинкой в спину, поторапливая. Я поскальзываюсь на лестнице и падаю лицом вниз. Толпа хохочет. А когда меня грубым рывком поднимают, собравшиеся вновь принимаются хором выкрикивать: «Казнить предателя!»

— На полигон? — спрашивает один из полицейских.

— Да, на полигон. Давай живее, чтоб до темноты, а то придётся до завтра откладывать.

Меня заталкивают в кузов огромного бронированного полицейского автомобиля и везут на расстрел. Вот и конец всему.

В кузове пусто и холодно, будто здесь морозильная камера. Это, видимо, для того, чтобы сковать мышцы преступника, иммобилизовать или даже притупить сознание. Я сижу на небольшой металлической рейке. Она здесь заменяет скамейку. Напротив двое полицейских. Через два крохотных окошка едва пробивается вечерний свет. По металлическому кольцу наручника пробегает оранжевый блик. Кто ещё до меня носил эти наручники? Скольких везли в этом страшном кузове? Быть может, недавно в нём везли и Раварту. Меня начинает колотить озноб, дыхание сбивается. Хочется заплакать, горько и злобно. Людская слепота и глупость могут завести в дали невиданной жестокости.

— Что это там впереди? — слышу приглушённый голос водителя, обращённый к полицейским в кабине.

Выстрел, звук битого стекла, ещё выстрел, битое стекло, выстрел, битое стекло, выстрел, стекло.

Машина во что-то врезается, я едва успеваю сгруппироваться, хотя в наручниках это нелегко. Ударяюсь головой о переднюю стенку. Грохот со стороны дверцы кузова, внутри становится темно и дымно.

В кузов запрыгивают двое, свет фонариков слепит. Один из них осторожно берёт меня за локоть и поднимает.

— Давай я, — раздаётся знакомый женский голос, но размытое зрение не даёт мне разглядеть лицо.

— Шелена? — всё ещё не веря своим ушам, спрашиваю я.

— Лучше Луна, мне так привычнее, — она хлопает меня по плечу.

— Ну давай, поднимайся и пошли отсюда! — звучит голос Тода.

Я бросаюсь в объятия к Луне, как только она помогает мне освободиться от наручников, потом обнимаю Тода, попутно объясняя, что у меня ещё не совсем восстановилось зрение.

Тод поднимает меня, накидывает на плечи куртку и водружает на эйрборд, затем пристёгивает к себе, и мы взмываем в воздух.

— Нам нельзя по-другому, все авто сейчас на особом учёте, — поясняет подлетевшая к нам Луна. — Но нам недолго тут лететь.

Сердце бешено колотится от волнения и бури эмоций. Ещё полчаса назад я смирился со скорой смертью, а теперь мчусь вперёд с людьми, изменившими мою жизнь навсегда. Я хочу расспросить Тода о том, где Раварта и что с ней, но решаю оставить этот разговор на потом. Ему не легче, чем мне. Но знать он должен явно больше.

Мы пересекаем шестой периметр, затем седьмой, и подлетаем к одному из старинных особняков Старого города, сохранённого при перепланировке столицы. Здесь некогда размещался музей старинной культуры светловолосых людей, прибывших из других мест. Они были скандинавскими переселенцами или что-то вроде того.

Пару раз я проезжал мимо этого здания, когда догонял на такси уезжающий поезд — не всегда удавалось успеть сесть на Центральном вокзале. Башня из камня, увенчанная то ли крестом, то ли каким-то кораллом, всегда мне казалась вычурной среди сооружений современного Мингалоса. Музей давно закрыт и законсервирован.

Но сегодня мы спокойно проходим по засыпанной снегом лужайке и направляемся прямиком к запасному входу. Приходится зябко ёжиться от холода, обдающего ноги и голову. За несколько месяцев жизни в жарком климате я уже стал забывать про наши зимы — серые и беспросветные даже под экранирующим климатическим куполом столицы.

Когда мы подходим к дверям из тёмного дерева, я ожидаю встретить на входе приветливого Горана, крепко обнять нашего сторожа и похлопать его по уже немолодой спине.

Но сегодня нас никто не встречает — всё тихо и безлюдно. На мой вопросительный взгляд Тод отвечает коротко:

— У старика от нервов не выдержало сердце. Его даже не пытали.

— У него осталась жена. Мы её разыскали, но она почему-то считала, что он давно живёт с другой женщиной, — подключается Луна, когда мы проходим по узкому коридору, ведущему к старинной лестнице.

— А у него была другая женщина? — зачем-то спрашиваю я, хотя понимаю, что это совершенно не моё дело.

Луна пожимает плечами и протискивается вперёд.

— Нет, — недовольно бормочет себе под нос Тод.

«Вот так служишь высокой цели, а твоя собственная жена считает, что ты изменник», — мелькает в голове.

Лестница из тёмного дерева с массивными вычурными перилами упирается в балкон, который ведёт сразу в два помещения. Поднявшись, мы сворачиваем направо, проходя вдоль ограды из резных балясин. За дверью слышны негромкие разговоры. Луна стучит два раза, делает паузу, затем стучит трижды и произносит:

— «Ретенция» на пике.

Дверь открывается, и навстречу выходит чуть полноватая седовласая женщина. Даже сквозь изрядную размытость узнаю в ней Нори.

— Так-так, кто это тут к нам пожаловал? — с лёгкой, чуть ехидной, но всё же доброй улыбкой спрашивает она.

Не сдерживаюсь и бросаюсь к ней в объятия. Она прижимает меня к своей груди и гладит по спине. С тех пор, как я видел её в последний раз, она заметно поправилась. Быть может, что-то с обменом веществ, или она просто заедает стресс. Сейчас она мне напоминает мою собственную бабушку, такую же добрую и принимающую.

Луна и Тод проскальзывают мимо нас. Когда мы разнимаем объятия, я замечаю, как увлажнились глаза Нори. Она не выдерживает и обнимает меня вновь:

— Мальчик мой, сколько ты всё натерпелся. Прости меня, старую дуру.

Слёзы сами катятся по щекам, и я мотаю головой — нет, мол, всё правильно.

Откуда-то издалека доносится топот, и в помещение вбегают Абиг, Алекс и Патрик. Их я бы смог распознать даже в абсолютной темноте.

Я не верю своим глазам и другим органам чувств. Алекс набрасывается на меня и трясёт, не в силах признать во мне Трэя. Я смутно припоминаю, что когда-то он даже обижался на меня, но сейчас это, видимо, куда-то улетучилось.